Звуки родного двора

– Это так Леня решил?

– Нет. Мы вместе.

Сергей Григорьевич был ошарашен железной логикой сына, но свое возмущение направил в сторону жены:

– Жанна, займись, пожалуйста, сыном.

– Никитушка, мы уж давно с тобой не читали, – заторопилась Жанна, прихватив с книжной полки стишки Агнии Барто и сказки Андерсена.

– Мам, да я их наизусть знаю, – завредничал Никита.

Весь учебный процесс лежал на плечах Жанны Васильевны. Никита в сентябре должен был пойти в первый класс, хотя по знаниям тянул на третий.

– Вот и отлично! – оптимистично рассмеялась Жанна Васильевна, обняла сына и, целуя, сделала предложение: – Ты читаешь мне десять страниц, а я тебе дарю жвачку.

На таких условиях Никита был согласен читать весь вечер. Но больше двадцати минут учебный процесс не продлился: его нарушила баба Варя, пригласив всех на ужин. Близился к концу еще один день из жизни дружной семьи Токмазовых, в которой непоказное счастье питалось заботой друг о друге и удивительно теплой атмосферой, присущей только этой семье.

Через два часа после ужина красивая, набирающая силу луна ласково глядела в окно Никиты. Через маленькие щелочки засыпающих глаз он увидел огромное количество рассыпанных по небу звезд. Они, как яркие фонарики, то загорались, то куда-то исчезали. Самая яркая из них зацепилась за макушку жердели, на которой, как на царском троне, восседал Никитка. Герои сказок Андерсена оживали, только уже во сне.

Величественно распластавшись на тахте, за парчовой ширмой в конце зала, баба Варя утопала в накрахмаленных простынях, расшитых кружевом. На голове красовался батистовый чепчик из такого же кружева, явно сшитый руками милой старушки. В красивых ночных аксессуарах она походила на барыню из прошлого века. Несмотря на возраст у нее сохранились удивительно красивый, матовый цвет лица и не тускнеющий с возрастом цвет глаз. Глаза у бабы Вари были особенные: зеленые, с длинными ресницами, всегда смеющиеся, но при этом от них исходила неведомая грусть. Во многих семьях существуют реликвии, которые передаются по наследству: либо ювелирные украшения, либо картины, вазы, посуда, либо какие-то другие старинные и ценные вещи. Украшением и ценностью в семье Токмазовых были глаза. Бабе Варе они достались от отца, она передала их по наследству Сергею Григорьевичу, а он – Никитке. В этих глазах, вопреки серым будням жизни, с ее обыденной, тоскливой закономерностью, светилась любовь, читалась радость, словно зов: «Живи! Несмотря ни на что – живи!».

Раннее утреннее солнце ласково щекотало морщинистые щеки бабы Вари. Просыпаться не хотелось, но жутко звенящий предмет под ухом заставил открыть глаза. Она увидела склонившегося над ней Никитку. Он лукаво улыбался, держа в руках будильник, стрелки которого показывали 8.00!

– Просыпайся, молочница уехала, – торжественно заявил Никитка. Молочницей обзывали Дашу Караулову, тридцативосьмилетнюю женщину, исправно привозящую домашнее молоко во двор. – Она сказала, что приедет во второй половине дня с мужем по делам в город и обязательно зайдет, – пояснил Никитка расстроившейся бабе Варе. Баба Варя выглянула в раскрытое настежь окно. Только что ярко светившее солнце спряталось за жерделей. От этакого солнечного озорства дерево стало золотым. В комнату ворвался легкий ветер. Он имел свой вкус, запах и нес в себе непохожую на летнее утро свежесть, присущую особому времени года. Это был первый запах приближающейся осени. Чем больше набирали силу ягоды винограда, покрывавшего не только балкон, но и окно бабы Вари, тем быстрее теряли зелень листья жердели напротив ее окна; а одуванчики, которыми был усыпан весь двор, с мая по авгут, сменили желтый головной наряд на белоснежные пушистые шапочки.

В этом бесконечном природном водовороте было что-то торжественное и грустное. Два противоположных друг другу чувства переполняли сердце бабы Вари, потому что отсчет еще одному году своей жизни она вела по осени, которую бесконечно любила и немного страшилась.

– Никита, я схожу в магазин, – по-детски, как провинившаяся школьница, проспавшая первый урок, отчиталась баба Варя перед внуком.

На сборы хватило 10 минут. На этот раз баба Варя решила составить список необходимых продуктов, потому что каждый раз, придя домой и разгружая сумку после путешествий по магазинам, она обнаруживала, что забыла что-то купить, и Никитка бежал следом докупить забытые ею продукты. Для Никитки это было привычкой, и он предложил:

– Бабуль, может, я сам схожу. Все равно ведь придется идти, да и число сегодня 13-е.

Баба Варя заглянула в календарь, висевший над ее кроватью, и увидела взятое в красный кружочек 13 августа. В этот день ее обещалась навестить Маша Мышинская, приятельница Даши Карауловой. У Даши с Машей было много общего: обеим под 40, обе невысокого роста, круглолицы, полноваты, и красили свои жидкие волосы в гранатовый цвет, который в сочетании с их природным создавал ярко-красные головы, красовавшиеся на коротких шеях станичных «нимф». Кто не знал этих женщин, мог принять их за сестер-погодок. Кроме внешнего сходства, женщин связывало общее горе – пьяницы мужья, месяцами уходящие в запой. Разница лишь в том, что у Даши-молочницы в пьяном угаре муж крушил все вокруг, а у Маши, напротив, был спокоен ко всему окружающему, но нещадно лупил саму Машу. У Даши было трое детей, у Маши ни одного.

– Бабуль, так я пойду? – Никитка стоял с большим полиэтиленовым пакетом, умоляюще смотрел красивыми зелеными глазами на бабушкин кошелек.

– Хорошо, – согласилась баба Варя, – купишь баночку сметаны, хлеб, два пакета молока, на оставшиеся деньги – мороженое.

Никитка заполучил желаемое и радостно выбежал во двор.

Мария Изотовна увидела в руках Никитки пакет и радушно спросила:

– А мне, внучок, булочку хлеба не купишь?

– Если деньги останутся, – угрюмо ответил Никитка. У него не было желания отказываться от обещанного мороженого.

– Ну что ты! Возьми, – Мария Изотовна сунула в ладонь Никиты монету, изображая при этом радость.

– Никитушка! А баба Варя дома? – Знакомый голос заставил Никитку обернуться. Перед ним стояла Маша Мышинская.

– Да, тетя Маша, она ждет Вас, – ответил Никитка и скрылся за домом. Мария Изотовна с нескрываемым любопытством смотрела вслед входящей в подъезд Маше.

– Як чучело, выкрасилась, – ядовито выпрыснула она вслед исчезающей гостье. Без эпитетов Марьи Изотовны над двором не взошло бы небесное светило. Но высоко-высоко, в бесконечно синем небе, солнце направило свои еще не утратившие силу яркие лучи на дворик, предвещая ему светлый и радостный день; оно осветило каждый закуточек двора и нежно разместило свои теплые лучики на старческом лике Марьи Изотовны. От ласковых прикосновений бархатного солнцепада лицо старушки стало намного добрее. Она притихла и стала мирно плевать семечки. С чувством собственного достоинства Марья Изотовна созерцала все, что ее окружало. При всем этом она с гордым видом привлекала внимание к своей эпатажной внешности.

А из окна квартиры на первом этаже кричала радиола. Она посылала во двор музыку, сотканную из удивительных звуков, которые заставляли биться сердце… «С чего начинается Родина?» – одновременно пела и спрашивала радиола. Она разносила песню по дворику, убеждая его обитателей, что это место самое дорогое в их жизни.

Баба Варя была на редкость гостеприимным человеком. Машу она встретила с улыбкой в глазах, несмотря на головную боль и тяжесть в сердце. Гипертоник по природе, накопившая с десяток других болезней, она не вымещала свое нездоровье на окружающих. Баба Варя заведомо знала, что ей придется набраться терпения и выслушать бесконечные рассказы Маши о пьяных похождениях ее супруга. Собственно говоря, Маша из-за этого и пришла: поплакаться в жилетку и познакомиться с кофейным прогнозом гостеприимной хозяйки. Талант гадалки в бабе Варе открыла Даша Караулова, подруга Маши.

Как-то раз она занесла молоко бабе Варе в квартиру, та в знак благодарности имела неосторожность погадать «несчастливой» молочнице. К изумлению обеих, сбылось все слово в слово. Главный прогноз состоял в том, что у Даши в скором времени перестанет пить муж. А он и вправду на целый месяц забыл о стакане. Дашка ходила счастливая, а баба Варя – гордая за свою проницательность. Правда, у всевидящей гадалки бывали и осечки. Часто одни и те же фигуры на дне чашки она трактовала по-разному, но что касается контура собак – тут уж, извольте, всегда толкова четко:

– Ох, и друг у тебя какой! Настоящий полковник!..

Полковник в облике кофейной собаки не смотрелся ни овчаркой, ни питбулем (до бойцовской породы ему было далеко), но на карликового пуделя тянул. Богом посланный знак, женщины объясняли по-своему: пудель – это временно. Мужичок-то, как ни крути-верти, пьющий. Завтра бросит – станет питбулем, а если повезет, то и кем-то из благородных пород. Главное, собака все-таки выпадает!!! Можно подумать, что полковники не пьют…

Пока баба Варя варила кофе, Маша в деталях излагала скопившиеся за месяц новости. Главными ее врагами были врачи. Денег забрали кучу, а толку от их кодирования никакого. Муж по-прежнему пьет.

– Хоть в омут лезь! – сокрушалась Маша. Баба Варя страдальчески смотрела на гостью и советовала везти «полковника» к бабкам.

– Как знать, а вдруг помогут, да и денег они много не возьмут, – заявила она и достала из кухонного серванта пятизвездочный коньяк.

– Машенька! Шибко в голову не бери и не волнуйся. Все уляжется, – успокаивала баба Варя голосом экстрасенса. Когда она варила кофе, всегда добавляла несколько капель коньяка. Этот раз почему-то предложила Маше коньяк отдельно, в красивой инкрустированной рюмочке.

– Здоровье позволяет? – спросила баба Варя Машу.

– Конечно! Не все же ему! – ответила Маша, прикрывая синяки на лбу коротко стриженной челкой. Затем взяла рюмку и усталым голосом произнесла:

– Пусть плачут все, кому мы не достались, и сдохнут те, кто нас не захотел!

Баба Варя остолбенела от такого откровения и после минутной паузы растерянно пошла к звонящему телефону.

– Мама, – звонил Сергей Григорьевич, – я сегодня задержусь. На обед не приду. Послал своего шофера. Он вернет Погремушкину руль. Если его не застанет ни дома, ни в гараже, то занесет к нам домой. У вас все в порядке?

– Все-все, сыночек, – выпалила баба Варя и не скрывая своего смущения, вернулась к Маше.

– Мне посоветовали, – как ни в чем не бывало продолжала Маша, – повесить над кроватью супруга красивую картину: для повышения тонуса и чтоб от дурных мыслей отвлекала. Денег не пожалела: купила… Рембрандта, разумеется репродукцию, повесила признанную всем миром «Данаю», и что вы думаете? – «Сними, – кричит, – она по ночам мне подмигивает».

Опять зазвонил телефон. Баба Варя извинилась и вышла.

– Уж я пойду. Не буду мешать, – спохватилась Маша.

– Сейчас, подожди. Я провожу, – предложила баба Варя и положила телефонную трубку. Они вышли во дворик. Погремушкин шел им навстречу, держа в руках руль с таким победоносным видом, как будто это был руль не от устаревшей марки «Жигулей», а от правительственной «Чайки».

«Слава Богу, шофер и Погремушкин встретились», – пронеслось в голове бабы Вари. Из-за угла дома появился Никитка. Он шел, перекосившись на бок под тяжестью сумки, и ел мороженое.

– Где моя булка? – спросила Марья Изотовна Никитку и наградила Машу оценивающим взглядом снизу доверху. В это время какая-то птица с гортанным, редким криком, хлопая крыльями, бросилась на голову Марьи Изотовны с явным намерением клюнуть. Та стала отмахиваться, но на ее защитную реакцию птица отреагировала по-своему.

– Ду-ра! Ду-ра! Ду-ра! – как заводная игрушка повторяла птица.

– Сюда, попка, сюда! – закричал непонятно откуда взявшийся Виктор Шмелев. Красивый попугай африканского вида послушался хозяина и сел на его плечо, правда, при этом угрожающе поднял хохол и щелкнул клювом в сторону Марьи Изотовны.

– Безобразие! – кричала та. – Это просто безобразие!

Шмелев, сто раз извинившись перед разъяренной старушкой, побежал за Погремушкиным в гараж.

Баба Варя с Машей изо всех сил старались вести себя прилично, дабы не оскорбить Марью Изотовну вырывающимся наружу смехом.

– Возьмите! – Никитка протянул насупившейся старушке булку хлеба. – Мороженое хотите? – спросил он угодливо.

– Я его смолоду не ем, – зло ответила та.

Напряженную обстановку разрядила Маша.

– Какой у вас уютный дворик, – со вздохом протянула она.

– У хороших людей и дворы хорошие, – объяснила баба Варя гостье. На лице Марьи Изотовны появилось умиление, она явно относила себя к «хорошим».

А день во дворе набирал силу по законам, понятным только самой природе.

Лето уходило в море, а на место жарких дней просилось бабье лето. Оно день за днем маленькими шагами завоевывало дворик, и в этом было что-то таинственное. На вершине жерделевого дерева как-то особенно дрожал золотой свет. Он переливался, как радуга в сетях паука. Большая клумба вдоль всего дома радовала симфонией красок. Расплескав запах ночной фиалки, она дурманила воображение. А из окна во двор радиола посылала новые песни. Создавалось впечатление, что это был концерт по заявкам обитателей двора, которых просто не объявляли.

– Часто простое кажется вздорным, черное – белым, белое – черным, – пела Светлана Крючкова. Никто не просил сделать музыку тише: похоже, все соглашались и «больших перемен» не ожидали.

Жанна Васильевна вернулась домой не одна. С ней пришла ее подруга и коллега по работе Нелли Чихачева. И Жанну, и Нелли наградили почетными грамотами за доблестный труд в связи с юбилеем. Проектному институту, в котором они работали, исполнилось 10 лет. Грамоты вручили на официальной части юбилея. В ресторан идти они отказались, поэтому с радостью приняли предложение бабы Вари отметить такое «значимое» событие у нее на кухне. Нелли считала кухню самым уютным местом в квартире Токмазовых. Женщины возбужденно обсуждали праздник:

– Мог бы и премией наградить, а то грамотой. Ну зачем она нам, эта грамота, Жанна, скажи? – возмущалась Нелли. – У нас и так зарплата нищенская, больше похожая на милостыню, нежели на плату за каторжный труд.

– Нелька, перестань плакаться. Давай лучше выпьем, – предложила Жанна.

– Пить? За такое плачевное поощрение поднимать тост и тратить коньяк? – взвизгнула Нелька.

– Да при чем тут поощрение? Давай выпьем за нас, красивых и любимых, – убеждала Жанна.

– Ну насчет любимых – это я подумаю, а что касается красивых – согласна, – Нелька поцеловала Жанну и бабу Варю прежде, чем опустошила предназначенную ей рюмку коньяка.

Нелли любила эти двух женщин и восхищалась ими. Отношения между Жанной и бабой Варей были похожи на общение близких подруг, нежели на жизнь свекрови с невесткой. Что же касается Нелли, отношения ее со свекровью не сложились, к тому же муж погуливал.

– Жанна, поверь мне, мир намного просторнее, нежели трехкомнатная клетка вашего панельного дома. Но мы не можем видеть этот мир, потому что всегда чего-то нам не хватает: то денег, то времени. А когда есть и то, и другое, просто не выпускают, потому что кто-то считает, что ты не достоин звания «советского туриста». Трудиться доблестно ты можешь, а…

Нелька не успела договорить, ее перебила баба Варя:

– А что есть звание «советский турист»?

– Теоретически нет, а практически… Мне, баба Варя, запороли Югославию.

– Да и черт с ней, с Югославией. Что, у нас нет красивых мест? Даша-молочница уж сотый раз зовет в гости в деревню. Я как-то ездила, правда давно. Красотища-то какая! Грибы, ягоды, богатые орешники… Перед домом огромный луг с великолепием цветов и колдовским запахом. Вы по стране-то нашей вначале поездите… Далась вам эта заграница.

Баба Варя еще минут десять с блестящими глазами рассказывала о красивом местожительстве Даши. Закончилось тем, что было принято решение на выходные съездить к Даше, чтобы оценить увиденное воочию. Нелли закурила сигарету и вышла на балкон. На улице поднялся ветер, хлопнул балконной дверью, бросил ее несколько раз туда-сюда, зашумел в листве виноградной лозы. Он гонял по двору и кружил около мусорного бака обрывки бумаги, играя с ними в прятки. Ветер был далеко не летний, но теплый. В нем было что-то такое, что выдавало надвигающуюся осень. Он злился, набирал силу, а затем утихал. В конце концов настолько ослаб, что затих вовсе. Наступила тишина. Нелька почувствовала, как стучит сердце. Она слышала его удары. Вспомнился муж. Нелли ласково называла его Жекой. Вчера он не ночевал дома. Нельке стало обидно. Жанна с Сергеем, в отличие от нее с Женькой, жили душа в душу. А у Нелли что-то не складывалось. Что? Она не знала.

– Тетя Неля, вас мама зовет, – услышала она голос Никиты. Он вышел на балкон с большим бумажным змеем.

«Конечно, конечно же, детского говора, плача, смеха в доме не хватает», – удрученно подумала Нелли и ласково погладила по голове Никитку. Детей у Нелли не было. Врачи оказались бессильны перед диагнозом. Да и лечиться она устала, тем более, что положительного результата давно не ждала. Но внутренний голос ей подсказывал, что сдаваться нельзя. Нужно что-то делать, как-то бороться. Но как?

Никитка запустил бумажного змея. Его подхватил вновь появившийся из ниоткуда ветер и стал кружить по дворику. Змей попытался взлететь в небо, но зацепился за макушку жердели. Как ни старался бедолага освободиться от веток, как ни помогал ему в этом ветер, ничего у змея не получилось… Разорванный на части, он угодил на дно мусорного бака.

– Как в жизни, – подумала Нелли, – до чего же иногда мы зависим от обстоятельств.

– Ничего, я завтра нового сделаю, – оптимистично заявил Никитка, как будто прочитал Нелькины мысли.

– Подруга! Тебя муж обыскался, – Жанна протянула Нелли телефон. Шнура до балкона не хватило, Нелли вынуждена была вернуться в зал. Жанна спасла ее от печальных мыслей.

– Вот так да! Наконец-то объявился, – произнесла Нелли в трубку. – Через час буду дома.

Она старалась говорить тихо, скрывая суточное отсутствие супруга.

– Ну что? Еще по рюмочке? – спросила баба Варя, обращаясь к молодым женщинам.

– Нет. Пора домой. Жека ждет, – Неля стала собираться.

– Никитушка, проводим тетю Нелю? – обратилась Жанна к сыну.

Жанна с Никиткой посадили Неллю в автобус и возвратились дорогой через парк. Желание насладиться не успевшей испортиться погодой победило меланхолию, которая завладела Жанной после ухода подруги. Парк начал менять цветовую гамму. Деревья, кустарники, травы переливались всеми оттенками зеленого и желтого. Желтого было больше. Этот цвет побеждал медленно, но уверенно и красиво. Он вызывал удивительную гармонию единения с природой. Воздух уже не пах летом, но и осени в нем было мало. Карусели рисовали красные и синие оси. У слонов облезли хоботы, а у лошадок потускнели глаза. Парк готовился к мертвому сезону, ко времени правления грусти.

– Мамочка, а почему Марья Изотовна говорит, что детство – единственное богатство, – спросил Никитка. – Я что, богатый?

– Это потому, что оно беззаботно. Когда вырастешь – поймешь.

– А старость тоже богатство, только в обратную сторону? – не унимался Никита.

– Богатство – это душа человека, его добрые поступки. Неважно, молод он или стар, – улыбнувшись, ответила Жанна. – Ты лучше скажи мне, как это тебе удалось за весь день не натворить глупостей?

– Я встал сегодня поздно, мамочка, – серьезно ответил Никитка.

Жанна рассмеялась, поцеловала сына и с любовью прижала самого дорогого человечка на Земле.

– Мамочка, а почему Ленька говорит, что их не любят, потому что они евреи? Ленька считает, что еврей, ну, не то чтобы хуже русского, а как-то младше званием. Получается, что звания бывают не только у военных, но и у всех людей?

– У людей, Никитушка, звание одно – Человек. Он получает право называться этим гордым словом при рождении, а уж потом, в зависимости от воспитания, среды, обстоятельств, это звание может меняться. Родившийся может состояться как честный, добрый, порядочный человек либо стать нелюдем. Не может быть плохим еврей или русский – может человек быть нехорошим.

– А баба Варя рассказывала, что дедушка мой тоже был не русским.

– Твой дедушка, Григор Гаспарович Токмазов, родился в благородной армянской семье. Он, как и твой папа, строил наш город. Дедушка был награжден высоким званием – Заслуженный строитель Кубани, и папа этим гордится.

– Я, мамочка, тоже получу звание, когда вырасту!