Перевёртыши

– На Танюшку? На кадры? Ты не шутишь? – раздаются удивленные вопросы.

Я сижу, потеряв дар речи. Шеф несколько часов назад совершенно спокойно положил мне в сейф на сохранение нехилую сумму, ничего не говоря о своих подозрениях. Память услужливо вытаскивает из своих недр мрачное лицо Рината Асхатовича, когда руководство Головной компании забирало меня к себе на совещания. Он всегда с недовольством говорил о моей двойной подчиненности и ему, и верхним руководителям. Но подозревать в сливе информации?

– У меня же нет доступа ни к чему. Кого интересуют кадры? Что я могу разболтать? Стажи, образования, родственников и прошлые места работы?

– Нет, разумеется! Кому нужны данные на наших работников, – усмехается Носкова. – Я подымлю немного?

Нинель пробирается к окну, садится на подоконник рядом с Денисом и закуривает, выдыхая в окно мутные облачка. Удивительно, но из всей нашей компании курит только Главбух. Даже Лагин и Торопов с сигаретами не дружат.

– Ты же тендерами занимаешься. Там много чего интересного есть.

– Нина Павловна, ты не входишь в тендерную комиссию, поэтому, возможно, не в курсе, что абсолютно все материалы проходят через всех ее членов. А там люди и от нас, и от Головной компании. В тендерах есть свои секреты, но нет таких, к которым допущена я единственная.

– Ничего не знаю. За что купила, за то и продаю.

Дверь кабинета открывается, в нее влетает запыхавшийся Лагин:

– Девчонки, я на секунду, – сообщает он, закрывая спиной дверь и бегая взглядом по кабинету, – я ручку-то забыл. Не видите, где она?

– Тебе непременно твоя нужна, или любую дать? – я не вижу поблизости его фирменного орудия труда, поэтому выдвигаю ящик стола, в который ради застолья скинула все, чтобы было на поверхности.

– Давай любую, – протягивает руку Илья и, взяв ручку, исчезает за дверью.

– А хоть на предмет чего утекают данные? – возвращаюсь к прерванному разговору и пытаюсь соединить мысли в кучку, чтобы понять масштаб бедствия.

Безумная Нинель вздыхает, раздумывая стоит ли говорить. Собственно, на совещания не ходим только мы с Наташкой. Вероника, которая ведет протоколы совещаний, не выдерживает первой и начинает приводить примеры. Денис с Носковой добавляют свои и комментируют.

– Но это строго, между нами, – Нина Павловна пристально смотрит на кассира. Бедная Наташка под ее взглядом съеживается и заливается румянцем так, что даже вся грудь, виднеющаяся в вырезе платья, становится пунцовой. Женщина усиленно кивает головой, и создается впечатление, что она вообще не понимает, о чем речь, просто реагирует на суровый взгляд своего начальника.

– Танечка, ну мы знаем, что это не ты, – расстроенно произносит Вероника. Доброй девушке хочется меня пожалеть, – рано или поздно во всем разберутся. Это же не может вечно продолжаться, – она явно хочет что-то добавить, но сдерживается.

– Ну я, пожалуй, пойду, – поднимается Торопов, – Ника, тебя подождать?

– Ну, если тебе не сложно, – секретарь приходит в смущение под насмешливым взглядом Нинели.

Дверь за Денисом закрывается, а мы в очередной раз замолкаем. Разговаривать не хочется, настроение испорчено, пора расходиться по домам. Собираем остатки еды в одну тарелку, пытаясь нащупать хоть какую-то тему для разговора. Но общение не идет. Вероника, у которой в кабинете стоит холодильник, уносит туда недоеденное. Наташка с Нинелью забирают пустые бутылки, чтобы отнести в мусорное ведро в туалете. Не хотим оставлять после себя ничего крамольного. В двери они сталкиваются с Лагиным.

– Ни фига себе, – расстроенно удивляется Илья, – не успел отлучиться буквально на несколько минут, все взяли и разбежались.

– Пора, пора, труба зовет, а завтра нам опять в поход, – с фальшивой бодростью декламирует Нина Павловна, не понятно, что за стихи. Скорее всего, своего собственного производства.

Мы с Ильей, оставшись одни, двигаем столы и стулья – восстанавливаем рабочий порядок в кабинете.

– Что произошло, пока меня не было? – Лагин накрывает мою руку, показывая всем видом, что готов немного поработать подушкой для слез.

Меня потряхивает мелкой дрожью от злости, досады и обиды. Срываюсь с катушек, вываливаю ни в чем не повинному мужику все свои беды: Валерка, о котором я усиленно стараюсь не думать, шеф, подозревающий меня бог знает в чем, он сам, который пытается нашу дружбу перевести на какие-то более близкие рельсы. Леплю все как есть, не стесняясь в выражениях. Ну так что? Друг хотел узнать, что меня беспокоит? Так пусть слушает.

Илья растерянно тянется, чтобы успокоить меня, но отталкиваю его и беру себя в руки.

– Не надо, – стараюсь смягчить свои действия, – меня нельзя успокаивать. Я так, наоборот, еще больше разойдусь. Видишь, я уже все. Держу себя в руках.

Может, я себя накручиваю? Илья просто чисто по-дружески искренне рад мне. Он мужчина и привык не обращать внимание на сплетни. Как говорят: «На чужой роток не накинешь платок.» И мне тоже надо прекращать реагировать на подколки коллег. По крайней мере хоть одной проблемой станет меньше.

Окидываю взглядом кабинет, проверяю сейф – закрыт, запираю шкаф.

– Как у тебя все строго. Сейф – прежде всего, – Илья пытается шуткой вернуть мне настроение.

– Слушай, если тебе нужно зайти к себе, то иди. Я, в принципе, готова. Сгоняю на дорожку, и можно идти домой.

– Так, я давно уже закрыл свой кабинет, еще когда сюда пошел. Иди, я покараулю твое засекреченное пространство.

Меня немного коробит – я не привыкла оставлять людей одних в своем кабинете. Но одергиваю себя – нельзя же настолько быть недоверчивой. Поэтому, переборов минутное сомнение, выскакиваю за дверь и напоминаю себе, что святая святых сейф, в котором сейчас лежат чужие деньги, на замке.

Когда возвращаюсь, Илья смотрит в окно на заходящее солнце. Красивый мужик. Даже жаль, что не до него сейчас. Со своим бы гулякой решить проблемы. Лезу в сумочку за ключами, чтобы закрыть дверь. Их там нет. Лихорадочно оглядываюсь в поисках связки.

– Что такое? – интересуется Лагин.

– Не вижу ключей, я их обычно держу в сумке.

Илья тоже оглядывает кабинет и достает потерю из-за монитора:

– Эти? – и, увидев мой облегченный кивок, продолжает, – видно, хорошо отдохнула.

– Да, явно произошел сбой программы. Механизм автоматизации действий поломан.

Закрыв дверь, по чудом сохранившейся привычке заглядываю попрощаться к Веронике. Она машет в ответ рукой.

По дороге к метро Илья делает робкие попытки успокоить меня в раздрае с Валеркой, но четко даю ему понять, что тема не подлежит обсуждению, и честно признаюсь, что жалею о своей несдержанности. Про себя мысленно добавляю, что о таких вещах следует молчать, особенно перед мужчинами, с которыми находишься в подвешенных отношениях. Поэтому, не торопясь шагаем по вечерней прохладе, анализируем версию Нинель о подозрениях Абубякирова на мой счет.

– Насколько ты веришь Носковой? – интересуется Илья неожиданно.

– Она моя подруга, – вопрос заставляет меня впасть в ступор. – Я никогда не задумывалась о доверии к друзьям. Верю им автоматически. На то они и друзья…

Мужчина хмыкает. Разговор повисает в воздухе, и до самого метро не произносим ни слова. Время неумолимо движется к девяти вечера. Завтра опять на работу. Илья сажает меня на подошедший поезд и целует в щеку. Все-таки надо это прекращать, по крайней мере пока. Мне не нравятся витающие вокруг нас слухи. Но не в метро же устраивать разборки. Проще на некоторое время спустить на тормозах.

Дома на автоответчике прослушиваю несколько звонков от мужа.

«Тань, возьми, пожалуйста трубку», «Таня, надо поговорить. Возьми трубку», «Таня, если тебя нет дома, позвони мне, пожалуйста, на мобильный телефон».

Я сижу в пустой квартире, слушаю слова Лерки на автоответчике и не знаю, что делать. Разводиться или простить? Судя по всему, история с девицей длится как минимум несколько месяцев, если не дольше. Готова ли я жить с человеком, у которого есть другая? Готова ли я оставить детей без отца? Они же скоро вернутся и начнут задавать вопросы.

Набираю номер мобильника формально своей второй половины.

– Танюш, я уж не надеялся на твой звонок, – раздается такой родной, но теперь чужой голос. – Я не понимаю, что происходит! Ты не можешь хоть по телефону меня просветить? Ну что ты молчишь? – спросил он после паузы. – Не разговариваешь. А мне-то что делать? Я не могу так. Две недели словно чужие – это выше моих сил. Тань, я сейчас не командировке, я в Москве у друга. Впечатление, что чем-то обидел тебя или, может, мешаю. Я уже всю голову сломал! Короче, пока детей нет, мы можем пожить порознь. Но к их приезду тебе необходимо принять решение, мы семья или уже нет.

Ну вот оно все и разрешилось – он ушел. И каков подлец – всю вину за развал семьи скинул на меня.

– Хорошо устроился, – срываюсь я, – уж если ушел жить к своей даме сердца, так хоть имей мужество признаться в этом.

– Какой еще даме сердца?

– Да той самой, дорогой, которой ты купил комплект нижнего белья…

– Таня…

– Я как дура схавала ту лапшу, которую ты развесил на моих ушах, – организм протестует против таких нервных перегрузок и извергает слезы, сопли, слюни, всхлипывания. Горло перехватывает так, что практически не могу говорить. Ненавижу такое состояние, но и поделать ничего не могу. – Я видела твою цацу. Ничего – симпатичная. Одобряю! И белье ей очень идет. Поздравляю, у тебя отменный вкус. Неужели за две недели отпуска так соскучился по своей крале, что не утерпел и прямо под носом у жены начал с ней обжиматься?

На том конце провода Борискин пытается мне что-то возразить, но у меня уже нет ни сил, ни желания слушать. Бросаю трубку, вырубаю городской телефон и блокирую номер товарища в своем мобильнике.

Все! Финита ля комедия! Надо идти в душ, чтобы смыть все неприятности сегодняшнего дня, и ложиться спать. Хотя вряд ли я смогу уснуть. А завтра опять рабочий день.

День второй

Глава 12. Проверка

Будильник привычно вырывает меня из небытия. Я, потянувшись, отключаю надоедливую мелодию и усилием воли избавляюсь от объятий Морфея. Только обнимашки с ним мне и остаются. Как ни странно, вчера после теплого душа уснула в один момент. Повторяю себе как мантру: «Если какой-то козел меня предал, это еще не повод распускать нюни. Я молодая и сильная. Я прекрасно смогу жить и дальше.»

Чтобы не раскисать не даю себе возможности задумываться, как же оно будет дальше. Сейчас сначала работа, а потом вечером приду домой и буду решать. Время до приезда детей у меня пока есть.

Умываюсь, крашусь, ем и одеваюсь на автомате. Слава богу – все наработанные годами привычки восстановились. За окном немного пасмурно, поэтому на всякий случай надеваю джинсы, а не летнее платье. В последний момент перед выходом захватываю зонтик. Вчера после разговора с мужем было не до прогноза погоды, поэтому не знаю, чего ждать, но на всякий случай предпочитаю быть во всеоружии.

Около моего кабинета толчется незнакомый мужичонка. Незаметно смотрю на часы. Время восемь сорок пять. Сегодня прибежала за пятнадцать минут до начала рабочего дня, и уже кто-то ждет. «Отличное» начало дня!

– Добрый день, Татьяна Николаевна. Я вот по Вашу душу. Очень хорошо, что Вы пришли пораньше, пока народу мало.

На мой подчеркнуто удивленный взгляд продолжает:

– Давайте пройдем в Ваш кабинет и там обо всем спокойно поговорим.

Немного подумав, открываю дверь и пропускаю непрошенного гостя вперед. А ведь действительно никого рядом нет. И не известно, что за тип меня поджидает с самого утра. Имя-отчество знает, значит, не совсем чужой – действует по наводке.

Кабинет встречает нас легким запахом вчерашней еды. Надеюсь, неожиданный визитер не обратит на это внимание. Сажусь за стол. Посетитель – сухопарый среднего роста мужчинка, лет этак в районе сорока пяти – пятидесяти, опускается на стоящий рядом стул. Внимательно смотрит на меня и молчит. Его гладковыбритое лицо можно было бы назвать вполне симпатичным, если бы не глаза. Они буквально буравят меня, так и хочется спрятаться под стол.

– Я вся внимание, – беру себя в руки и иду в бой, – Вы же явно не просто так меня ждали, да и охрана Вас пропустила. Значит, Вы работник нашей системы.

– Ах, да! Простите, ради бога, я не представился, – товарищ слегка приподнимается на стуле, изобразив нечто вроде легкого поклона, и протягивает мне в раскрытом виде удостоверение, – Петренко Олег Николаевич. У нас с Вами, Татьяна Николаевна, отчество одинаковое. Я работник Службы безопасности Корпорации. Пришел к Вам с ревизией. Пустая формальность.

– Вы проверяете исключительно Николаевн? Или и Николаевичей тоже? – как можно деликатнее интересуюсь у Олега Николаевича. – Могу сделать подборку.

Мужчинка вежливо улыбается, давая понять, что полностью оценил мою шутку.

– И что же собирается проверять у меня Служба безопасности? – хотя я усиленно изображаю ему в ответ радостное сияние всех своих тридцати двух зубов, но в голове раздается набатный колокол: «Вот оно! У меня в сейфе лежит офигительная прорва денег!». – Какие документы Вам подготовить?

Изо всех сил стараюсь держать лицо и особенно выражение глаз. Собственно, чего мне бояться? В конце концов, деньги могут быть мои. На квартиру коплю, например. Ну влепят выговор за использование рабочего сейфа в личных целях. Что еще они могут мне инкриминировать? Пусть Абубякиров сам меня отмазывает – он втянул меня в эту грязную историю. Интересно, а что этот пентюх будет делать с деньгами, если захочет проверить сейф? Он же не может их взять себе?

– Татьяна Николаевна, для начала я хотел бы посмотреть, каким образом у Вас устроено хранение документов, содержащих персональные данные, – он оглядывает мой небольшой уютный кабинетик и особенно стол, на котором после вчерашнего сабантуя наблюдается девственная пустота. – Давайте начнем с факса. Я вот вижу у Вас там лежат какие-то бумаги.

Не глядя, протягиваю руку и достаю из факса пришедшие ночью рекламы.

– Вы мне дайте, пожалуйста, все документы, находящиеся в аппарате.

Достаю черновики, уложенные в факс таким образом, чтобы печать сообщений шла на чистой стороне. Петренко, мельком взглянув на рекламы, переворачивает листы и соединяет обе пачки. Начинает их изучать. Я не могу понять, чем его могут заинтересовать черновики. Эти документы никогда не покинут моего кабинета. Их предначертанный путь – ведерко для мусора. Если только прицепится к тому, что могут попасться какие-нибудь персональные данные, хранящиеся открытым способом. Ну уж пусть будет так. Может, тогда не станет заглядывать по шкафам и сейфам?

– Скажите, пожалуйста, Татьяна Николаевна, кому Вы отправляли по факсу списки клиентов? – его глаза, два кинжала, безжалостно вонзаются в меня.

От нелепости обвинения теряю дар речи. Пытаюсь сосредоточиться. Беру листок, который мне протягивает сотрудник СБ. Это действительно список клиентов. Откуда он у меня? Что там еще Вероника могла положить для приема рекламы, пока меня месяц не было? На память приходит давнишний, еще до отпуска, разговор с Денисом Тороповым. Помнится, я тогда жаловалась, что на всякую ерунду типа ночной рекламы приходится расходовать хорошую бумагу, потому что у меня в процессе работы практически не остается черновиков. Из-за строгой конфиденциальности персональных данных я стараюсь все свои испорченные документы уничтожать от греха подальше. Точно! Именно он тогда и дал мне свои черновики, и секретарь тут не при чем.

Чертыхаясь, внимательно смотрю, что подсунул мне друг Дениска. Перечень фамилий с инициалами, номера договоров, их стоимость, сроки.

– Во-первых, я никому не отправляла эти данные. Если Вы внимательно посмотрите обратную сторону, то увидите, что она чистая. Сие означает, что я вытащила этот черновик из лотка для распечатки входящей информации. Это Вы соединили в одну стопку бумаги из лотка и бумаги, которые можно было бы идентифицировать как отправленные, – начинаю злиться, и мне уже плевать на его глаза-кинжалы. – Во-вторых, данные, которые находятся в этом документе, не относятся к кадровым. Претензии предъявляйте к владельцам этой информации. В-третьих, я вообще не вижу тут никаких секретов. Здесь фамилии и инициалы, по ним в многомиллионной Москве определить людей невозможно, к тому же даты указаны прошлые – начало года. Этот документ не дает никакой информации, – я выдыхаюсь и победно взираю на идиота, буравящего меня взглядом.

В принципе, мне все-равно, что он там обо мне думает. Я одержала победу над собой – подавила желание спрятаться и даже сама наехала. Вон, сидит задумавшись. Переваривает.

– Татьяна Николаевна, Вам необходимо по данному факту написать объяснительную записку, – тон Олега Николаевича вкрадчивый. Так и хочется запустить в него чем-нибудь. Я уже сижу и мысленно подбираю предмет, до которого могла бы дотянуться. На его счастье, после вчерашней зачистки ничего поблизости не наблюдается.

Настенные часы показывают, что рабочий день уже начался. Интересно, почему никто до сих пор ко мне не заглянул? Наверняка, охрана доложила шефу, что по мою душу прибыл СБшник из материнской организации.

Петренко встает, подходит к принтеру и вынимает чистый лист.

– Надеюсь, ручку Вы сами найдете? – в тоне предельная вежливость и подходящая случаю суровость.

Беру покорно ручку и протянутый лист бумаги. Что бы такое гадкое написать? Как эта сволочь меня напугала и принудила? Точно!

«Я, Борискина Татьяна Николаевна, сегодня пришла на работу в 8:45. Около своего рабочего кабинета встретила незнакомого мужчину…»

Я внимательно оглядываю Петренко с ног до головы и думаю, не надо ли сгустить краски по части моего испуга? Вообще, может этот тип напугать? Взглядом убить может. Чувствую, что губы растягиваются в улыбку, и скорее прячу ее. Но посетитель явно замечает мое изменившееся настроение и пытается заглянуть в мой лист. На всякий случай демонстративно отодвигаюсь подальше.

«Неожиданный посетитель сильно напугал меня. Я женщина слабая…». Вспоминаю рассказ А.П. Чехова «Беззащитное существо». Так и хочется дописать «беззащитная». Решаю, что это, пожалуй, слишком, поэтому продолжаю: «…не обладаю могучей силой и не в состоянии справиться со взрослым и…». Еще раз оцениваю фигуру Петренко. Он достаточно физически развит? Решаю, что да: «…спортивного вида мужчиной. И поскольку в коридоре в тот момент никого не было, то я была вынуждена, повинуясь его моральному давлению …», – ох уж эти глаза-кинжалы. Наверняка раньше работал в МВД или КГБ, – «…впустить посетителя в свой кабинет. Позже он представился Петренко Олегом Николаевичем и даже предъявил мне документ, похожий на удостоверение, который у меня не было возможности как следует рассмотреть в виду плохого зрения и краткосрочности осмотра.»

Перечитываю. Вроде, начало неплохое. Дальше я описываю, как он схлопнул две пачки бумаги из факса и практически дословно переписываю наш разговор вместе со своим анализом ценности бумаг, в передаче которых меня посмел обвинить бывший опер, или кем он там работал. В заключение добавляю: «В связи с изложенным прошу в кратчайшие сроки провести независимое расследование и оградить мое доброе имя от клеветы со стороны проверяющего Петренко О.Н.».

Шикарно. Получается, к сожалению, не совсем красиво – буквы неровные, строчки уезжают вверх. Все-таки руки отвыкли от ручки и бумаги. Теперь мы все больше печатаем. Но компьютер я даже еще не включала, да и товарищ проверяющий четко настоял на рукописной версии объяснительной.

Перечитываю свое произведение, ставлю дату, подпись и передаю листок тезке Николаевичу. Петренко начинает читать, удивленно поднимает брови и смотрит на меня. В глазах смех. Длится он долю секунды, но я торжествую! Наконец-то на его невозмутимом лице проглядывает хоть какая-то живая эмоция! Я сделала его.

– Татьяна Николаевна, это не совсем то, что от Вас требовалось, – произносит он своим предельно вежливым тоном. Но глаза уже нормальные, как у обычного строгого проверяющего.

– А что не так?

– Хорошо. Давайте вернемся к проверке. Где у Вас хранятся личные дела и трудовые книжки?

Допрыгалась. В своей борьбе с бесчувственным истуканом я совершенно забыла про деньги, положенные вчера в сейф любимым директором. Встаю, отпираю шкаф, показываю папки с личными делами и злополучный несгораемый ящик.

– А у кого хранятся ключи от шкафа и сейфа?

Какое-то дежавю. Я второй день подряд отвечаю на этот вопрос.

– От кабинета ключи есть еще у уборщицы и секретаря, от шкафа второй ключ в ящике – на случай, если я в отъезде, а единственный от сейфа – у меня. Свои ключи от кабинета, шкафа и сейфа я забираю с собой домой. На период отсутствия от сейфа передаю секретарю.