— Берите его! — воскликнул он. — Тащите его прямиком в сумасшедший дом, потому что он говорит совершенно здравые вещи! Нам таких мазуриков не надо!

И потащили Запальского.

А на премьере Ленина играл Мамалыгов. И так как роли он не знал, ни разу не репетировал, то может быть он даже не из Ленина говорил, а повторял что-нибудь из заблуждений Троцкого. Может быть он так и цитировал ошибки Маха, хлестал из речей ренегата Каутского. Но поскольку Мамалыгов изображал Ленина, то все считали, что все политически верно и что он говорит гениальные вещи. Товарищ Архимайский, сидевший в первом ряду, говорят, даже отбил себе ладони, аплодируя всей этой чуши и дичи.

Запальский же сидит в сумасшедшем доме поныне. Хорошо, хоть в сумасшедшем, могло быть и хуже.

Потерянная молодость

Сейчас Вася Плоткин волосы на себе рвет, кается, но потерянной молодости не вернешь. А начал Вася Плоткин растеривать, разбрасывать свою молодость потому, что его на войне ранили. Ранили, правда, не сильно. Головы ему не оторвало, живот не выпотрошило.

Такого с ним не могло случиться: он служил в глубоком тылу, в ординарцах у генерала.

Пороха ему не пришлось нюхать, но он честно выполнял свой солдатский долг. Драил генеральские сапоги, чистил зубным порошком золоченые пуговицы, привешивал новые ордена к генеральскому кителю и открывал бутылки с водкой.

Так его и ранило.

Кровь он пролил как-раз при взятии Берлина.

Праздновали за Волгой взятие немецкой столицы.

Хлопнул Вася по донышку, бутылка военного производства лопнула, стекло впилось в ладонь. Попробовал Вася пошевелить пальцами: не тут-то было: — инвалид Отечественной войны!

Это ранение так полоснуло по душе Васи Плоткина, что после демобилизации он нацепил все честно заработанные ордена и медали, прикупил на толкучке еще один орден «Красной Звезды» и начал промышлять нищенством. Но с двумя скрюченными пальцами заработок был малый. Публика подавала вяло, как-то даже растерянно, многие вообще впадали в филантропию, делали вид, что не замечают протянутой Васиной руки. Попадались и такие черствосердечные, что стыдили Васю, угощали водкой и уговаривали бросить валять дурака и поступить на работу грузчиком. Вася всегда был крепкого телосложения, почему его и оставили при генерале.

Вообще, вскоре Вася Плоткин плюнул на свои покалеченные пальцы и решил переквалифицироваться на безрукого.

На положении безрукого дело пошло веселее, но какая это была тяжелая работа! Рука, привязанная под гимнастеркой к туловищу, млеет. Свернуть закрутку — одно мученье. Зажечь спичку — и то приходилось ловчиться, ломать голову, как?

Подумал Вася, пораскинул мозгами, осмотрелся, и стал слепым. В материальном отношении дела пошли лучше. Обижаться не приходилось. Публика, она чуткая, она понимает, что слепой не может увидеть родимого лица, ему даже украсть тяжелее, чем зрячему. Подавали щедро. Но все же и работа слепого утомительная, вредная для здоровья. Особенно для глаз вредная. И страшно опасная. Ужасно, как опасная! Можно замечтаться, забыть и попереть через дорогу с закрытыми глазами — тут все может случиться. Инвалидом можно стать. А нищему-калеке без хорошего здоровья тяжеленько приходится.

Короче говоря, слепым Вася проработал всего с год, а потом перешел на припадочного.

Вот тут-то Вася Плоткин, наконец, открыл свой огромный талант. Большим и известным мастером стал!

Бывало, появится где-нибудь в парке, в пивной, на пляже, придет не выполнять свой долг, а с честным намерением отдохнуть, но публика не дает. Начинает толпиться, смотрят, ожидают, кругом разинутые рты. Некоторые нетерпеливые даже с вопросами подходили:

— Василий Иванович, если вы не собираетесь впасть в припадок, то так и скажите заранее. Мы тоже сдельно работаем. Каждая минута дорога.

И ничего не поделаешь, приходилось начинать припадок. Публику нельзя разочаровывать.

Закатит Вася глаза, пустит слюну, бульки разные, упадет и начнет движения всеми конечностями выделывать. Но это была только половина искусства. Вторая половина мастерства демонстрировалась после припадка, когда Вася Плоткин просил жертвовать. Здесь уже была и речь, и жест, и мимика.

— Граждане! Дорогие папаши-мамаши, любимые братцы и милосердные сестрицы! — выкрикивал Вася простуженным от частого лежания на сырой земле фальцетом. — Подайте на несчастное калецтво мое, кто сколько сможет! Не стесняйтесь, давайте, кто рубль, кто трешку, кто пятерку и больше — все будет на пользу болезни моей!..

И граждане охали, вздыхали, но подавали. А если среди зрителей встречался какой-нибудь ловкач, пытавшийся посмотреть даром, то Вася подходил к нему, выпучивал глаза, начинал алчно облизывать губы, пускать первые пузыри, глухо мычать, — и любитель дармовщинки путался. Приходилось и ему раскошеливаться, иначе публика на него обижалась, ругала его. Случалось, и в милицию грозили отвести за невнимание к здоровью припадочного.

Так и прожил Вася Плоткин припадочным более десяти лет. Потолстел. Отпустил животик. Собирался купить «Победу». В последнее время каждым летом на пару месяцев ездил в Крым, в Сочи, после чего, для того чтобы войти в рабочий вид, ему приходилось снимать разными кремами здоровый южный загар. Жизнь шла нормально.

И, вдруг, во время регулярного производственного припадка, к Васе Плоткину подошел милиционер и начал его тревожить. Начал мешать нормально обслуживать публику припадочным зрелищем.

Вася, конечно, лежит на земле, бьется в судорогах, приоткрыл один глаз и шепчет милиционеру:

— Товарищ Филимонов, зачем безобразничать? Если хотите еще на поллитра, так в чем вопрос?..

Но тут случилось совсем непредвиденное. Настолько дикое, что Вася Плоткин подумал — не произошла ли смена родной советской власти? Милиционер потащил его, и притом довольно грубо, прямиком в милицию.

В милиции Вася Плоткин, конечно, дал волю своему возмущению.

— Что же это, — говорит, — за безобразие наблюдается? Почему, — говорит, — спокойно не даете заниматься созидательным трудом инвалиду Отечественной войны?

А дежурный по милиции, знакомый Плоткину капитан, даже, кажется, его кум, вдруг говорит:

— Василий Иванович, вы бросьте мне тут шарики крутить, ломать Ваньку!.. Сейчас кампания по вылавливанию нищих. Всесоюзная кампания!.. Газеты, Василий Иванович, надо было читать! Политикой надо было интересоваться!

Побледнел от такого политического своего невежества Вася Плоткин и просит:

— Братцы милиционеры, отпустите по старой дружбе!

— Нельзя! — вздыхает знакомый капитан, и даже, кажется, кум. — Сам понимаешь, невозможно! Если бы до начала всесоюзной кампании, или через неделю после окончания, — тогда нищенствуй, сколько хочешь! Проси хоть у министра юстиции. А теперь мы должны передать дело прокурору. Раз у нас кампания, так во время кампании строго. Потом все можно…

В общем, ничего не помогло Васе Плоткину. Его судили и, как антиобщественный элемент, направили в Сибирь в ссылку. И работал Вася Плоткин в ссылке на шахте, под землей. И так перепугался он, что в первый раз в жизни с неделю честно поработал — делал вид, что чего-то там носит или складывает.

Через неделю подходит к Васе некий ответственный работник и говорит:

— Молодой человек, я вижу, что вы способны к самоотверженности. Можете ли вы организовать на этом участке среди других гавриков социалистическое соревнование?

Вася Плоткин сразу же ухватился за это предложение, как голодный краб за тюльку.

Подошел он вначале к одному бывшему безрукому и говорит, мол, давай перевыполним план и вызови на социалистическое соревнование безногого Федьку-футболиста. Бывший безрукий разводит этак беспомощно руками и говорит:

— Не могу, не привык вкалывать!..

Ну тут, конечно, Вася Плоткин тряхнул старым искусством. Выпучил глаза, начал алчно облизывать губы, пускать первые пузыри, глухо мычать, и бывший безрукий сдался. Плюнул и говорит:

— На что хочешь, дегенерат ты, соглашаюсь, только уйди!.. Мутит меня от твоего вида!..

Взял с него Вася соцобязательство и пошел к другому, потом к третьему, четвертому.

А через месяц Вася Плоткин превратился из антиобщественного элемента в большого и полезного общественного деятеля. Стал он крупным профсоюзным работником, организатором трудовых достижений и грандиозных социалистических соревнований. Но потерянной молодости все же не вернешь.

Бедный Макар

Макар Петрович Телятников был человеком на редкость скромным и тихим. Когда в конторе «Заготсолома» свивала змеиное гнездо очередная интрига, и бухгалтер Базилевский, слоняясь между столов, сколачивал оплот против Мещанского, или Мещанский, премило улыбнувшись Базилевскому, тут же в двух шагах от него мобилизовал сотрудников на решительный бой, Макар Петрович Телятников всегда оставался в стороне. Не принимал он участия в интригах и когда Базилевский с Мещанским, поклявшись Бог его знает в какой раз в нерушимой дружбе, общими силами тихо старались сжить со света Самцова. Или когда Самцов вдруг из смертельного врага превращался в закадычного приятеля Базилевского и Мещанского, и они втроем плели козни против самого товарища Пападеева, директора конторы «Заготсолома». И даже когда сам товарищ Попадеев, вначале руками Базилевского, Мещанского и Самцова, а потом лично, начинал громко и уверенно добивать кого-нибудь из сотрудников, а весь аппарат конторы поспешно и демонстративно гадил обреченному, Макар Петрович Телятников был единственным, при виде которого жертва могла в самоуспокоение себе сказать, что не все еще на свете подлецы.

И так уж в конторе привыкли к нейтралитету Телятникова, к его бескорыстной и незлобивой натуре, что когда он подходил к столу затравленного и озирающегося волком сотрудника и говорил с ним пару минут о погоде, никто никогда не отводил Макара Петровича в угол и не шептал ему зловеще: «Вы, голубчик, с ума спятили! Пойдите и объясните товарищу Попадееву свой дикий поступок!.. Идите сами, а то во избежание доноса на вас, я пойду и доложу».

И вот однажды, Макар Петрович переиграл, переоценил терпение коллег.

В благоуханный майский день, когда в пропахшей табачным дымом и лежалыми бумагами конторе молоденькие и неопытные мухи охотно лакомились фиолетовой отравой из чернильниц, кому-то из сотрудников пришла в голову мысль устроить коллективную прогулку по реке.

Товарищ Попадаев лично утвердил идею, и когда дело дошло до конкретного обсуждения, как и что сделать, и уже нашлись дамы-любительницы спечь пирожки, приготовить винегрет, селедочку с зеленым луком, Макар Петрович Телятников неожиданно для всех предложил купить в складчину бочонок пива.

— Товарищ Попадеев против спиртного! — строго посмотрел на Телятникова Мещанский. — А я, как председатель месткома, тоже не могу допустить пьянки во время культурной вылазки! Стыдитесь, товарищ!..

— Кто говорит о пьянке? — удивился Телятников. — Я в жизни водки в рот не брал, а вот сейчас мне охота выпить кружку пива. Разве это недопустимо?

Мещанский, пытливо вглядевшись в лица сотрудников и не заметив возражений, кивнул головой. — Хорошо, попросим разрешения у товарища Попадеева купить бочонок пива, но если что произойдет!.. В общем, надо подумать о закусках. Вот если бы еще хороших соленых огурчиков… — и он мечтательно пошевелил пальцами.

О закусках заготсоломовцы позаботились. Через две недели, ранним солнечным утром, компания погрузила на пузатенький старый пароходик разные кулечки, корзины, ящики. Потом, сверх общественного, каждый принес собственную сумочку, тщательно прикрытую чем-нибудь сверху, так что содержимого видно не было. И, наконец, кряхтя от натуги, председатель месткома, Мещанский, самолично вкатил по трапу на палубу бочонок пива средних размеров. Бочонок утвердили на носу парохода.

— Ну, вот, кажется, все! — заключил, отдуваясь, Мещанский. — Все в сборе, только, конечно, этого подлеца Попадеева нет. Он думает, если он директор, так ему можно и опаздывать.

— Плюнуть бы нам на этого дубину Попадеева! — предложил Самцов.

— Подлый человек, подлый… — вставил Базилевский.

Когда к пристани, наконец, подкатила машина с Попадеевым, Мещанский, Самцов и Базилевский опять обменялись фразами, полными сарказма, правда, на этот раз уже не так громко. Но когда сам товарищ Попадеев начал вынимать из машины обширную и тяжелую корзину, маленький и юркий Самцов не выдержал. Оттолкнув стоявшего на пути Базилевского он бросился на берег. Глядя, как Самцов, вытянув от натуги шею и склонившись влево, тащит корзину, высокий, с львиной гордой головой Мещанский, презрительно улыбнулся:

— Позор! Ему больше нельзя подавать руки. Холуй!

— Он всегда был подхалимом, — рассеянно проговорил Базилевский и двинулся навстречу жене директора, женщине пухлой и надменной.

Он любезно поцеловал ей ручку и сразу же подхватил складной стульчик, который она несла.

В то время, когда Базилевский помогал супруге директора, выждав удобный момент, Мещанский легкой походкой подошел к машине и перенял из рук Попадеева щенка неопределенной породы. Щенок лизнул Мещанского в лицо, а Мещанский ответил ему восторженным поцелуем:

— Прелестный песик! Это настоящая немецкая овчарка!..

— По-моему, дворняжка, — ответил директор, помогая выйти из машины мальчику лет семи с парализованными ногами.

— Быть того не может, — продолжал восторгаться Мещанский. — Это настоящая породистая собака. Вас обманули, дорогой Карп Карпыч…

Последним на борт парохода взошел зафрахтованный баянист с поцарапанным носом. Он по-деловому уселся рядом с бочкой и, звучно перебрав басы, вздохнул:

— Так вот что, товарищи, смазать инструмент надо, хрипит…

Собравшиеся вокруг музыканта заготсоломовцы благоразумно прогуливались с носа на корму, и в общем движении никто не заметил или, вернее, постарался не заметить, кто и что дал для смазки инструмента.

Потом баянист, уронив голову на меха, заиграл вальс «Дунайские волны». На носу закружились первые пары, капитан дернул за шнурок свистка, пароход тронулся. Мещанский деловито стал вбивать деревянным молотком трубку помпы в пивную бочку: прогулка началась.

Дальше все шло как по неписанному расписанию, как всегда бывало при любых коллективных прогулках.

Первую кружку пенного пива поднесли Попадееву, и все усердно спели «пей до дна!». Вторую кружку получила супруга директора, и опять хор служебных голосов огласил окрестности не особенно стройным, но очень трогательным «пей до дна!». Затем пиво стало выдаваться всем подряд: женщины пригубливали, деланно морщились; мужчины отходили с кружками в сторонку и, прикрывая один другого, с тихим русалочьим смехом доливали в общественное пиво собственную водку.

Макар Петрович Телятников тоже получил свою кружку, прошел на корму и одиноко уселся на скамеечке, задумчиво глядя на воду. Никто о нем не вспоминал, никто его не тревожил. О нем все забыли, словно и не было на свете такого тихого и скромного человека — Телятникова.

Тем временем, на носу судна, под звуки баяна, отдыхающие развлекались, разбившись на две основные группы.

В центре первой находился товарищ Попадеев. Порядком повеселевший, он рассказывал какой-то совершенно несмешной анекдот, которому не было видно конца. Все окружение терпеливо слушало, и когда рассказчик вдруг в самом неожиданном месте разражался смехом, окружение хохотало тоже, а Мещанский даже вытирал платочком глаза.

В другой группе мадам Попадеева рассказывала о своих болезнях. Говорила она со смаком, часто вздыхала, закатывала глаза к небу: на лицах слушающих дам было написано предельное понимание и сострадание.

Отдельно от взрослых развлекались дети. Девочки и малыши смотрели, не отрываясь, на баяниста, выстроившись прямо перед ним. Несколько более взрослых мальчишек стояли у борта и усиленно плевали в воду.

Из всей детской компании только калека с усталым детским личиком, сидя на парусиновом раскладном стуле, удивленно раскрытыми большими черными глазами, смотрел на плывущие мимо бортов журчащие, отваливающиеся ломтями струи; на спокойную гладь реки с темными зелеными пятнами теней у берегов; на столпившиеся у берега деревья, с редкими ивами, склонившими ветки к самой воде; на далекие, уходящие ковры лугов, полей, окутанных утренней дымкой, с маленькими, как на картинке, недвижимыми коврами и поставленными игрушечными белыми кубиками домов, деревень, переплетенных между собой едва заметными нитями дорог. Для скованного кандалами болезни мальчика открывался новый и прекрасный мир.

Где-то около полудня нетрезвый хор усиленно громко затянул «Вниз по матушке по Волге». Первый из заготсоломовцев уже стоял, перегнувшись за борт, а два других кандидата с особой нежной пьяной заботливостью держали его под руки и предлагали испытанный способ с пальцами. Музыкант блаженно спал около пивной бочки в обнимку с верным баяном, и никто в нем более не нуждался. Базилевский усиленно ухаживал за женой директора и целовал ей по очереди все пальцы. Она деланно сердилась, или хохотала, запрокинув голову. Сам же Попадеев, покачиваясь с носков на каблуки, стоял спиной к хору и, насупив лоб, слушал Мещанского, говорившего, с умиленно поднятыми бровями.

Как раз в этот момент к ним и подошел скорбно улыбающийся Самцов:

— Карп Карпыч, золотце, не подумайте, что я вмешиваюсь в ваши дела, но вы знаете, какой наш Телятников сухой и невежественный человек…

— В чем дело? — с нетрезвой начальственной строгостью спросил Попадеев.

— Пойдемте, — таинственно и многообещающе пригласил Самцов и пошел вперед, показывая дорогу к корме.

На корме парохода сидел Макар Петрович Телятников рядом с мальчиком калекой.

Директор Попадеев, одним движением отослав назад свою свиту, остановился, внимательно прислушиваясь. Он стоял, незамеченный щуплым, с длинной худой шеей стариком бухгалтером и доверчиво положившим черную головку на костлявое старческое плечо мальчиком. И постепенно что-то невиданное раньше никому, мягкое и человеческое появилось на лице Попадеева взамен обыкновенной насупленной или надменно самодовольной мины, как у покорившего город татарского деспота. Виновато улыбаясь, Попадеев медленно тронулся с места, подошел к Телятникову и сел рядом с сыном. Телятников продолжал с увлечением рассказывать.

Мещанский и Самцов, оскорбленные, обиженные, ушли на нос парохода.

— Вот это называется тихоня! — возмущался, потрясая благородными сединами Мещанский. — Подхалим в самом подлом и неприглядном виде, вот кто Телятников.

— Пресмыкающееся животное! — кипятился Самцов. И пока Базилевский целовал уже выше локтя руки пылающей жаром мадам Попадеевой и без особого сопротивления добрался до оголенного плечика, Мещанский и Самцов молча ходили в каюту, выпивали по стакану водки, возвращались к бочке, выпивали по кружке пива и, мрачные, шли обратно в каюту за водкой.

Уж под вечер разразился скандал. Мещанский сцепился с Самцовым. Они долго катались по палубе, но их, наконец, разняли, и они помирились, поцеловались, всплакнули и сообща, без предупреждения и не объясняя причины, начали бить баяниста. На пароходе раздавались крики, надрывно визжали женщины и плакали перепуганные дети.

В наступающих сумерках беспрерывно, как во время бедствия, сигналя, пароход пристал к пристани. Так и окончилась культурная вылазка.

На следующий день, в понедельник, предместкома Мещанский, с подбитым глазом, опухший, прошел мимо стола Телятникова не здороваясь и, сойдясь с Самцовым, громко, так, чтобы все слышали, сказал:

— Товарищ Самцов, мы стали жертвой подлой провокации! Вы думаете, некоторые настаивали на покупке бочонка пива просто так?..

Самцов с разбитой и заклеенной папиросной бумажкой нижней губой, решительно произнес:

— Пора вывести бузотеров на чистую воду!

Потом они оба пошли в кабинет Попадеева, а Базилевский стоял у двери и подслушивал.

А через неделю Попадеев подписал приказ об увольнении Телятникова «по собственному желанию».

В общем, — был Макар Петрович Телятников, и не стало Макара Петровича Телятникова. Бедный Макар, но сам во всем виноват. Нельзя злоупотреблять человеческим терпением.

Духов надо уважать