Помоги проекту - поделись книгой:
– Тебе лучше скрыться из города, – посоветовал друг. – Этой же ночью.
Дробное клацанье подкованых сапог, доносившееся с улиц, явственно свидетельствовало, что бельгийцы его ищут. Механики затаились в темноте, и вооруженные винтовками патрульные их не заметили. Ахен – город маленький, и у всех у них наверняка уже имеется ориентировка с приметами Руди. Голубой костюм на нем хоть и поношенный, но явно дороговатый для простого автомеханика. Ростом под метр восемьдесят, Руди еще и сложением отличался приметным – косая сажень в плечах, а талия тонкая, – и лицо имел запоминающееся – высокий лоб под гладко зачесанными назад волосами, глаза черные, как уголь, нос короткий, челюсть квадратная.[60]
Руди с малолетства отличался неуемным аппетитом к поиску приключений себе на голову. Воспитал он его в себе еще в старом семейном доме в Ремагене, где его родители держали гостиницу «Фюрстенберг» на берегу Рейна. Он еще из коротких штанишек не вырос, а уже славился на всю округу как «король Рейнской долины по части скандалов», и это было вполне достойное прозвище для мальчика благородных, но не немецких, а старинных итальянских кровей, откуда, собственно, и диковинная для Германии фамилия Караччола. Во время Первой мировой вой ны четырнадцатилетний Руди лишился отца, а мать Матильда после этого оказалась настолько занята управлением семейной гостиницы, что ей было не до обуздания бунтарской натуры сына. На лифте с ручным управлением он гонял по шахте так, будто это вертикальный трек. Одолжив у постояльца Mercedes, Руди так лихо промчался по набережной, сползши пониже, чтобы топить педаль газа в пол после каждого переключения передачи, и толком не видя дороги из-за высоковато расположенного среза приборной панели, что не убился сам и никого не задавил просто-таки каким-то чудом. Кроме того, он организовал подпольную торговлю левым вином и узурпировал принадлежащую отелю яхту, самолично установив монополию на платную переправу постояльцев через Рейн. Мать стоически относила все эти инциденты на счет разгулявшегося в Руди неуемного духа юности и, как могла, заминала и сглаживала их зачастую весьма бурные последствия.
Большинство его выходок и причуд, включая тайную подписку от имени и за счет отеля на горы автомобильных журналов и каталогов, были так или иначе завязаны на одну общую тему – премудрости покорения запредельных скоростей. Ведь переходный возраст у Руди как раз пришелся на эру блистательных рекордов скорости Blitzen Benz и победы его соотечественника Кристиана Лаутеншлагера над самим Жоржем Буайо на Гран-при Франции 1914 года прямо накануне вой ны. Так что, автомобили для него так и будут всю жизнь идти на первом месте – и с большим отрывом от унылых занятий наподобие учебы или управления гостиницей. Все попытки матери его перевоспитать понимания у Руди не встретили, и железный дух его оставался несломленным.
Семья посчитала, что он пообтешется, если ему придется зарабатывать себе на жизнь тяжелым трудом. Найти работу в ту пору было непросто, но родным удалось трудоустроить Руди, правда вдали от дома – на автозавод Fafnir, – а это не просто подлило масла в огонь его страстного увлечения, но и открыло ему дорогу к участию в гонках. Выступая за заводскую команду Fafnir, Руди обнаружил, что скорость действует на него умиротворяюще: чем быстрее он едет, тем легче и спокойнее у него на душе. И он стал изыскивать пути к такому же умиротворению во всех без исключения аспектах своей жизни.[61]
Побег из Ахена Руди совершил на мотоцикле, ревом которого и перебудил всю семью, вернувшись в Ремаген глубоко за полночь. За непредвиденно ранним завтраком мать спросила: «Опять какую-то глупость учудил, мальчик мой?»
Поскольку семейная гостиница также находилась в оккупированной Рейнской области, оставлять Руди дома было бы серьезным риском для всей семьи. На дорогу мать вручила ему 60 000 марок, а сестра Герта – визитку, полученную ею от случайного попутчика по поезду, на которой значилось: «С. Т. Ратман, фабрикант, Дрезден». Дрезден же далеко на востоке и вне зоны оккупации, а фабриканту Ратману, возможно, требуется опытный автомеханик.
Руди отбыл на восток первым же поездом.
Надежды он питал самые радужные, но они развеялись сразу же за порогом тускло-серой съемной квартиры фабриканта. Теодор Ратман не имел ни малейшего отношения к автомобилям; этот средних лет господин владел фабрикой деревянных кукол. Однако, когда Руди поведал герру Ратману о своих амбициозных планах стать автогонщиком, тот проявил неожиданное участие и помог Руди устроиться продавцом в автосалон, а также пообещал разузнать и насчет гонок. Автодилера из Руди не вышло, – за два месяца он продал всего одну машину, – а выданные ему матерью деньги, тем временем, иссякли. Тем не менее, все его помыслы по-прежнему были только о гонках. Ратман со своими дрезденскими друзьями взяли ему вскладчину напрокат маленький шустрый родстер и помогли заявиться на воскресную гонку на местном стадионе. Выкатив ему за победу бочку пива, они представили Руди директору завода Daimler-Motoren-Gesellschaf (DMG) по фамилии Херцинг. А завод DMG как раз и выпускал тогда гоночные «Мерседесы» (дело было еще до слияния DMG с Benz & Cie., произошедшего в 1926 году). Так судьба вручила Руди очередной подарок.
И в том же 1923 году Руди вступил на грязный двор между двумя громоздкими цехами под закопченным сажей остеклением. Моросящий дождь лишь сгущал запахи разогретого машинного масла и свариваемого металла. Руди впечатлили брызги искр по ту сторону широких сдвижных ворот и барабанный бой тяжелых прессов. Итак, он прибыл в Унтертюркхайм, эпицентр заводов Daimler, тянущихся вдоль реки Нек-кар на северо-востоке Штутгарта.
Встретивший Руди юный клерк подвел его к большому деревянному сараю. За воротами стояло оголенное шасси гоночного авто – без кузова, а лишь четыре колеса и пара грубо обтесанных деревянных сидений. У Руди даже сердце екнуло. Сколько же сил он вложил тогда в уговоры в кабинете директора Херцинга, – и вот он, его шанс проявить себя в роли тест-пилота команды Mercedes.
Из сарая вразвалку вышел некто в синем комбинезоне. Оказалось, что это Кристиан Вернер. В свои тридцать два года он считался уже матерым автогонщиком и относился к старой гвардии заводской команды. Он окинул Руди угрюмым, скучающим взглядом и жестом предложил ему занять место за рулем, а сам уселся рядом.
Руди выехал за ворота завода. Вернер отрывисто командовал: «Лево. Право. Прямо. Туда. Сюда». За полчаса Руди показал все свое искусство вождения на склонах холмов, тянущихся вдоль Неккара. Прямые проходил как можно быстрее, повороты впритирку. Припустивший ливень заливал открытую кабину, брызги из-под задних колес тянулись за ними дугообразным шлейфом.
Наконец Вернер указал рукой в сторону въезда на завод. Руди зарулил обратно к сараю.
– Бог в помощь, – сказал Вернер, высадившись, и направился внутрь.
– Ну так как вам? – окликнул его Руди вдогонку.
– Об этом я наверх доложу, – бросил Вернер и растворился в сумрачной глубине.
Прошли, казалось, часы, прежде чем Херцинг вызвал Руди в уже знакомый тому кабинет и предложил ему место в отделе продаж.
– Но мне же хочется быть гонщиком…
– Ты что, дурак?! – отрезал Херцинг. – Гонки – не профессия. Сначала поработай у нас, а потом, возможно, и придет твое время погоняться вволю.
Вернувшись в Дрезден, Руди приступил к работе в шоуруме Mercedes. Расположенное на людной и модной улице заведение служило хорошей приманкой для потенциальных покупателей, но Руди там не продал ни единой машины. Бо́льшую часть времени там он проводил за разглядыванием молодых красоток у гостиницы «Европейская» на противоположном от автосалона углу перекрестка. Особенно ему приглянулась одна красавица – черноглазая, с короткой стрижкой и безупречно гладкой кожей. Она часто останавливалась в этом отеле и всегда в одном и том же номере на втором этаже, где она, бывало, стояла у окна, любуясь на проезжающие автомобили.
Руди несколько раз встречался с нею беглым взглядом, а однажды они даже обменялись улыбками, но красавица эта крайне редко бывала в одиночестве. Руди удалось выведать у консьержа, что зовут постоялицу Шарлотта Лиман, но все зовут ее просто Шарли. Она дочь известного берлинского ресторатора и замужем за его шеф-поваром. Факт ее замужества пыла Руди не остудил. Однажды вечером он отправился в «Европейскую» на танцы, зная, что Шарли в городе и явно там будет. Приглашая ее на танец, он ожидал очередного медленного фокстрота, но оркестр вдруг переключился на танго, и Руди даже затрясло от нежданной тесной близости к ее телу.
– Не слишком-то вы разговорчивы, – заметила она.
– Вам бы лучше на меня как-нибудь в деле, во время гонки, посмотреть, – выдавил из себя Руди пересохшими губами.
– Зачем?
– Тогда бы вы поимели ко мне побольше уважения.
Шарли только поцокала языком, – на том в первый раз и разошлись.
Едва устроившись на работу в салон Mercedes, Руди принялся выпрашивать у начальства хоть какую-нибудь машину для участия в любых, пусть даже самых занюханных гонках. Наконец ему – так и быть – дали возможность выступить на местном соревновании в туристическом классе. Победа открыла ему больше возможностей и перспектив доступа ко все более быстрым авто. В перерывах между маетой в автосалоне в выглаженном костюме и накрахмаленной белой рубашке он стал все чаще выезжать с командой Mercedes на второстепенные гонки, пока ее лидеры – Кристиан Вернер и Отто Мерц – состязались на Гран-при.
По большей части в команде на Руди продолжали смотреть, как на простого наемного шофера-механика, доверяя управлять лишь трейлерами да шасси без кузова. Но зато он как следует присмотрелся к тому, как работают «великие», познакомился с техническим директором компании Фердинандом Порше и был допущен к застольям после гонок. Большую часть времени на выездах он проводил в обществе Альфреда Нойбауэра, австрийского гонщика несколькими годами старше его самого, с которым они теперь делили обязанности и гостиничные номера.
Параллельно Руди все ближе сходился с Шарли. В браке она была несчастлива, а тут с первого же танго просто поняла, что они с Руди – пара. И подала на развод. В следующем сезоне Руди одержал еще несколько побед и вроде бы завоевал доверие руководства Mercedes. Но сам он был недоволен. Ему хотелось выступать на самых быстрых машинах на величайших в мире подмостках Гран-при – серии гонок, дебютировавшей в 1906 году и двигавшей развитие автомобилестроения через спорт.
Идея самодвижущейся повозки издавна будоражила умы изобретателей и ученых. Леонардо да Винчи оставил после себя кое-какие эскизы, Исаак Ньютон тоже. В XVI веке на дорогах в окрестностях Амстердама можно было увидеть безлошадные колесные парусники.[62] В 1770 году французский военный инженер Николя-Жозеф Куньо построил трехколесный паромобиль для буксировки артиллерийских орудий. Еще через шестьдесят лет на дороги Англии выехал первый пассажирский экипаж на паровой тяге, развивавший скорость до 20 км/ч при условии достаточного усердия мальчика-кочегара. Фермеры перегораживали дороги завалами из деревьев, чтобы чертово изобретение не распугивало пасущийся скот.
Все изменилось до неузнаваемости с появлением четырехтактного двигателя внутреннего сгорания. У этого изобретения много отцов, но первый по-настоящему рабочий мотор смастерили и в 1876 году запатентовали немцы Готтлиб Даймлер и Николаус Отто, подарившие миру этот компактный и легковесный механический преобразователь тепловой энергии в кинетическую. В 1886 году их соотечественник Карл Бенц запатентовал самоходный экипаж, работающий на бензине. Три колеса, одноцилиндровый мотор с водяным охлаждением, трубчатая рама, тормоза и сиденья. Так и появился на свет автомобиль.[63]
По всей Европе и США подобно траве после весеннего дождя вдруг выросли десятки автомобильных производств. Продукция их на первых порах изяществом не отличалась. Строили авто по принципу «кто во что горазд». Водителю предлагалось восседать спереди на козлах и рулить при помощи рычага, наклоняя его влево-вправо. Мотор помещали в высокий прямоугольный короб. Колеса с деревянными спицами и шинами из литой резины были унаследованы от пушечных лафетов. Рычаг тормоза прижимал деревянные колодки к резиновым шинам. Пешеходов распугивали медным клаксоном с грушей. Вместо фар – керосиновые лампы.
Двигатели стали делать двухцилиндровыми, потом четырех-, шести– и более. Выросли и скорости. Литые шины сменились пневматическими, появились и рулевые колеса, – хотя поначалу они больше напоминали корабельные штурвалы своей громоздкостью. На смену деревянным колодкам пришли барабанные тормоза. Открытые экипажи делались все приземистее и длиннее. Для подкачки ручными насосами топлива и смазки в зверски рычащие, пыхтящие и плюющиеся двигатели требовались бортмеханики.
Вождение первых автомобилей было занятием не из разряда прогулочных. От шофера требовались физическая сила, кураж, а главное – выносливость и стойкость к «кипящему жару ниже пояса и ледяной стуже выше пояса».[64]
Президент Франции Феликс Фор ехидно заметил на одной из автомобильных выставок той ранней поры: «Машины ваши мало того, что уродливы, так еще и зловонны».[65] Невзирая на все, автомобили будоражили воображение публики, а с началом состязаний в формате междугородних автопробегов их популярность сделалась повсеместной. Эти представления собирали сотни тысяч зрителей. Сначала Париж – Руан. Затем Париж – Бордо, Марсель, Берлин – и далее везде. Перед каждым стартом люди толпились в предрассветном сумраке вокруг авто всевозможных форм, размеров и марок – De Dion, Panhard, Daimler Phoenix, Peugeot, Delahaye, Benz… Водители в тяжелых кожанках, очках размером с маску ныряльщика и толстых кожаных перчатках, чтобы не сбивать ладони в кровь о неподатливые шершавые рули этих дремлющих до поры тварей. Затем следовало лаконичное объявление устроителя навроде: «Итак, мы в Париже; Берлин – в той стороне. Задача – прибыть туда раньше других. Поехали!» – и гонка начиналась.
Дорожных знаков и указателей не было; вместо заправочных станций – редкие склады горючего, которые надо было еще поискать; приличных дорожных карт не было и в помине. Гонщики мчались в клубах бурой пыли по грунтовым проселкам, ориентируясь в лучшем случае по телеграфным столбам. Лопнувшую резину срезали с ободов ножами, как кожуру с апельсина. На ночь машины оставляли в загонах для скота, а хоть немного выспаться в придорожной гостинице или на постоялом дворе промасленным насквозь водителям удавалось лишь в тех редких случаях, когда их машины не требовали ремонта. Один автогонщик той эпохи ухитрился починить сломанное шасси с помощью запчастей, добытых посредством разборки платяного шкафа у себя в гостиничном номере.[66]
Конкуренция подливала масла в огонь инноваций. Большим прорывом стала новая модель, построенная на рубеже веков компанией Daimler по проекту Вильгельма Майбаха, заказанному Эмилем Еллинеком, представителем компании в Ницце. Имя дочери последнего – Мерседес – и получила новая автомашина, появление которой стало шагом вперед во всех без исключения компонентах конструкции легковых авто – от кпд двигателя до подвески шасси, рулевого управления и тормозов. Развивая скорость свыше 80 км/ч, эта машина не знала себе равных. Вильгельм Вернер, первый севший за руль Mercedes, с легкостью обошел всех на первом же серьезном соревновании – гонке в гору до Ла-Тюрби 1901 года.[67]
Год от года машины становились все мощнее и быстрее, а автогонки – все более многочисленными и популярными. И смертельно опасными. Под утро 24 мая 1903 года автомобили (в количестве 221) промчались по окруженным зрителями пыльным дорогам Версаля и отправились в автопробег Париж – Мадрид. Были среди них и настоящие мастодонты с одиннадцатилитровыми двигателями, способные разгоняться на прямых до 145 км/ч, но при этом ни рулевое управление, ни тормоза с подобными скоростями просто не справлялись.
Одна машина перевернулась и загорелась; другая врезалась в каменную кладку и взорвалась; третья – с заклинившим рулем – в дерево. После полудня счет тяжелых аварий и погибших в них водителей, механиков и зрителей пошел на второй десяток, а количество травмированных и вовсе не поддавалось учету.[68]
Казалось бы, катастрофический урожай жертв должен был лишь укрепить в массовом сознании представление об автогонщиках как о сборище безумцев самых разных сортов: эксцентричных инженеров, богатых искателей острых ощущений, наемных профи, предпринимателей, гонявшихся ради рекламы. Однако же эта случившаяся на заре автоспорта трагедия дала совершенно иной эффект и овеяла автогонщиков ореолом героизма. «Автогонки – явление уникальное, – писал по этому поводу корреспондент
Сами гонщики считали себя частью авангарда покорителей стихии скорости. Риск смерти – высочайшая цена, но она сторицей окупается лихорадочным восторгом балансирования на грани возможного, сливающимся в стремительный мутный поток пейзажем и рокотом двигателя в такт с биением сердца.
Трагедия, однако, побудила устроителей, прежде всего, естественно, влиятельнейший Автомобильный клуб Франции (ACF), отказаться от проведения гоночных автопробегов по дорогам общего пользования в пользу регламентированных гонок по специально оборудованным замкнутым трассам с техническими ограничениями, накладываемыми на машины участников. В 1906 году ACF собрала участников на гонку по огороженной частоколом треугольной трассе длиной 103 км, проложенной в окрестностях Ле-Мана. К двухдневным соревнованиям, в ходе которых гонщикам предстояло совершить по ней двенадцать кругов, допускались машины весом не более одной тонны.
Под стоявшим оба дня адским пеклом, от которого плавилась резина, победил венгр Ференц Сис на Renault, опередивший 31 соперника и показавший среднюю скорость 101 км/ч. Помимо кубка и 45 000 франков призовых наградой ему стало звание победителя первой в истории автогонки серии Гран-при – Гран-при Франции 1906 года. Впоследствии слава Сиса, естественно, потускнеет на фоне величайших достижений Руди Караччолы и ему подобных.[70]
В пятницу 9 июля 1926 года под проливным дождем Руди остановил свой Mercedes в южном развороте трассы АФУС под Берлином. Только что на его глазах произошло страшное столкновение двух участников тренировочного заезда перед предстоящим в воскресенье первым в истории Гран-при Германии. От вида исковерканных обломков его била нервная дрожь, пока он выбирался из кабины на подмогу обслуге. Санитары грузили в скорую носилки с итальянским гонщиком Луиджи Плате́. Его бортмеханик Энрико Пироли остался неподвижно лежать на земле распростертым навзничь и со все еще широко открытыми глазами. Дождь барабанил по бездыханному телу итальянца и будто слезами стекал по его щекам. Руди в ужасе взирал, не в силах поверить в увиденное, на первый в своей жизни труп, пока санитар не накрыл тело Пироли простыней, оставив торчать из-под нее лишь белые полотняные туфли погибшего механика.
Дальнейшие тестовые заезды отменили, и Руди вернулся в свой берлинский отель. Образ торчащих из-под простыни заляпанных грязью белых туфель так и продолжал его преследовать.
Месяцем ранее Руди обратился с предложением к Максу Зайлеру, бывшему гонщику, возглавлявшему гоночный отдел Mercedes-Benz. Заводскую команду отправили в Испанию готовиться к предстоящим там Гран-при[71], манкировав участием в первом Гран-при Германии, поскольку компания хотела лицом продемонстрировать свой товар на перспективном экспортном рынке. Руди увидел в этом свой шанс и сказал Зайлеру, что хотел бы представлять Mercedes на АФУСе.
После двухчасовых уговоров Зайлер капитулировал, хотя и не безоговорочно. Машину и техников он Руди пообещал, но лишь на условии, что Караччола заявится на участие в качестве независимого гонщика. Он не смел рисковать репутацией компании, если не проверенный в боях спортсмен покажет посредственный результат под вывеской официальной заводской команды Mercedes. На тех же условиях была выделена машина для участия в Гран-при Германии и Адольфу Розенбергеру, другому многообещающему молодому гонщику. Технический директор Фердинанд Порше выкатил обоим гонщикам по машине с одинаковыми – мощными, но капризными – восьмицилиндровыми рядными двигателями. Как писал один ценитель марки Mercedes, эта модель была будто специально разработана «в трепетной надежде на то, что гонщику окажется по плечу сверхзадача с нею совладать».[72]
В воскресенье днем Гран-при Германии стартовало под черными обложными тучами. Руди напряженно ожидал отмашки на линии старта[73]. Слева от него сидел наизготовку молоденький механик Ойген Зальцер. На стартовом поле тесно скучились без малого сорок машин. Тренировочные заезды по трассе АФУС у Руди не задались; хуже того – его до сих пор наваждением преследовал образ покойного Пироли. И Розенбергер, и многие другие показывали там время на круге намного лучше, чем у него. За мгновения до старта Руди еще раз попытался отыскать на трибунах лицо Шарли в надежде встретиться с нею взглядом, но тщетно, – о на затерялась в толпе.
И вот стартер дал резкую отмашку флагом, и хлопок его тут же потонул в громе взревевших двигателей.
Один лишь Mercedes Руди выпал из всеобщей какофонии: капризный мотор заглох.
– Бегом марш! – рявкнул Руди Зальцеру, глядя вслед уносящейся вперед кавалькаде. – Давай толкача!
Зальцер выпрыгнул из кокпита и налег на Mercedes сзади. Руди отпустил сцепление, и мотор ожил. Зальцер сиганул обратно внутрь, – и Руди рванул вперед. Так соперники со старта получили фору в минуту с лишним.
И вот Руди мчится по девятикилометровой прямой на 160 км/ч меж двух стен из сливающихся сосен к крутому развороту южной петли.
– Бога ради, сбавь газ! – кричит едва не вываливающийся за борт Зальцер.[74]
Руди с ревом вылетает из виража и еще больше ускоряется на параллельной обратной прямой. Между двумя прямыми – лишь узкая полоска разделительного газона без отбойников. Мысленно он уже смирился с поражением, но гонку твердо намерен продолжать. В наклонном вираже 180-градусной северной петли, образующей ушко иглы этой трассы, Руди отчаянно бьется за то, чтобы отыграть фору.
К третьему кругу он уже в середине пелотона. И на этом кругу легкая морось вдруг переходит в бурный ливень, и он мгновенно оказывается промокшим до нитки и в условиях практически нулевой видимости. Он почти не снижает темпа и мчится дальше, вздымая колесами плюмаж брызг с покрытого маслянистой жижей асфальта.
Машины соперников начали выбывать из гонки одна за другой.
При входе в северную петлю в конце седьмого круга Руди боковым зрением примечает на ее внешней части другой белый Mercedes среди обломков разнесенной в щепки будки хронометристов. Розенбергер не справился с управлением. Итог: двое погибших и один тяжелораненый среди официальных лиц; пилот и механик Mercedes отправлены в реанимацию.
На пит-стопе для дозаправки и замены заплеванной маслом свечи Руди первым делом поинтересовался у Порше состоянием своих товарищей по команде. «Пустяки, легко отделались», – солгал технический директор.
В гонку Руди, тем не менее, вернулся напуганным. Проходя круг за кругом чуть ли не на автопилоте, он потерял им счет. Ливень продолжался. На встречной прямой титулованный француз Жан Шассань потерял управление, и его Talbot, стрелой перелетев через разделительный газон и промелькнув перед глазами у Руди, мощным тараном врезался в ряды зрителей.
Соседкой Шарли по главной трибуне была как раз жена Шассаня. Узнав из объявления по автодрому, что разбился именно ее муж, она смертельно побледнела и беззвучно зарыдала. Ошеломленная этой сценой Шарли покинула трибуну.
Руди же продолжал движение вперед сквозь грозу. Обходя машину за машиной, он понятия не имел о своей текущей позиции в гонке. В те годы никакой связи между пит-лейном и гонщиками не было. Даже в появившихся перерывах между зарядами дождя он никак не мог определить, на каком месте идет. Он просто продирался сквозь пелену нервного перенапряжения и физического измождения, подгоняемый криками Зальцера «быстрее!» на прямых между ловкими заходами в скользкие виражи.
Наконец по завершении дистанции в двадцать кругов и 392 километра на исходе третьего часа гонки Руди увидел отмашку финишного флага, остановился и сдернул защитные очки. Он был без понятия, на каком месте финишировал. Ноги начали судорожно трястись, оказавшись не занятыми педалями сцепления, тормоза или газа. Вокруг столпился народ, возвещая: «Руди, с победой!» – И, даже увидев, как его пышущий па́ром капот осыпают цветами, он все еще не верил своим глазам и ушам. Он выиграл свой первый Гран-при, а в довесок к нему – прозвище «Мастер дождя»[75].[76]
Позже, уже́ по возвращении в отель, Шарли спросила его, действительно ли он чувствовал, что должен продолжать гонку. Ведь это было очень, слишком, даже чрезмерно опасно.
– Да, должен, – ответил Руди.
Через четыре года после того, как он прослыл «Мастером дождя», Руди сидел за завтраком в своем горном шале в швейцарском городке Ароза и с удивлением рассматривал доставленное ему с утренней почтой письмо. На официальном бланке с эмблемой Mercedes-Benz – трехконечной звездой в лавровом венце – ему пришло датированное ноябрем 1930 года уведомление. Ежегодно поздней осенью ведущие заводские команды набирали себе гонщиков на следующий сезон – делали предложения, договаривались об условиях контракта. После первой своей победы на АФУСе Руди сразу же взлетел к вершинам признания и стал считаться одним из лучших асов Европы – и небезосновательно, свидетельством чему полная витрина кубков и медалей в его шале. Он знаменит, богат, уверен в себе, – и у него не было ни малейших сомнений, что ему предложат такие условия нового контракта, которые позволят ему безбедно провести идиллическую зиму в Швейцарии.
И вдруг выясняется, что отныне он – безработный. В уведомлении за подписью Вильгельма Кисселя, гендиректора Daimler-Benz, сообщалось, что в связи с экономическим кризисом Mercedes уходит из автогонок и не может предложить ему продление контракта. Проще говоря, автоспорт стал компании не по карману.
Постигший Уолл-стрит годом ранее крах вызвал экономическое и политическое цунами, обрушившееся и на самые далекие от берегов США страны. Едва оправившаяся от изнурительной послевоенной гиперинфляции Германия пострадала от него с особой жестокостью. Разорение банков вызвало панику на финансовом рынке и обвальное падение производства. Иссякли поступления от экспорта. Банкротилось и закрывалось буквально все – розничные магазины и фермерские хозяйства, заводы и фабрики, государственные и муниципальные учреждения. Последовал всплеск самоубийств. Открывшиеся было пункты раздачи голодающим бесплатной похлебки – и те вскоре остались без продовольственного снабжения и были свернуты. Отчаявшиеся горожане стали даже возвращаться к натуральному хозяйству – кто-то разводил дома кроликов, кто-то пытался разбить убогий огород под окнами.
Убаюканный своими успехами на гоночном поприще и семейным благополучием Руди до сей поры последствий кризиса лично на себе не ощущал. В сопровождении Шарли – теперь уже официальной своей супруги – он отправился в Штутгарт увещевать руководство Daimler-Benz в надежде, что ему достанет дара убеждения, чтобы заставить их изменить решение.
Высокий и подтянутый, с аккуратными усиками сорокапятилетний Вильгельм Киссель принял его в своем кабинете один. До слияния с Daimler он всю жизнь проработал в Benz & Cie., а в 1926 году получил назначение на пост гендиректора объединенной компании и уверенно повел ее к новым высотам, используя для этого всю меру отпущенного ему таланта, самыми яркими гранями которого были наметанный глаз счетовода и умение лавировать среди политических ветров, – но не против бури Великой депрессии.
Какие бы аргументы Руди ни выдвигал, Киссель отметал их, шарманкой повторяя причины, по которым участие в гонках отныне непозволительная роскошь: продажи на внутреннем рынке обрушились; экспортный рынок мертв; половина рабочих уволена; в итоге одни убытки.
Руди в подавленном настроении отправился к Альфреду Нойбауэру, вместе с Шарли ожидавшего его возвращения от Кисселя в своем кабинете с битком забитыми канцелярскими шкафами. Будучи всего на восемь лет старше Руди, Нойбауэр однако относился к нему по-отечески. Его недаром прозвали «Фальстафом наших дней». Крупный и упитанный, с одутловатым мясистым лицом, он обожал застолья, любил и умел очаровывать и раззадоривать людей и всячески перед ними красоваться. Бывал порою и тщеславен сверх меры. Но на этом сходства с шекспировским персонажем, в общем-то, и заканчивались.
В середине 1920-х годов после одной горной гонки в Австрии, где молодые товарищи по команде, включая новичка Руди Караччолу, обдали его пылью из-под колес и ушли далеко вперед, Нойбауэр понял, что пора менять профессию. Даже собственная невеста Ханси сказала ему без обиняков: «Все бы хорошо, Фред, вот только другие ехали как сумасшедшие, а ты… как ночной патрульный».[77]
Нойбауэр и в лучшие годы брал свое за счет тактики, а не скорости. Еще он был мастером по части собранности и организованности, ухитряясь держать в своей слоновьей памяти мельчайшие особенности всех трасс и гонщиков, вплоть до среднего времени каждого на круге, и характеристики каждой машины были ему известны от и до. И после унизительного поражения в той горной гонке он сменил шоферские очки и комбинезон на плащ и гирлянду секундомеров – и стал менеджером гоночной команды. Эту роль он преобразил до неузнаваемости, внедрив, в частности, систему флаговой сигнализации и табло в виде досок с мелом для информирования гонщиков об их позиции относительно соперников, числе оставшихся кругов и предстоящих заездах на пит-стопы. Революционная для серии Гран-при система была им изобретена по горячим следам Гран-при Германии 1926 года, когда выяснилось, что Руди сам не понял, что финишировал первым. После той победы они сделались практически неразлучны и, работая на па́ру, сумели добиться беспрецедентной по тем временам серии побед.
А теперь понурый Руди, зайдя в его кабинет только и выдавил из себя удрученно:
– Полный финиш. Конец всему.
Шарли так и подскочила:
– Не дают выступать за Mercedes? Так гоняйся без них!
Нойбауэр вскинул брови в недоумении.
– Есть же еще и Alfa Romeo, к примеру, – пояснила свою мысль Шарли.
Нойбауэр расхохотался. Но Руди было не до смеха, и он ухватился за эту идею всерьез. Ему во что бы то ни стало нужно продолжить карьеру, заявил он, ведь автогонки для него – все. Тут Нойбауэр взъярился так, что щеки у него пошли красными пятнами:
– Да как ты смеешь?!.. К врагам?!.. Перебежчик!.. Это же предательство! Даже хуже – измена!
– А вы мне что предлагаете? Завершить карьеру автогонщика? Не дождетесь![78]
Как только Руди и Шарли откланялись, Нойбауэр, и в обычные-то дни являвший собою необузданную природную силу, принялся обрабатывать Кисселя. Если содержать команду слишком накладно, то почему бы не позволить Руди в одиночку представлять Mercedes в предстоящем сезоне 1931 года? Если денег на проектирование и постройку новой машины нет, давайте предложим Руди купить одну новейшую SSK за свой счет – со скидкой, разумеется. Нойбауэр вызвался выступать в роли менеджера Руди и набрать минимально необходимый штат технического персонала. Со стороны концерна им достаточно будет небольшого оклада и оплаты накладных расходов, а зарабатывать они будут за счет доли от призовых за победы Руди. Ведь Mercedes не может проигрывать, – а с учетом того, что Руди за один только 1930 год одержал с десяток побед, впереди большое будущее! Он быстро докажет, что руководство концерна проявило мудрость, выделив немного средств на его участие в гонках.
12 апреля 1931 года стекла в североитальянском городе Брешиа звенели от рева моторов авто, причем в подавляющем большинстве отечественного производства: Itala, Bianchi, Maserati, Fiat, Alfa Romeo. Принадлежащий лично Руди белый Mercedes SSKL был одним из считанных иностранных автомобилей среди девяносто восьми стартовавших в направлении Кремоны на первом отрезке Mille Miglia – «Тысячи миль» – гоночного междугородного автопробега по дорогам Италии в духе начала XX века, традиционно открытого как для профессионалов, так и для любителей.
Трасса по дорогам общего пользования уходила на юг и имела форму песочных часов с горлышком в Болонье и с крайней южной точкой в Риме, откуда соревнующимся предстояло вдоль восточного подножия Апеннинского хребта вернуться через Болонью в Брешиа, но уже с востока[79]. По всему маршруту – и в больших городах, и в крошечных селениях – на обочинах толпились зрители. Италия была просто помешана на автоспорте, а гонка Mille Miglia и вовсе считалась предметом национальной гордости.
Маршрут был, во-первых, слишком длинным, а во-вторых, слишком загруженным обычным транспортом, чтобы проводить ознакомительные заезды. Трасса шла через великое множество деревушек, безликих лощин и безымянных развилок. Одним лишь итальянцам, как полагали организаторы (и подтверждала история гонок), было под силу упомнить массу коварных особенностей местных дорог или заручиться достаточной для столь длинной гонки технической поддержкой. Они явно не встречали ранее никого подобного Альфреду Нойбауэру, а потому и недооценили его организаторские способности. Он ухитрился составить детальнейшую карту трассы – миля за милей – и спланировать передвижение мобильных техничек таким образом, чтобы они всегда были в досягаемости его единственного в этом сезоне подопечного – Руди.[80]
Мощнейший Mercedes SSKL обеспечивал Руди заведомое преимущество на прямых, где он на скорости под 200 км/ч и оторвался достаточно быстро от преследовавших его итальянцев Тацио Нуволари и Джузеппе Кампари настолько, что их красные Alfa Romeo и в зеркала заднего вида попадать перестали. И на протяжении первых двухсот миль набранного преимущества не упускал. К югу от Сиены стемнело, и где-то там, на горных серпантинах, ведущих к Риму, его обошел Нуволари. Победитель прошлогодней гонки и фаворит нынешней, Тацио был любимцем местной публики, награждавшей его всевозможными прозвищами, включая «Маэстро» и «Летучий мантуанец».[81] Тяга к победе у Нуволари была выражена настолько сильно, что однажды он вышел на старт мотоциклетной гонки с обеими ногами в гипсе после переломов – и выиграл.
За ночь Руди откатился на шестую позицию, а ближе к утру и на седьмую. Не желая сдаваться, он поднажал и вернулся в группу лидеров. На Адриатическом побережье на подъезде к Анконе отвоевал третью позицию. Но выглядело все так, что победа Alfa Romeo в этой гонке – вопрос решенный. Взрывной Нуволари лидировал. А вторым шел Кампари, розовощекий весельчак медвежьей комплекции, имевший в послужном списке целых две победы в Mille Miglia.
На рассвете в сгущающемся тумане Руди снова получил возможность выжимать из SSKL максимальную скорость. Соперники-итальянцы пытались взять его в коробку, когда он настиг их на открытой прямой, но он увернулся и обошел сразу обоих. После этого оставшиеся до финиша 250 миль без горных участков Руди прошел не глядя в зеркала заднего вида и завершил гонку с отрывом в одиннадцать с лишним минут от ближайшего преследователя – Кампари. Так, впервые в истории Mille Miglia победу одержал немецкий гонщик, да еще и на немецкой машине[82].
По возвращении Руди в Италию директор Киссель попросил его об одном одолжении. Концерн припозднился с исполнением одного индивидуального заказа на постройку штучного авто из-за его весьма сложной конструкции и специфической комплектации. Чтобы как-то сгладить возможные обиды со стороны этого весьма привередливого и очень ценного для Mercedes-Benz мюнхенского заказчика, Киссель хотел бы польстить самолюбию этого клиента тем, что готовый кабриолет ему доставил лично прославленный гонщик Руди Караччола.
Руди перегнал черный Mercedes с двигателем объемом 7,7 л, откидным верхом, бронированными бортами, пуленепробиваемыми стеклами и тайником для револьвера в перчаточном отделении из Штутгарта в Мюнхен. Там, в местном дилерском автосалоне Mercedes-Benz, возглавляемом Якобом Верлином, машину вымыли, отдраили и отполировали до блеска.
К назначенному часу – ровно в 17:00 – Руди и Верлин подъехали к величественному особняку под реющим флагом со свастикой. Руди был в строгом костюме и при галстуке, чтобы произвести наилучшее впечатление на клиента, которым был никто иной как сам Адольф Гитлер.[83]
Перед прошедшими в сентябре 1930 года выборами в Рейхстаг вождь нацистской партии гастролировал по стране с клятвенными обещаниями вернуть Германии былое величие. Принимая во внимание бесконечные дрязги в демократическом правительстве на фоне рухнувшей экономики, нет ничего удивительного в том, что подобные речи рвущегося к фюрерской власти Гитлера находили горячий отклик в толпах, собиравшихся на его предвыборные митинги. Один из его приспешников той поры открыто бахвалился: «Все, что способствует приближению катастрофы, <…> – не просто хорошо, а очень хорошо для нас и для нашей немецкой революции».[84] По объявлении итогов выборов стало ясно, что нацисты сделались мощнейшей новой силой. До выборов они имели в Рейхстаге жалкие двенадцать мест, а после них получили 107 мандатов и вторую по численности фракцию.
Хотя проповедуемые Гитлером идеи и методы разжигания патриотического угара были хорошо известны, Руди не терпелось лично познакомиться с этой рвущейся к власти в Германии силищей – просто из любопытства. Выборы в Рейхстаг и политика, как таковая, менее всего интересовали звездного автогонщика.
На ступенях Коричневого дома, новой национальной штаб-квартиры НСДАП, прибывших встретил Рудольф Гесс, заместитель и личный секретарь Гитлера. Гесс проводил Руди и Верлина в просторный, с высоким потолком кабинет Гитлера. Тот восседал за столом под портретом Генри Форда в натуральную величину. Гитлер был большим любителем автомобилей и поклонником американского магната.
Гитлер тут же поднялся им навстречу. Руди видел множество его фотографий, но вождь нацистов оказался ниже ростом и плотнее сложением, чем ему представлялось. Гитлер щедро осыпал Руди бурными похвалами за победу в гонке на Mille Miglia. Настоящий триумф во славу Германии! Не давая Руди опомниться, Гитлер перешел от дифирамбов к граду вопросов о его впечатлениях об Италии: «Как там с железнодорожным сообщением? Каковы жилищные условия? Восхищается народ Муссолини или терпеть его не может?» – Руди пытался было отшутиться: «Да я на скорости за сто километров в час ничего там толком не разглядел», – но Гитлер продолжил настойчивые расспросы.
Припаркованный при входе новый с иголочки Mercedes его, похоже, вовсе не интересовал, и вместо осмотра машины он устроил гостям обзорную экскурсию по Коричневому Дому: показал окровавленное знамя неудавшегося «пивного путча» 1923 года; провел в просторный зал заседаний Президиума НСДАП с обитыми красной кожей креслами и трибуной для выступлений Гитлера перед ближайшими сподвижниками. Наконец они спустились в подвальное хранилище с длинными рядами стальных сейфов с партийными документами, включая личные учетные карточки членов НСДАП. «Как раз сегодня достигли полумиллионной отметки», – с гордостью похвастался кто-то из сопровождающих.[85]
Теряя терпение, Руди попытался вернуться к вопросу о доставленном «Мерседесе»:
Поделиться книгой: