Несъедобный мёд травоядных пчел

Квартира оказалась в подвале девятнадцатиэтажного дома, она была обставлена совершенно нормально: одна комната, ковер, плазменный телевизор, отличный диван и фильмотека. Книжный шкаф, ноутбук, в углу – импровизированная кухня с линолеумом в шашечную клетку, старым холодильником, газовой печкой на одну конфорку и навесным шкафом с посудой и с двумя пачками гречки. Одежда висела на вешалках, а вешалки – на толстой с виду ненадежной трубе под потолком. В дополнение ко всему, прилагалась отдельная комнатка с унитазом и душевой.

Я уселся на диван и осмотрел комнату. Не сказать, что это была комната безработного человека так же, как и не сказать, что это была комната человека, который сжигал животных. Я кинул телефон на тумбу с фильмотекой, куртку и, как оказалось, свитер повесил на трубу. Снова присел и уставился в выключенный телевизор. В комнате не было холодно, скорее прохладно, как летом после долгой и упорной жары. Я попытался все обдумать, но в голову ничего не шло. Ни от полученной работы, ни от пробуждения, не было никакого удовлетворения, скорее наоборот – неприятная неуверенность и презрение к себе. Да и целая внутренняя опустошенность терзала меня, будто эта опустошенность была не с досады, а от внутренней злости, или от чрезмерного смеха или от астматической одышки. И эта опустошенность образовывала вакуум в груди, вакуум, в котором пропадал и не только все чувства, но и все люди, с которыми мне когда-либо доводилось знаться. Я подумал, что было бы неплохо набрать какой-нибудь номер из адресной книги телефона и расспросить о насущных делах случайного знакомого человека, но апатия начала главенствовать над не до конца проснувшимися чувствами. К тому же, с того времени, как я вошел в комнату, сильно давило в груди и хотелось спать.

Пошарив в холодильнике, я доел холодный плов, пошарив в книжной полке, я встретил книжку с закладкой. Недочитанная. Дочитал. Сюжет стал понятен сразу, кульминация не заставляла себя ждать, а в комнате стало душновато. Затем я пошарил на тумбе с фильмотекой, нашел всякие письма с переписками с незнакомыми людьми, в которые вникать совершенно не хотелось. Тут я заметил, что узор на светло-зеленых обоях начинает двигаться, плыть в глазах. Я протер глаза, но узор продолжал плыть. Он складывался в изображение какого-то животного, вероятно того непонятного и обесцвеченного, столовой кошки и хвостом кита, которого я видел еще будучи в зоопарке. Наконец, узор полностью превратился в животное и резко протяжно и громко мяукнул. Я пошатнулся и повалился на диван. Свет в комнате отключился.

На улице что-то цокало, будто непрерывно и кругами ходила лошадь. В груди было тяжело и больно, а затем грудь будто бы взорвалась внутри. Меня начало тошнить, и вырвало на ковер, начало трясти и сбросило с дивана. Я ударился головой и потерял сознание.

Узор на обоях был на своем месте. Свет был выключен, а за маленьким окном подвала было утро. Я всмотрелся в потолок. Над потолком было девятнадцать этажей.

Это девятнадцать семей, со своими жизнями, своими проблемами и чувствами. Я стал представлять эти семьи. В первой у меня был муж-усатый высокий дядька, сгорблен и в бордовом пиджаке и в шерстяных штанах. Его жена – маленькая, белая, но румяная. Их единственный ребенок-девочка-подросток, которая очень сильно напоминала своим внешним видом ту единственную девочку из прошлого: длинные светлые волосы, невероятно простое и беззаботное выражение лица, наивные ушки, ресницы как у аиста. На шее висит фотоаппарат, готов снимать и запечатлеть кадры из повседневной жизни пионером. Полосатая майка. Короткие шорты. Шлепанцы. Улыбается. Колени в ссадинах, видать, бегала по крышам и фотографировала, и фотографировала. Я вздохнул, и весь образ семьи с первого этажа выветрился из головы. Остальных семей представлять не особо хотелось. Интересно, как ее звали? Вроде бы. Катя. Да, Катя. И фамилия у нее была смешная. Настолько, насколько бывают фамилии смешными в воображении подростков. То ли Негодяева, то ли Распутина.

Эх, хоть бы она была счастлива. Хоть бы она была.

И это желание росло лишь потому, что Катя была единственным светлым пятном в моей недалекой жизни. Как бы сильно я не желал ей счастья, я очень хотел ее увидеть, может, хотел большего – хотел поговорить.

С такими мыслями я окончательно проснулся, принял душ и решил посвятить день разбору прошлого. В дверь постучались. Я не стал ее открывать, взял стопку бумаг и писем на тумбе с фильмотекой и лег обратно в постель. В замочной скважине зашептал ключ и дверь раскрылась. В проеме встал высокий усатый дядька, сгорбленный и в бордовом пиджаке, и в шерстяных штанах. Такой, как в моих представлениях о семье с первого этажа. Увидев меня, высокий покраснел и начал изрядно кланяться, извиняясь.

– Прошу прощения, Иван, я думал, что вас нет дома.

Я встал с постели и, направляясь к мужчине в дверях, стал подбирать в голове слова, которые никак подбираться не хотели.

– Как не странно, вы ошиблись. Я дома. Заходите, великодушный, – я пожал ему руку и втянул в комнату, чуя его боязливое упрямство.

Осмотревшись, усатый засиял от спокойствия комнаты, и был готов что-то сказать, но я его перебил, отчего он скорчил лоб. – Представьтесь, пожалуйста, – сказал я. Он прищурился и снова пожал мою руку. – Артем Зайцев.

– Прекрасно.

У него задрожал голос и через дрожь голос буквально запел: – Я, Иван, собираю деньги на свадьбу Продовольственной Варвары, из 54-й квартиры.

– Но вы же знаете, что я безработный.

– Знаю, – замял он. – Но вот вчера мне позвонили из зоопарка…

– Понятно, – перебил усатого я и потер ладонью лоб.– В любом случае, денег у меня нет.

– Ох, как неудобно получилось, Иван. Тогда я пойду.

Только он собрался прошмыгнуть в раскрытую дверь, как тут же остановился и обернулся. – Иван, моя жена, Фадия, хотела вас позвать на завтрак. Не согласитесь ли..?

– Ох, конечно, конечно, – согласился я и нацепил поверх белой майки свитер, теплый свитер от нагретой трубы.

Артем Зайцев был управдом. Его жена, Фадия Зайцева, выглядела абсолютно так же, как я ее и представлял. Румяный лоб, румяные глаза, щеки и подбородок. А кожа бледно-белая. Говорила она быстро и громко, каждое ее слово казалось морозным, возможно, от того, что форточка на довольно прибранной кухне без запахов была открыта. Управдом все ластился к своей жене во время нашей беседы. Почти через каждое предложение говорил, что любит ее. Она на такое отвечала фырканьем, но фырканьем понимающим и взаимным.

Я удивлялся тому, как он уживался с женой. Он шутил – она смеялась. Я завтракал с ними и понимал: вот они – нормальные люди.

Как же мне этого не хватало.

И тут мне стоило ожидать того, чего стоило и бояться. На кухню вошла их дочь. И я обомлел. И я представлял ее так, и тем более она выглядела не только так, как я ее представлял, но и так, как выглядела Катя из прошлого. Я почувствовал, как сгустки крови в сосудах сжимаются и с силой отталкиваются ластами.-Катя… – вырвалось у меня. Я упал на колени и ничему не подозревающей девочке-подростку стал целовать руки. Она одернулась. – Фу! – вскрикнула.

Артем и Фадия стояли в исступлении и не понимании. А затем и я будто бы очнулся. Встал с колен, медленно сел за стол и стал допивать чай из красной кружки чая. Девочка так же стояла в исступлении. Вся семья управдома стояла в исступлении и смотрела на то, как я допиваю свой чай.

Совесть меня терзала примерно до обеда, а потом я принял свою выходку и забыл о ней.

Покопавшись в бумагах, лежавших на тумбе с фильмотекой, я узнал, что университет так и не закончил. Организму не было это важно, он действовал рефлекторно, он действовал согласно инстинкту.

Я все потерял, я это знал.

Тем не менее, ком и в горле и в мыслях рос с постоянным давлением. Этот ком был чем-то недосказанным. Я решил, что, несмотря на то, что лет 10-15 жизни я потерял и не запомнил, потеряв, следует начать не совсем все с начала, скорее просто начать жить, продолжая стареть. Так сказать, встать на ноги. Так сказать, закончить жизнь нормально. Сильно я этого хотел.

Ближе к вечеру позвонил Вова и позвал меня в бар у реки. Бар у реки действительно находился у реки. Прежде чем войти в него, я остановился на заснеженном береге и посмотрел на ноябрьскую реку.

Из бара доносилось радио, оно играло любопытно странную музыку.

Звучал саксофон, иногда пианино, но это не был ни джаз, ни тем более блюз. Это было что-то пластиковое, фальшивое. А когда под сакс запевал колючий женский голос, хотелось уйти в свои мысли и сидеть в мыслях, да поеживаться от холода. Белая, холодная, пустая набережная. Я скрестил руки на груди и смотрел на реку. Река, как я не представлял ее черствой, высохшей, была жива. И, казалось, что нет более ничего живого на свете, кроме этой реки.

За спиной послышались шумные снежные шаги и запах сигарет. Ко мне подошел Вова и пожал руку.-Стоишь?-начал он.-Стою,-закончил я.

Мы отправились в бар. На удивление, помещение бара было светлым, светло-серым и просторным. Из радио несся колючий женский голос, непрерывный, сильный, не живой.

Мы сели за столик, на столик с потолка упала скатерть-самобранка, на скатерти появился чан с водкой и рюмки. А затем мы с Вовой разговаривали и пили. Пили через каждое свое предложение:

– Почему ты пошел в зоопарк работать? – спросил я его.

– На Турцию себе и девочке какой-нибудь там смогу заработать.

– Не плохо.

– Что не плохо то?

– Турция.

– Египет лучше. Кораллы и другая ерунда! Но в Турции пиво лучше!

– Да. Но с Болгарией не сравнить.

– Верно. Но вся твоя Болгария отдохнет по сравнению с Венецией. Туда хочу.

– Именно в Венецию? А как же Рим, Флоренция?

– Флоренция? Там, наверное, цветы… «Flowers» – цветы ведь, вроде?

– Не знаю. У итальянцев язык вообще красивый.

– Да мне без разницы, что у них там красивое! Венеция!

– В Венецию съездить хорошо, пожить там какое-то время, а вот в Болгарии вообще хочу навсегда остаться.

– Что там делать?

– Жить.

– Жить… эх, не-е-ет. Россию невозможно ни на что променять. А дальние страны на то и дальние, что… – и тут он замолчал. И мы сидели, глушили рюмку водки за рюмкой водки в тишине, молчании и своих мыслях. Бар действительно умолк сначала помехами радио, а затем и радио выключением.

– Спать хочу, теперь спать хочу, – прервал тишину я.

–Дурак.

– Да

– Пойдем сов настреляем, пожарим и съедим!

–Сов?

–Ну.

–Птиц?

– Ну, с большими глазами которых!

– Есть такая легенда про сов. Однажды мудрец увидел в своем азиатском городе сову. Сова летела меж высоких зданий и, не рассчитав чего-то в своем совином деле, грохнулась об окно одного здания, в котором мудрец и работал офисным служащим. Увидев сову, мудрец встал, подошел к окну и выпрыгнул в окно, не открывая его, и разбился, не разбив окна.

– Не понял.

– Другими словами, лучше зайцев настрелять.

– Азия… Ты еще и в перерождение веришь?

– Нет!

– Эх, пойду голову мыть.

Он встал, оглянулся в поисках душевой и сел, разочаровавшись. – И много ты мудрецов знаешь?

– Ну, был один, значит, был. Жил совсем не в N., даже где-то явно не в России. Седым он был. Вот. Но его убила какая-то американка, отравив его рис.

Он вздохнул.

– Ты сейчас вздохнул так, будто изобразил три точки. Три точки сейчас невероятно распространены по миру! Возьми, хотя бы, светофор.

И тут он яростно замычал и стукнул кулаками о стол. – Я тебе голову оторву!-вскрикнул.

–У меня нет настроения на это.

– Руку сломаю!

– Пфф.

– Не зли меня лучше!

– Пфф.

– В глаз хочешь?!

– Пфф.

– Ну, все, конец тебе!

– Пфф.

Он вскочил и ударил меня по лицу. Удар был несильным, но ощущения последовали потрясающие любое воображение. Тем не менее, я схватил Вову и пнул коленом ему в живот. Он загнулся, упал на пол и застонал. Бармен окликнул меня и попросил выйти. Я взял куртку со стула и вышел. Тогда я не был уверен в том, что останусь Вове приятелем или хорошим знакомым.

Улица была темной, темно было на улице и освещение бара лишь придавало улице однобокую, мерзлую темноту. Я сел на скамью у крыльца бара и закрыл глаза. В голове было так же темно, как и темно на улице. Следы сильного опьянения давали о себе знать. А еще я удивлялся тому, как лицемерно врал о всякой чепухе своему оппоненту. Вскоре из бара вышел Вова и глупо, неряшливо, побрел к вдоль реке. Я окликнул его.– Какой сейчас год, Вова?

Он что-то промычал и скрылся в темноте. Темнота. Словно отверткой в голову. Словно ветром в раскрытое окно.

А потом наступило действие.

Часть вторая. Действие

Недели понеслись, словно года в перемотке. Словно метро в нечетный месяц. Словно нож сквозь неспелый арбуз.

Этим же ножом я соскреб узор с обоев, сложил в отдельный пластиковый пакетик и бросил пакетик под книжный шкаф. И каждый день смотрел обои без узора, потом смотрел под книжный шкаф и снова на обои. Не пойдет. Вертелось в голове. Все не то. Вертелось в голове. А затем я достал пакетик с узором и вынюхал его, как нюхательный табак.

Из магазинов я стал воровать бутылки водки, пил их практически сразу, по приходу домой, не оставляя на потом. Из зоопарка не звонили, а ожидание мучило камнем в горле. Приходил управдом брать деньги за квартиру. Но поскольку денег не было, я ему наливал водки, и он был счастлив. И каждый день я повторял про себя, повторял одно и то же. «Я все потерял, все потерял».

Когда я допил водку, сворованную для четверга, телевизор включился и на экране появился Евгений Леонов, он скорчил гримасу, будто опасаясь удара по голове, и начал повторять и повторять: «Сделай хоть что-нибудь. Сделай хоть что-нибудь. У тебя началось действие, так действуй». Леонов бубнил, бубнил телевизор, бубнил так, будто пришло время фильмов про безделье и бездельников.

Следующая неделя прошла, как и все недели в жизни – быстро, неинтересно, да и еще выворачивало при мысли о том, какая же это тошнотворная неделя.

Ноябрь кончился, вслед за ноябре ушли осенние деревья, и река совсем замерзла, покрывшись толстым слоем зеленоватого льда.

Все идет по кругу. С января по январь люди крутятся в колесе, подобно подопытным крысам, латают дыры в колесе, а в итоге получают опухоль мозга от головокружения, и затухают, просто- напросто устав.

Ничего от декабря не ожидал. Несмотря на морозы, животные не умирали, а, может, просто притворялись живыми, как когда-то притворялся живым и я.

Но, стоило вспомнить про зоопарк, как оттуда позвонили. Умер медведь, гордость зоопарка. По историям, некоторые группы детей из других городов специально съезжались в N. лишь для того, что посмотреть на медведя. Но медведя уже и след простыл и застыл. Я вышел из дома, замерз, пошел обратно и нацепил на себя шарф с перчатками, затем повторил путь из дома. По пути зашел в небольшой магазин и вынес с собой бутылку водки. Четверть выпил еще в автобусе. Снова сердце заболело в груди. Вышел из автобуса и пошел через парк, с отлаженной частотой бил кулаком по груди. Парк был заснежен и пуст. Дальне было видно из-за снежной дымки, но я знал, что там зоопарк. По парку разносилась жизнеутверждающая музыка. Ее жизнеутверждению я только усмехнулся. Бутылка примерзла к перчатке, и так пить было удобно. Морозная снежная дымка и музыка создавали вокруг атмосферу чего-то дешевого. От боли в груди болело все тело, я жалко скрючился и старался глубоко дышать под веселую музыку, а потом потерял сознание.

Наступила ночь. Я понял это, очнувшись в том же месте, где и упал. Сердце работало вполне нормально, я проверил пульс, приложив большой палец к горлу. Также исчезла бутылка водки. Проверил телефон. Шесть пропущенных от зоопарка. Меня искали. А смысла не было идти туда сейчас. Вообще ни в чем не было смысла.

Так прошел декабрь. Безо всякого смысла. Я просто сидел в подвале и пил водку. Продав телефон, телевизор, несколько библиотечных книг, я смог оплатить жилье. Управдом был рад отношениям, которые связались между нами, отношениям типа «водка-хорошо».

Подвал стал пустеть, я продал почти все, а затем и все. По витринам стал понимать, что уже наступал новый год. Совсем не декабрь. Новый год. А я сидел на бетонном полу и осознавал: «Вот это да! Новый год!». Снова.

Двадцать пять. Двадцать пять лет ушло в никуда. Или сколько там. Я уже просчитал. Сидел, считал, да просчитал. В любом случае, виноват сам. Виноват всегда сам. И от этого становилось никак. Вообще никак. Так и вся жизнь.

– Как?– спрашивал в моей голове Леонов.

А я отвечал ему: – Никак. Вообще никак.