Помоги проекту - поделись книгой:
“Смотрите, батюшка, чтобы не согрешить… Вопрос идет о спасении всей
России… Если моя поездка не будет угодна Божией Матери и Святителю, тогда вся ответственность должна будет пасть на меня… Где полковник?.. Может быть, можно взять его с собою и представить Государю?..”
“Адреса своего полковник не оставлял, — ответил о. протоиерей, — и никто не знает, где он. После своего доклада он не являлся ко мне. Если он в Петрограде, то не мог не слышать о Вашей командировке. Почему же он не явился ни к Вам, ни ко мне, и не заявил о своем желании присоединиться к Вашей поездке в Ставку?! Возможно, что его и нет в Петрограде… Да и кто бы решился ходатайствовать о Высочайшей аудиенции никому неизвестному полковнику?! Тревоги Ваши от врага… Вы ведь не просили о командировке… Гофмейстерина Е.А. Нарышкина тоже не просила Государыню командировать Вас; я тоже не думал о возможности Вашей личной поездки, а рассчитывал, что, в лучшем случае, пошлют какого-нибудь генерал-адъютанта, или свитского генерала… А, если вышло так, что ехать приходится Вам, значит — такова воля Божия; значит — так угодно Матери Божией и Святителю Иоасафу… Нет, нет, пусть Ваши мысли не смущают Вас… Это — искушение, чтобы вызвать уныние и отнять веру в святость миссии Вашей… Имейте сами эту веру и в других возгревайте”…
“Я поеду, — ответил я, — но боюсь, что убеждения в необходимости именно моей поездки у меня не будет”…
“Напрасно, — возразил о. Александр. — Ваши мысли таковы, что последовательное проведение их должно вызвать Ваш формальный отказ от Высочайшей командировки. А, как Вы думаете, не порадовался бы враг такому решению?..”
“Пожалуй, что порадовался бы”, — ответил я.
“В таком случае и все, что вызвало бы такое решение, нужно приписать его козням”, — сказал протоиерей А.И. Маляревский.
Убежденный доводами о. Александра, я в тот же вечер отправил нужные телеграммы, а на другой день выехал в Белгород с тем, чтобы оттуда следовать в Харьков.
В Белгороде я пробыл только несколько часов. Встретивший меня на вокзале о. благочинный проводил меня в Свято-Троицкий монастырь, к мощам Святителя Иоасафа, а затем я прошел к Преосвященному Никодиму (замучен большевиками в Белгороде, в 1919 году), епископу Белгородскому, от которого получил предназначенный для Ставки Владимирский образ Божией Матери. После совершенного Владыкою напутственного молебна, исполнив поручения Обер-Прокурора, я отбыл на вокзал и со следующим поездом уехал в Харьков, где, предуведомленный о моем приезде архиепископ Антоний уже ожидал меня.
Согласно распоряжению архиепископа, Песчанский образ Богоматери должен был, ко времени моего приезда в Харьков, быть привезен из села Песков настоятелем Песчанского храма, священником Александром Яковлевым, на которого возлагалось и поручение сопровождать образ в Ставку. Был разработан также и порядок шествия крестного хода для встречи святыни… С вокзала чудотворный образ Богоматери должен был быть перенесен крестным ходом в ближайшую к вокзалу церковь и оставаться там всю ночь, а на другой день, этим же порядком, доставлен обратно на вокзал и установлен в салон-вагоне, для следования в Ставку. Приехав в Харьков, я еще не застал святой иконы, прибытие которой ожидалось лишь к 5 часам пополудни.
К этому времени на вокзале собралось все Харьковское духовенство, с архиепископом Антонием во главе, и гражданские власти, с губернатором Н.А. Протасовым. Огромные толпы двигались по направлению к вокзалу, и скоро вся предвокзальная площадь была запружена народом. Лишь немногие счастливцы могли пробраться на перрон; все же прочие терпеливо ждали прибытия святыни на площади… Крыши домов, балконы, заборы и даже деревья были усеяны народом, охваченным тем настроением, какое и непонятно, и не может быть объяснено не испытавшим его… В полном облачении ожидало духовенство прибытия святыни. Вот показался поезд. На перрон вышел архиепископ Антоний, в сопровождении своих викариев и прочего духовенства, и встретил святыню, благоговейно приложившись к чудотворному образу.
Шествие началось… Народ почтительно расступался, давая дорогу. Еще момент, и дивный образ Богоматери показался народу, стоящему на площади. Я никогда не забуду этого момента…
Я чувствовал, как волна религиозного экстаза захватила меня и уносила все дальше и дальше от земли… Я не видел ни чудотворного образа, ни людей, которые несли его и шли за ним; я видел только Божию Матерь, Ея Пречистый Лик, Ея безмерную любовь, изливаемую на грешных, немощных людей… И то, что испытывал я, то испытывали, вместе со мною, все эти десятки тысяч народа, и я понимал, почему эти люди плакали, почему оглашали воздух громкими стенаниями и рыданиями, почему эта огромная толпа, всегда живая и жизнерадостная, всегда гордая и самоуверенная, вдруг смолкла и приникла… Потому что в этой толпе не было ни одного человека, который бы не содрогнулся при встрече со святынею, озарившей его внутреннюю, греховную скверну и смирившей его; потому что все вдруг почувствовали тот страх Божий, который обесценил в их глазах все земное и напомнил о Страшном Суде Господнем…
И слезы раскаяния смывали эту скверну и делали человека смелее и дерзновеннее, и он, с надеждою, простирал свои грешные руки к Богоматери и тянулся к Ней, и покорно шел за толпою, сосредоточенный и смиренный…
Крестный ход медленно подвигался вперед… Густое облако молитвенных волн стояло над толпою… Невидимые нити соединяли небо и землю… Начинало смеркаться… И на фоне вечернего полумрака это шествие чудотворной иконы Божией Матери в храм, эта необычайная процессия, с высоко поднятыми хоругвями и зажженными свечами, где слезы и рыдания заглушались перезвоном церквей и хором певчих, где общее горе и страдания и затаенный страх за исход ужасной войны связали всех надеждою на помощь Матери Божией, — производила потрясающее впечатление…
Только к полуночи крестный ход дошел до ближайшего к вокзалу храма, где чудотворная икона Богоматери была встречена Харьковским епархиальным миссионером, архимандритом Митрофаном (ныне епископ Сумской, викарий Харьковской епархии), и где в продолжение всей ночи служились молебны о ниспослании победы на фронте.
Я шел за процессией вместе с губернатором Н.А. Протасовым. Толпа плотным кольцом окружила нас… Кто-то дотронулся до меня… Я оглянулся… Подле меня шел какой-то нищий, в лохмотьях… Когда наши глаза встретились, он загадочно, шепотом, сказал мне:
“Целый год тебя ждали… Спеши, чтоб не было поздно”…
В этот момент толпа оттеснила его, и я потерял его из виду… Я спросил губернатора, что могли означать его слова; но никто не мог объяснить их… Поздней ночью я вернулся к архиепископу Антонию, у которого имел пребывание… Архиепископ также не мог объяснить мне загадочных слов нищего. На другой день святая икона была так же торжественно, крестным ходом, перенесена обратно на вокзал и установлена в салон-вагоне, в котором и должна была следовать в Ставку.
Момент прощания с иконою вызывал такие сцены, каких я никогда не видел, каких никогда не могло себе представить никакое воображение.
“О, русский народ, — думал я, глядя на эти душу раздирающие сцены, — до какой высоты ты способен подниматься, в какие заоблачные, небесные дали способна залетать душа твоя”…
Как в зеркале отражало это прощание сокровенные думы и мысли плачущих, те чувства, какие живут на дне души и прячутся от людей, все то дорогое и ценное, и нежное, что не выносится наружу, а отдается только Богу… Там была та бесконечная любовь русского народа к Матери Божией, та несомненная вера в Ея небесную помощь, какая ждет чуда и творит чудо, там было такое раскаяние и самобичевание, какие изгоняют всякую стыдливость, и робость, и смущение, какие с корнем вырывают всякий грех, все то, что мучило и терзало человека, о чем напоминала совесть…
Салон-вагон был засыпан цветами…
Подле чудотворного образа стояли ставники и горели свечи…
По очереди входили в вагон прощаться с иконою…
Вслед за архиепископом Антонием вошел в вагон и губернатор Н.А. Протасов. Опустившись на колени, он долго молился пред святым образом, с умилением приложился к нему и затем простился со мною, трижды облобызавшись со мной…
Мог ли я думать, что это прощание будет последним, и я не увижу более этого замечательного человека…
Вскоре губернатор скончался, и его похороны повторили картину описанного крестного хода… За несколько месяцев своего управления Харьковской гу6ернией, он стяжал себе такую необычайную славу, что его считали святым. “Это были не похороны, а открытие мощей”, — говорила мне бывшая на погребении Н.А. Протасова. В 5 часов дня, 3-го октября, поезд медленно отошел из Харькова.
Когда поезд тронулся, то, находясь еще под впечатлением Харьковского крестного хода, я сказал о. Александру Яковлеву:
“Как неправы те, кто видит в крестном ходе только церемонию, а высокий религиозный подъем, какой в этих случаях всегда наблюдается, приписывает массовому гипнозу… Природа этого подъема совсем иная…
Здесь не только выражение собирательной воли к добру, но и момент массового пробуждения от греха, когда раскаяние одного заражает другого, когда вдруг вся внутренняя скверна озаряется каким-то небесным светом, и видна даже пылинка греховная, где-то глубоко спрятавшаяся; когда требования совести настолько обостряются, что даже малейший грех тяжелым камнем давит сознание, и является потребность очиститься”…
“Что же удивительного, что так объясняют, — ответил о. Александр, — науке теперь больше стали верить, чем Церкви Божией; а про то забывают, что хотя наука и многое приоткрыла, да не все, а, когда дойдет до своего предела, тогда и Церкви не станет отрицать, а сольется с нею… Загордился человек, верит лишь тому, до чего своим разумом дошел; а разум-то не у всех одинаков, вот потому и веры нет… Да и на что она таким людям, коли они своим разумом живут, да на него полагаются?!”
“Да, да, — ответил я, — удивительно это стремление гордого человека засадить каждую Божественную истину в скорлупу своего разума… Что влезет в эту скорлупу, тому и верят и того не отрицают; а что не влезет, то отвергается… Это называется “научным обоснованием”… Как будто такое обоснование является большим авторитетом, чем слово Божие… Вы знаете, батюшка, до чего теперь додумались в Америке?”
“Любопытно послушать”, — ответил о. Александр.
“Заметили там люди, что при общей молитве настроение гораздо более повышенное, чем когда молятся в рознь, и что Господь чаще внимает, когда молятся вместе, и что такие молитвы доходнее к Богу… И вот, стали люди собираться, иной раз уже не в храмах, ибо храмы не вмещали молящихся, а на площадях, или даже за городом, и там возносить свои горячие молитвы к Богу… А в моменты каких-либо бедствий, рассылались даже приказы по всей Америке, чтобы в назначенный час возносились бы повсюду моления к Богу. Особенно подчеркивалось, чтобы эти моления возносились не только в определенный час, в назначенную минуту…
И Господь Милосердный внимал этой массовой молитве… И как же, Вы думаете, американцы объяснили милость Божию и то, что Господь услышал их просьбы и исполнил их?! Объяснили “научно”…
Они создали целую теорию о “молитвенных волнах”, о так называемых “флюидах”, и даже фотографировали эти “волны”, какие отражались на пластинке в виде электрических нитей, исходивших от каждого человека и поднимавшихся к небу, причем эти нити не у всех были одинаковы… У одних они были ярче и длиннее, у других короче и бледнее… На пластинке, точнее — на фотографическом снимке, эти нити выражались в виде белых линий, частью пересекавших одна другую, частью параллельно восходивших к небу… Все это может быть и очень хорошо, но почему же не верить просто, почему эта страсть к “научному обоснованию” явлений духовной природы!
Очень возможно, что такие молитвенные волны действительно существуют и, конечно, несомненно, что “флюиды” молящегося разнятся от “флюидов” человека, сидящего в театре; но зачем же уподобляться Фоме неверному и забывать обращенные к нему слова Спасителя: “Ты поверил, потому что увидел Меня… Блаженны не видевшие и уверовавшие” (Иоан. 20, 29).
“Что же, американцы думают, что открыли что-нибудь новое? — спросил о. Александр, — а не помнят ли они, как Моисей еще заставлял Израильтян молиться вместе с ним, подымая руки к небу… И когда все стояли коленопреклонно, с воздетыми к небу руками, тогда Господь внимал их молитвам; а как опускали руки, Господь отвергал их, и молитва отдельных лиц не доходила к престолу Божию… Да и Церковь наша призывает к общей молитве: на то ведь и храмы Божии установлены”…
“Наука, конечно, великий дар Божий, — сказал я, — и отрицать ее нельзя, и стремиться к ней нужно; но, когда человек пытается залезать туда, куда не следует, когда, с помощью науки, желает изучить природу духовных явлений, постигаемых, к тому же, совершенно другим путем, тогда получается впечатление, что он точно проверяет Господа Бога и не верит Ему на слово. Не знание, ведь, дает веру, а вера — знание”…
“Грехи наши тяжкие, — вздохнул о. Александр, — прогневляет человек Господа; ох, как прогневляет”…
Поезд быстро мчался вперед; маленькие станции мелькали одна за другой, Весть о следовании в Ставку чудотворного и повсеместно чтимого образа Божией Матери быстро разнеслась повсюду… Не только большие, но и малые станции были запружены народом, с зажженными свечами в руках, встречавшим святую икону… Все уже знали, что Царица Небесная спешит на фронт помогать Царю спасать Россию; все желали приложиться к образу и вознести свои молитвы… И было невыразимо больно видеть, когда поезд пролетал мимо малых станций, не останавливаясь на них, как народ медленно расходился по домам, покидая станцию… На больших же станциях, во время остановок, служились беспрерывно молебны, и повторялись те же сцены, что и в Харькове… В полном облачении, с хоругвями и зажженными свечами, встречали местное духовенство и народ святую икону, и поезд задерживался на станциях даже долее положенного времени…
Задумчиво сидели мы в салоне-вагоне и оба молчали… Огромное количество свечей озаряло Пречистый Лик Богоматери… Только теперь я рассмотрел чудотворный образ и заметил, какое множество драгоценностей украшало его, как крупны были те бриллианты, коими был унизан венчик вокруг Пречистой Главы Матери Божией…
А эта икона стояла в сельском храме!..
“Отчего Вы так поздно приехали?” — вдруг неожиданно спросил меня священник Яковлев.
Я встрепенулся и мгновенно вспомнил, что этот же вопрос предложил мне нищий, в лохмотьях, при крестном ходе в Харькове, и что никто не мог объяснить мне его загадочных слов…
“Почему поздно?” — испугался я.
“Мы Вас еще в прошлом году ждали, — начал свой рассказ священник Яковлев, — живет в нашем селе старичок Божий; великий он праведник; мы так и почитаем его за прозорливца… В самом начале войны, значит, примерно в конце августа прошлого года, было ему видение Святителя Иоасафа… Явился к нему Угодничек Божий и крепко выговаривал за грехи людские и сказал, что обижают люди Господа неправедною жизнью и грехами своими, что приближается уже время Суда Божия над людьми, что и война послана в наказание, чтобы одумались и образумились люди и покаялись, и горем, страданиями и слезами очистили свои души… Грозил Святитель, говоря, что отступит Господь от людей и отнимет до времени благодать Свою от России… Но по милосердию Своему, чтобы люди не отчаялись, не попустит Господь погибнуть Земле Русской, но что до тех пор не вернет Своей благодати, пока люди не призовут на помощь Царицу Небесную,
“Не сомневайтесь: приедет посол Царский… Война послана в наказание, а не на погибель нашу… Еще терпит Господь Милосердный, и, если послушают Святительского гласа Угодника Божьего Иоасафа, да сделают то, что Он приказал сделать, выполняя волю Матери Господней, то не бойтесь:
Мы и начали собирать деньги и тысяч пять собрали, и все ждем и ждем Вас. Наконец и ждать перестали… А, чтобы не было соблазна, я и вернул обратно деньги”…
С затаенным дыханием я прислушивался к каждому слову священника Яковлева… Трудно передать, что я испытывал в эти моменты встречи с еще одним новым свидетельством безграничного милосердия Божия к людям и грубого ответного невнимания последних к голосу Всеблагого Творца…
“А потом, — продолжал священник Яковлев, — вышел приказ от благочинного везти нашу икону в Харьков… Мы и догадались, зачем; народ и повалил к старичку, кто за расспросами, а кто просто хотел повиниться пред ним за маловерие свое”…
“Что же, старичок, — прервал я рассказ о. Александра, — сказал что-нибудь?..”
“Горько кручинился старичок Божий, но говорил с неохотою… Может быть и знал что-нибудь, да сказывать не хотел; а все больше повторял то, что прежде говорил: “Как поверят Святителю Иоасафу, тогда еще смилосердится Господь; а как не поверят, тогда наступят беды одна другой горше, и ниоткуда уже не будет помощи”, — сказал батюшка.
“А не говорил ли старичок, что теперь уже поздно ехать на фронт, что Господь прогневался за то, что мы целый год не исполняли повеления Святителя Иоасафа?” — спросил я.
“Нет, этого не говорил”, — ответил о. Александр.
“Батюшка, — спросил я снова, — а Вы сообщали кому-нибудь о явлении Святителя старцу? Знал ли об этом архиепископ Антоний и, если знал, то почему же не довел до сведения Царя?..”
“О том, знал ли о видении нашего старичка Божьего Владыка, нам неизвестно: люди мы маленькие, с архиереями не сообщаемся; а нашему благочинному, как же, сейчас же обо всем донесли. Сами же мы верили попросту и, как сказал старичок, так и сделали, чтобы быть готовыми на случай: выйдет приказ выступать с крестным ходом, чтобы деньги, значит, были наготове. А доносил ли благочинный архиепископу или нет, того не знаем”…
Сомнений не было… Было очевидно, что Святитель Иоасаф явился одновременно полковнику О. на фронте и благочестивому старцу в селе Песках.
И я рассказал священнику Яковлеву подробности доклада полковника на Общем Собрании братства Святителя Иоасафа, о безуспешных попытках полковника довести об этом докладе до сведения Государя Императора, о бывшем видении еще за два года до войны, об обстоятельствах, вызвавших, мою командировку в Ставку, и, в заключении, добавил:
“Я узнал о докладе полковника О. лишь 5 сентября, вечером. На другой же день я предпринял уже нужные шаги для того, чтобы осведомить Ея Величество об этом докладе… Государыня Императрица узнала обо всем 7-го сентября и в тот же час сделала все нужные распоряжения Своему секретарю, графу Ростовцову, Около трех недель потребовалось для выправки разных бумаг и документов, получив которые я сейчас же поехал в Белгород, а оттуда к Вам”…
“Дивны дела Божии, — сказал растроганный о. Александр, выслушав мой рассказ… — Не только нас, грешных, но и Вас, значит, предуведомил Святитель… Коли бы послушались Святителя в первый раз, то не было 6ы войны, — убежденно сказал о. Александр”…
“Я тоже так думаю”, — ответил я.
“А помните ли Вы, — вдруг, неожиданно, сказал священник Яковлев, какие победы были у нас на фронте, в самом начале войны… Даже немецкую границу наши войска перешагнули… Прав, значит, был наш старичок, когда сказал, что не для гибели, а для покаяния в грехах наших ниспослал Господь эту войну… Вот тут то и нужно было сейчас же взмолиться к Матери Божией и идти крестным ходом, с нашей иконою, на фронт, и тем исполнить повеление Святителя… Господь бы и помиловал Россию за молитвы Своей Матери и попридержал врагов, и не попустил бы войне продолжаться дальше… Тогда ведь все в один голос кричали, что война только на три месяца рассчитана… Может быть и точно. Господь установил такой срок и ждал, что люди покаются… Воля Божия помочь была, да, видно, человеческой воли не было… Тут-то и пошло поражение за поражением, отступление за отступлением, и чем бы все это несчастье кончилось, если бы Сам Царь не пошел на фронт, да в Свои Царские руки команду не взял — одному Богу известно… Ради Царя, Помазанника Своего, Господь отогнал врага и еще милует Россию… Может быть и сейчас еще не поздно”…
Помолчав немного, точно обдумывая мысль, о. Александр как-то особенно выразительно сказал:
“Нет, нет, не поздно еще, спасет Господь Россию; иначе не попустил бы нам грешным, ехать сейчас в Ставку; не прошли, значит, еще уготованные Господом сроки…
Еще долго длилась моя беседа с достойнейшим сельским пастырем, так располагавшим к себе своим простосердечием и искренностью, своей глубокой верой и любовью к Святителю…
Приближалась ночь; простившись со святынею, прочитав вечерние молитвы, мы разошлись каждый в свое купе…
На прощание, о. Александр сказал мне:
“А как же объяснит наука это одновременное явление Святителя Иоасафа нашему старичку в селе и полковнику О. на фронте?..”
“Мог ли я, никому не известный сельский священник, думать когда-нибудь, что увижу Царя Батюшку”, — сказал мне на другой день о. Александр.
“И не только Царя, но и Наследника увидите; и даже, может быть, через несколько часов, на вокзале; ибо, наверное, и Государь, и Цесаревич выйдут, вместе с крестным ходом, навстречу Царице Небесной”, — ответил я.
“Спаси их Матерь Божия”, — сказал священник Яковлев и перекрестился.
“А заметили Вы, батюшка, что Царица Небесная прибывает в Ставку как раз к самому дню Тезоименитства Наследника-Цесаревича… Сегодня ведь 4-ое октября, а завтра 5-ое”.
“Да, да, — живо отозвался о. Александр, — значит, крестный ход придет в собор к началу всенощной… Лишь бы только поезд не опоздал”…
“Это ничего, если и опоздает: без Царя всенощной не начнут, да и начинать будет некому, потому что и протопресвитер, и прочее духовенство пойдут с крестным ходом”, — ответил я.
“Пожалуй, что и так”, — согласился о. Александр. Поезд уже приближался к Могилеву. До сих пор, проезжая огромные пространства, мы не замечали никаких признаков войны, точно ее и не было вовсе. Но, по мере приближения к Ставке, нам все чаще и чаше попадались транспортные поезда, эшелоны войск, двигавшиеся по направлению к Ставке и обратно. Ближайшие к Могилеву станции также отражали картину военного времени, на перроне, кроме серых шинелей, никого не было.
Священник Яковлев и я, оба несколько взволнованные, высматривали из окна вагона, рассчитывая увидеть на перроне Государя, Наследника и духовенство, с протопресвитером Шавельским во главе.
“Хоругвей что-то не видать”, — сказал о. Александр.
“Крестный ход ожидает, верно, на площади, перед вокзалом”, — ответил я. Постепенно замедляя ход, поезд грузно остановился у перрона.
Наш вагон-салон был прицеплен к последнему вагону и находился в конце поезда… Мы не выходили из него, ожидая, что кто-нибудь выйдет навстречу святыне. Прошло, однако, несколько минут томительного ожидания, а к нам никто не приходил… Никого не было и на станции: военные, в походной форме, лениво прохаживались по перрону взад и вперед, очевидно даже не зная о прибытии святыни…
“Что бы это значило, — думали мы оба, не решаясь, однако, высказывать друг другу своих тревог и опасений… Разве телеграмма случайно не дошла? Нет, не может быть этого”…
Вдруг появился секретарь протопресвитера Е.И. Махароблидзе, и мы радостно и облегченно вздохнули… Я знал его давно по его участию в делах братства Святителя Иоасафа, где он исполнял иногда мелкие секретарские обязанности.
“О. протопресвитер прислал автомобиль, — скороговоркою сказал он, только, к сожалению, подъехать к главному подъезду вокзала теперь нельзя, придется небольшое расстояние пройти пешком… Но это недалеко, совсем близко; разрешите, я проведу Вас”, — говорил он, обращаясь ко мне и точно не замечая стоящего рядом со мною священника Яковлева.
“Зачем автомобиль? — нетерпеливо сказал я. — Я пройду со всем крестным ходом”…
Е.И. Махароблидзе замялся.
“Крестного хода не будет”, — смущенно сказал он.
“Как не будет? Что Вы говорите такое, Ексакустодиан Иванович! — воскликнул я в изумлении. — Разве протопресвитер не получил моей телеграммы?”
“Никак нет; телеграмма получена вчера… Я не знаю… Я не знаю… Так распорядился протопресвитер”, — растерянно отвечал Е.И. Махароблидзе.
Я переглянулся со священником Яковлевым и прочитал в его глазах такую невыразимую скорбь, такое горе, что мне стало жалко его…
Для сельского пастыря, воспитанного в условиях, создающих определенные точки зрения на начальство, и связывающего высоту служебного положения с высотою личных качеств, такое отношение протопресвитера к святыне явилось неожиданным ударом и глубоко оскорбило его религиозное чувство.
“Какие проводы, и какая встреча! — подумали мы, — вместо крестного хода, с Царем во главе, вместо торжественной встречи чудотворного образа Божией Матери, прибывшего в Ставку
И хотя я знал протопресвитера Шавельского и то, что это мало верующий человек, один из тех прогрессивных батюшек, для которых священнодействие являлось только обязанностью службы, однако такого небрежения к святыне я не мог ожидать… Тем меньше мог допустить его проникнутый благоговейным почитанием святыни настоятель Песчанского храма, священник А.Яковлев, свидетель бесчисленных чудес, изливаемых на верующих от иконы самою Матерью Божиею названной “источником благодати” для всей России С большим трудом, священник Яковлев, я и Е.И. Махароблидзе вынесли святую икону, высотою свыше двух аршин и весом около двух пудов, из вагона и, с еще большим трудом, донесли ее до автомобиля, бережно прикрывая дорожным пледом драгоценные украшения ее. Окруженные толпою зевак, мы долго мучились, пока поместили икону в небольшой, грязный, походный автомобиль, с брезентовым верхом, установив ее так, как перевозят зеркало или картину в раме… Е.И. Махароблидзе сел впереди, рядом с шофером, а священник Яковлев и я кое-как примостились, стоя одною ногою на ступеньках и держась то за икону, то друг за друга, чтобы не свалиться. Автомобиль быстро помчался вперед… Никогда не высыхающие в провинциальных городах лужи забросали и святыню, и нас грязью.
“Что бы сказал Царь, — думали мы оба, — если бы увидел этот переезд наш с величайшей святыней, прибывшей на именины Наследника, спешащей на помощь Царю в один из самых ужасных моментов истории, когда, по свидетельству Святителя Иоасафа, никто, кроме Матери Божией, уже не мог спасти Россию!”
Мы подъехали к собору. Ни вокруг собора, ни в самом соборе никого не было. Только сторож ходил с тряпкой в руках и сметал пыль. Снова засуетился Е.И. Махароблидзе и побежал искать людей, чтобы с их помощью вынести икону из автомобиля. Однако никого не удалось найти, и когда Е.И. Махароблидзе вернулся, то мы, общими усилиями, вытащили икону и внесли ее в собор.
Посреди храма стояли два аналоя, на которых лежали Федоровская икона Божией Матери и образ Преподобного Сергия Радонежского.
Мы не знали, куда установить прибывшую икону… Протопресвитер не озаботился даже приготовить место для святыни.
Поделиться книгой: