— Как его зовут?

— Зосима Иринеевич… Кропотов.

— А-а, — протянул купец. — Кропотов? Так бы сразу и сказал. Тебя ведь Егором кличут? Ну вот что, Егор, взять тебя на шхуну я не могу. И весь разговор.

— Отчего не можете? Какая причина?

— Дед вечор[17] у меня был. Объявил тебе полный запрет. Иди-ко домой…

Егор вспыхнул:

— Я уж не маленек! Сам волен свою судьбу решать.

Купец улыбнулся снисходительно.

— И не маленек, да не волен. Надо слушаться деда. Он большую жизнь прожил. Не обижайся, парень, но взять тебя не могу, — хозяин развел руками, посмотрел на Егора сочувственно и поднялся с рундука.

Егор пытался его упросить, но понапрасну. Ему ничего не оставалось, как расстаться со шхуной.

«Когда же дед успел предупредить хозяина „Тамицы“? — думал Егор, сойдя на пристань. — Ну, хитрован! Он, видно, после обеда сюда поехал… Ну, дед, ну, дед! Откудова такая прыть?» — Егору было и смешно и больно: море от него ускользало.

А если попроситься на другое судно? Егор вспомнил о кормщике, которому вчера перевозил кладь, и пошел искать бот. Он стоял не на прежнем месте, а правее. На палубе никого не было. По сходням, которые, видимо, не убирали на ночь, Егор взошел на палубу и, никого не увидев, нарочито громко кашлянул, чтоб услышали. Дверь люка в носу открылась, и на палубу поднялся вчерашний знакомый кормщик.

— А, это ты, парень? Здорово!

Кормщик подошел к борту, справил малую нужду и обернулся.

— Вчера ты говорил, что матрос вам надобен. Возьми меня, — попросил Егор.

— Дак ведь мы за кордон не ходим. В губе[18] барахтаемся…

— Начинать с малого — тоже не худо. Поплаваю с вами, а там поглядим.

Кормщик сказал, отводя взгляд в сторону:

— Понравился ты мне, парень… шибко понравился. Да вот дед твой, Зосима, ни в коем разе не велел брать тебя в команду.

— Он что, все парусники обошел? Всех хозяев и кормщиков уговорил? — в великой досаде выкрикнул Егор, поглядев на кормщика с бота так, будто тот был во всем виноват.

— Не вешай носа, парень. Еще наплаваешься.

— Да возьми ты, возьми-й-! Я сам буду ответ держать перед дедом, — принялся упрашивать Егор.

— Я ему слово дал, — признался кормщик. — А слово мое твердое. Не обижайся…

Егор покинул бот.

Очутившись опять на пристани, он пришел немножко в себя от великой досады и растерянности и осмотрелся. Соловецкие парусники, что грузились вчера, ушли. У стенки стояли две обшарпанные рыбацкие шхуны, насквозь пропахшие треской и селедкой, да однопарусная шняка. С досады Егор сунулся на эти суденышки, но везде получил один ответ:

— Дед не велел. А мы его уважаем, и слово дедово переступить не можем. Плавай, парень, по своей Соломбалке[19]. Там тихо, не укачает…

— Что делать? Куда податься? А что если сходить на Смоляную пристань? Уж там-то дед, наверное, не был…

Егор отправился вверх по реке берегом, к Смольному буяну[20].

Он в расстроенных чувствах быстро шел вдоль берега, уже мало надеясь на то, что ему повезет, и досадуя на моряков, которые его не поняли и не взяли плавать. Конечно же, виноват во всем дед: «Ну-ка, обошел все парусники и закрыл мне дорогу в море… Но разве этим меня удержишь? Что я буду за мужик, если своего не добьюсь?»

Такие мысли всполошно метались в голове паренька, и он все прибавлял ходу, стремясь к задуманной цели.

Город просыпался. На звоннице Рождественской церкви сонный звонарь бухнул в колокол. Баба в пестром сарафане и рыжих бахилах спускалась к реке с корзиной на плече — полоскать белье.

Вот и буян — речная пристань. Сюда, как слышал Егор, парусники приходили грузиться древесной смолой. Ее приплавляли в Архангельск на больших плотах из вельских боров сначала по Ваге, а затем — по Двине.

На невысоком угоре — крытые сараи. Ближе к берегу уложены рядами под открытым небом бочки со смолой. Весь берег заполнен ими. О сваи пристани, о борта двух пузатых морских карбасов с голыми мачтами бились мелкие волны. Под берегом, на отмели — лодки горожан.

Больших парусников у причалов не было видно, и Егор совсем было упал духом, но тут же повеселел, когда поглядел на реку: напротив пристани на порядочном отдалении, на глубине стоял на якоре барк[21].

От него к берегу направлялся шестивесельный вельбот[22] с двумя матросами. Один греб, другой сидел у руля. Вельбот плыл медленно, потому что работал веслами только один человек.

От города к пристани спускались, размахивая руками и громко переговариваясь не по-русски, шестеро моряков. Впереди шел высокий мужчина в плаще и широкополой шляпе, с трубкой в зубах. Он на ходу вынимал трубку изо рта, сплевывал в сторону и опять совал ее в рот. За ним — матросы в форменках и крепких башмаках.

«Иноземцы — подумал Егор. — А что ежели попроситься к ним на корабль? Уж с ними-то наверняка дед не встречался».

Матросы столпились на пристани в нетерпеливом ожидании. Высокий в плаще выбил о каблук пепел из трубки и упрятал ее в карман. Неожиданно все принялись хохотать…

Егор подошел к ним, снял шапку. Высокий, тот, что носил плащ и шляпу, спросил:

— Что хочет сказать рашен юнга?

Егор посмотрел на иноземца. Лицо у него было чуть опухшее, измятое, голос хриплый, точно с похмелья. Оно и было так — с похмелья. Всю ночь матросы провели в увеселительном заведении, отводя душу перед отплытием домой.

— Хочу спросить, не возьмете ли меня к вам на корабль матросом?

Иноземцы переглянулись. Высокий переспросил:

— К нам? Матроз?

— Да, да — закивал Егор.

— Юнга море хотеть?

— Хочу плавать. Вы — англичане? В Англию бы с вами пошел…

— Твой хотеть Инглэнд?[23] — спросил опять моряк в плаще. — Юнга знай паруса? Работай паруса мог?

— Я знаю парусное дело, — сказал Егор.

Англичане, сбившись в круг, стали советоваться, поглядывая на Егора. Он слышал отрывистые фразы и часто повторяемое «кэптэн, кэптэн…»[24] Наконец высокий моряк сказал:

— Вэри вэлл[25].

Один из матросов подошел к Егору и вдруг облапил его своими дюжими ручищами со спины, пытаясь повалить на причал. Матросы захохотали. Егор устоял на ногах, вывернулся и сунул моряку кулаком в живот. Англичанин скорчился и притворно заохал, прижав руки к животу. Остальные опять принялись хохотать, посматривая на Егора уже одобрительно. Матрос выпрямился и похлопал его по плечу. Это было совсем непонятно Егору: «То дерется, то по плечу хлопает, как своего приятеля». Высокий сказал:

— Это испытай твой сила.

— «Ага, испытывают, — крепок ли я, есть ли силенка», — догадался Егор.

— Вэри вэлл! — повторил высокий. — Будем барк ехай вельбот.

Как ни хотелось Егору уйти в море, сердце у него все же екнуло. Он был и рад тому, что наконец-то удалось осуществить задуманное, и к этой радости примешивалась тоска: ведь теперь ему придется расстаться с Архангельском, с Соломбалой, с родными и уйти неизвестно куда не с русскими моряками, а с иноземцами, не зная ни языка, ни обычаев чужой страны… Уйти, может быть, надолго…

Но раздумывать не приходилось. Моряки уже садились в вельбот, подваливший к пристани. Высокий, взяв Егора за локоть, повелительно указал глазами вниз, и Егор легко спрыгнул в шлюпку. Моряк в плаще сел последним и опять стал набивать трубку, а остальные взялись за весла.

Рулевой развернул вельбот носом к кораблю.

«Прощай, Архангельской город, прощайте, дедушко, маменька и Катя!» — с грустью подумал Егор и стал смотреть вперед.

Вскоре вельбот подошел к высокому смоленому борту парусника.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Когда в иностранном порту из-за недостатка матросов в команду брали моряка без вида на жительство и без визы на выезд из страны, то его обычно прятали от глаз таможенников и пограничной стражи где-нибудь в укромном месте на корабле. Прием испытанный и, пожалуй, такой же древний, как история мореплавания. Капитан словно бы играл с таможенниками в кошки-мышки. Он, конечно, знал, что если у него на борту обнаружится человек без роду, без племени, таможенники прикажут высадить его. Прятал человека отнюдь не капитан, а его подчиненные. Так что если уж пограничный надзор нашел бы его, капитан мог бы отговориться: «Знать ничего не знаю, ведать не ведаю», — хотя и все знал и ведал по своей должности.

Таможенные чиновники предполагали, что на корабле мог находиться человек, не являющийся членом экипажа, и старались заглянуть во все потайные места, чтобы его найти. Но это им удавалось редко: почти невозможно обшарить во всех трюмных отсеках каждую лазейку, каждый закуток за грудами ящиков, тюков или бочек. Время для досмотра ограничено, и таможенники, ознакомясь с рейсовыми документами и грузом и не найдя ни посторонних пассажиров, ни контрабанды, покидали корабль, выпив на прощанье с капитаном по рюмке рому или виски. Если, конечно, подозрительного человека не разыскивала полиция. Когда его искали, осмотр велся более тщательно, и в нем участвовали полицейские агенты.

Егор был запретным пассажиром на борту «Пассата», и его, следуя традиции, тоже спрятали подальше от глаз надзора. Боцман — им оказался высокий моряк, который взял его на берегу в вельбот, — упрятал парня в трюм. Там имелся очень узкий лаз, такой узкий, что в него протиснуться можно было с трудом. Лаз вел за тюки в небольшое укромное местечко, где, согнувшись в три погибели, и можно было пересидеть таможенный досмотр.

Егора, предварительно обыскав — нет ли спичек или огнива, — затолкали в этот лаз и загородили его бочонком. Он оказался в кромешной тьме.

«Вот и началось мое плавание», — подумал Егор и пригнул голову к коленям, сидя в неудобном положении в сыром и душном трюме.

Так просидел он около часа, а может, и больше. Наконец бочку, закрывавшую проход, откатили в сторону, в глаза ему плеснул свет керосинового фонаря, и боцман позвал:

— Эй, рашен! Сюда!

«Рашен» вылез из своего убежища и следом за боцманом поднялся по трапу на палубу. Боцман — его звали Дик Пэйли — покровительственно похлопал его по плечу:

— Идем кэптэн.

Вместо плаща и шляпы на боцмане были надеты форменная шкиперская куртка и берет с помпоном. На груди висела на цепочке боцманская дудка, ноги обуты в крепкие ботинки на толстой подошве. Дик Пэйли был чисто выбрит, оживлен и вполне удовлетворен тем, что «Пассат» благополучно миновал таможенный пост.

Корабль уже прошел Двинское устье и выходил в горло Белого моря. Дул несильный, довольно теплый ветер. Паруса были натянуты ровно и хорошо, и от них на палубе казалось светло. Волны плескались в борта барка, и он слегка переваливался с боку на бок.

Егор следом за боцманом шагнул в раскрытую дверь капитанской каюты, споткнувшись с непривычки о высокий комингс.

Капитан только что сделал запись в судовом журнале:

«16 июля 18… в 07 час. по Гринвичу вышли из порта Архангельск. Курс — Лондон. Ход 9 узлов. Ветер — зюйд-вест, 4 балла. Груз — смола в бочках — 150 т, лен в тюках — 20 т…»

Капитан был пожилой, сухощавый, бритый. Волосы с проседью, брови черны, глаза блестели молодым блеском. Морщинистое лицо освежал кружевной воротник рубашки чистейшего голландского полотна. На плечи был накинут сюртук зеленоватого тонкошерстного манчестерского сукна. На этом судне капитан Боб Стронг проплавал больше двенадцати лет. Раньше «Пассат» принадлежал адмиралтейству и нес пограничную дозорную службу в проливе Ла-Манш. Но потом его списали с военной службы, разоружив, и продали по дешевке торговой фирме «Стивенсон энд Компани». Капитан, тоже завершив пограничную службу, стал цивильным судоводителем и плавал теперь уже от компании на своем барке, к которому привык, и собирался плавать на нем до того дня, когда корабль пойдет на слом…

Барк был порядком трепан штормами и ходить по морям ему оставалось недолго. Почти каждый год судно ремонтировали в доках.

В мореплавании наступала эра паровых судов. Уже по всем направлениям начинали бороздить океаны парусно-моторные и паровые корабли. Эпоха парусников кончалась.

Капитан вынул изо рта сигару и, откинувшись на спинку кресла, быстро и цепко оглядел русского парня с головы до ног.

— Почему ты пошел в команду к нам, а не на русский корабль? — спросил он.

— На русский не взяли: команда набрана полностью, — слукавил Егор. Не рассказывать же англичанину об истории с дедом!

— Ты пошел в море искать приключений? — Капитан снисходительно улыбнулся и опять пыхнул сигарой. Дым попал ему в глаза, и он прищурился.

— Я хочу стать настоящим моряком, — твердо сказал Егор.

— Такой ответ мне нравится. — Капитан довольно хорошо говорил по-русски. Он много раз бывал в Архангельске. — Ты еще не плавал?

Егор отрицательно покачал головой.

— Я работал в парусной мастерской.

— Ол райт! Если будет нужно, примешься чинить паруса. А пока служи палубным матросом. На реи тебе еще рано, нет опыта. А впрочем, как придется… Я беру тебя только до Лондона.

Боцману капитан сказал по-английски:

— Отведи русскому койку в кубрике, пусть его кок накормит. И дай ему швабру в руки.

— Есть, сэр! — ответил боцман.

2

«Пассат» был стар, как отплававший свое моряк, что собирается, уйдя на покой, сидеть вечерами у камелька с трубкой в руке и рассказывать домочадцам разные истории из своей жизни. Однако на судне во всем чувствовался морской порядок, все находилось на месте; аккуратно прибрано, подогнано, закреплено. И хотя на высокой волне барк сильно мотало, и он, переваливаясь с боку на бок, поскрипывал всем корпусом, сработан он был на совесть и еще довольно уверенно справлялся с превратностями своей морской судьбы.

Боцман Дик Пэйли, который спозаранку свирепствовал на палубе, подавая сигналы то своей дудкой, то резким голосом, приказал Егору следить за чистотой и порядком да, кроме того, помогать коку на камбузе. С утра паренек брался за швабру и ведро и не расставался с ними весь день. Он черпал ведром забортную воду, обливал ею палубный настил и драил его до блеска, пока боцман, пройдя мимо, не кивал и не говорил свое «вэри вэлл».

Потом Егор бежал на камбуз, приносил из топливного бункера кардифский уголь для плиты, выливал помои, помогал подавать обед.

Такая «черная» работа, конечно, была Егору не по душе, ему бы хотелось на мачты, однако возражать против нее не приходилось, и он жил по пословице: «Назвался груздем — полезай в кузов».

Нельзя сказать, чтобы английские матросы плохо относились к Егору. Никто не обижал его ни словом, ни зуботычиной, как водилось в те времена на флотах. Повода к тому Егор не давал, был прилежен и аккуратен.

Моряки, кажется, приняли его в свою семью, он ел за общим столом солонину и галеты, пил жидкий кофе, спал в помещении для команды в подвесной койке, видя тревожные сны, навеянные тоской по дому. Но так как он в море пошел впервые и многого из моряцкой науки не знал, да к тому же не понимал по-аглийски, — он чувствовал себя здесь не очень уверенно.

В команде было около двух десятков матросов. Большинство их работали с парусами. Это были опытные морские скитальцы, нанявшиеся по договору в «Стивенсон энд Компани» в разное время: одни плавали на «Пассате» несколько лет, другие ступили на его борт только впервые во время стоянки в Лондоне. Егору хотелось познакомиться с ними поближе.

Рядом с койкой Егора была койка Энди, моряка, который на Смольном буяне помял Егору бока, испытывая его силу. Сначала Егор побаивался Энди, но вскоре убедился, что этот англичанин — хороший малый и опасаться его не стоит. Там на пристани он только пошутил.