Якобы книга, или млечныемукидва

Глядя в ее безумные глаза, в которых, казалось, как в игровом автомате мелькают банкноты, сменяясь всякими фруктами и призами, я понимал уже, что суд будет отнюдь не проходным, не шутейным, а вполне себе эпичным. «А Афина и Моника, выясняется, не более чем Алина и Марина… так вот отчего они там ссорились, охладевали друг к другу – за гонорар соревновались…» – заголовокружилось во мне. Так пазл складывался в более-менее завершенную композицию, с сияющим посреди ответом на вопрос: ЗАЧЕМ?!? Ответ оказался омерзительно прост: затем. И хотя было бы преувеличением сказать, что это убило меня, но, определенно, и не сделало сильней.

– Ладно, бабуля, – неуверенно выговорил я это родственное слово, – думаю, преждевременно ты называешь мою квартиру своей. Я ничего не имею против денег, богатства или успеха, но это… В общем, прибереги свои дьявольские штучки для адского пламени… увидимся в суде…

Нина Иоанновна прощалась со мной тогда, между прочим, достаточно деликатно, искренне не понимая причин моего неудовольствия и негодования, ведь она-то хотела как лучше: кинуть пару-тройку лямов на банковский счет, да еще и внуку полезный урок преподать… Больше того – бесплатно преподнести.

Голова 44. Разные люди

В те странные срединно-ноябрьские дни я располагал бездной свободного времени, решив не предпринимать до судов никаких резких телодвижений касательно будущего. Кое-какие деньги за мной еще водились, потому я попросту убивал время, встречаясь с разными людьми, которых не видел в разной степени давно: то были школьные, университетские или прежнерабочие друзья и приятели. И вот я назначал всем встречи, желая повидаться-пообщаться, посидеть за кружечкой пива или чашечкой кофе – так ли это важно?

Так я повстречался с разными людьми, порассказав о своих невзгодах, и те отвечали любезностью на любезность, поведав о своих незадачах и неурядицах, и, как это нередко случается, занимательнее время проводилось почему-то с теми, у кого проблем хватает и с кем они общие. Проблемы, как подметил бы и Капитан Очевидность, вообще имеют свойство скреплять значительно сильнее, нежели успехи. Но сколько раз я видел это? Стоит лишь только начать вещать о своих делах, как интерес разных людей заметно ослабевает, те словно бы только и ждут того сладкого мига, когда собеседник окончит нескончаемо-долгий монолог о своих маленьких и пустяшных проблемках, чтобы приступить наконец к развернутому докладу о проблемах реальных и настоящих – своих.

И в тех случаях, когда я мог быть чем-то полезен и даже каким-то образом поспособствовать разрешению проблемы, а таких случаев, чего уж, много не бывает, разные люди иногда предстают искренними и внимательными собеседниками; если же заранее знают, что нет, ничем не могу-с, то и беседы в основном выдаются нудные и натянутые. Должен, впрочем, признать, что нередко и сам с усилием скрадывал зевоту, выслушивая рассказы разных людей и в который раз выводя, что проблемы других, в чем бы они там ни заключались, как обычно, представляются преувеличенными и несущественными, а зачастую и несуществующими. Да и в целом, чего уж там, другие жизни устроены несравненно проще, чем своя собственная.

Думал я в те странные дни и о том, что мы – и разные люди, и разный я – будто бы стали заложниками какой-то чудовищной матрицы проблем, где все повязаны по рукам и ногам, мечтая выбраться когда-нибудь из этих целиком и полностью опоясывающих проблем. Однако стоит только приблизиться к их разрешению, узреть вдали спасительный просвет, как мы сами же с удовольствием находим и наделываем себе новых проблем – еще более фатальных и неразрешимых. И услугу условная матрица предоставляет совершенно бесплатно – это как бы входит в пакет услуг в супермаркете «Жизнь», как бесплатный пакет на выходе. И в этом смысле я ничем не отличался от разных людей, точно так же будучи намертво связан веревками лжи, лажи и лицемерия. И хотя иногда мне казалось, что вот-вот удастся вытащить палец и зацепиться за хитросплетение узла, все же стоит признать, что никогда я не бывал сколько-нибудь близок к тому, чтобы развязаться и куда-нибудь сбежать. Допускаю, что развязаться на самом деле не так уж и сложно, вот только руки скованы незнанием ног, куда, как и зачем идти.

Отличие же меня от многих разных людей выражалось в основном в том, что они-то, похоже, нормальны, а вот я… Если тех заботили заботы воистину насущные: где бы раздобыть деньжат на другую машину, смену квартиры, очередной отпуск, как бы отыскать тот самый заветный оптимальный тарифный план среди мобильных операторов, или же выгоднейшую кредитную сетку в полчище банков, то меня, напротив, почему-то больше занимала всякая чепуха, вроде поисков почти неразличимой черты между смешным и серьезным в этом мире, выявление разницы между настоящим и надуманным в этом мире, и, главное, выяснение даты долгожданного релиза новой пластинки любимой группы в этом мире, то есть все те вещи, которые не имеют ни малейшего отношения к надежному и престижному существованию. Как бы то ни было, со многими из разных людей я виделся тогда в последний раз, приходя к окончательному мнению, что не вправе более отнимать время у достопочтенных людей, раз уж и сам все равно помочь ничем не умею, да и просто – долой ханжество – мы более не представляем друг для друга живого интереса, по инерции зачем-то цепляясь еще изредка за общность прошлого.

Впрочем, была среди этих однобоких встреч и одна совсем другая по характеру, с совершенно особенным для меня человеком – другом детства и всей жизни, Славиком. Со Славиком нас связывала дружба с тех самых пор, как только память начала вести свои записи. Память помнила Славика с самого детского сада, где мы вместе то и дело что-нибудь увлеченно ломали, а узнав, что являемся уроженцами одного двора, проводили немало времени и во дворе, строя плотины против ручейков или разоряя муравейники, в общем, всегда находя себе развлечение. И даже в школе мы учились одной, хотя и в разных классах.

Конечно, с годами и эта дружба менялась качественно, уж слишком и мы становились разными людьми в смысле увлечений, кругов общения и тех же возможностей. Родители Славика в один прекрасный день скачка курса валют стали респектабельными людьми, устроившими вскоре сына в главный городской универ. Так он уехал в другой район, рано женился и обзавелся детьми, тем не менее наша дружба вынесла все испытания, и я был рядом в моменты всех значимых событий его жизни – вручении красного диплома, свадьбе, рождении первенца. По правде, я всегда гордился самим знакомством и общением с этим человеком.

Так вот: очередная наша встреча носила характер уже не только ностальгический, но также и вполне практический, так как Славик, подрастая хорошим сыном хорошего отца, пошел по его стопам, окончив юридический, сделавшись еще и хорошим адвокатом. Разумеется, я имел намерение предложить Славику представлять мои интересы в суде, будучи уверенным, что он – друг детства, юности, взрослости – не откажет в помощи тогда, когда я в ней действительно столь остро нуждаюсь. Именно так, разумеется, и произошло.

Славик, в отличие от многих разных людей, отлично знал мою так называемую бабушку – не лично, но все же был прилично наслышан, поскольку и его отец вращался в близких чиновничьих кругах. Конечно, он, как и я, немало удивился и премного возмутился рейдерской затеей Нины Иоанновны пополнить свой банковский счет путем отжима моей квартиры в свою пользу. Поэтому, изучив предоставленные документы, он успокоился сам и успокоил меня, обнадежив, что ничего путного из этой авантюры у них не выйдет, ибо правда и закон на нашей стороне.

Во-первых, я стану настаивать, что квартирку не отписывал и это не есть акт моей доброй воли. Во-вторых, тому будет свидетельство – явно неразборчивая подпись, похожая на подделку, пусть и сделанная моей рукой, но и это следует отрицать. В-третьих, М. М. Маловерова, то есть Марина, она же лже-Моника – всего лишь помощник нотариуса, к тому же из другого субъекта нашей страны… Далее Славик изложил еще с пяток сильных аргументов, со ссылками уже на какие-то статьи всевозможных кодексов, цитируя по памяти и давая понять, что исковые требования заведомо проигрышные, и думать тут нечего. Мне это понравилось.

Теперь я с нетерпением ожидал суда, будучи в беде не один.

Голова 45. Лопающиеся пузыри

Той ночью, накануне суда, снился мне диковинный, пронзительного свойства сон, в котором весь мир лукавый оказался лишь лужей, отражающей вечное небо. И все живое, известное мне, явилось призрачными пузырями от затяжного дождя, проливающегося свыше. Пузыри были на любой вкус – побольше, поменьше, радужные и мыльные, пресмыкающиеся и млекопитающие – и все они надувались, раздувались, чтобы мягко лопнуть, когда дождь отступал. Лужа подсыхала, испаряясь ввысь, однако небу снова хотелось созидательно возвращаться на землю, и тогда оно опять проливало воду, придавая ей форму лягух, людей, львов, которые, видимо, всегда были и будут всего лишь видами воды – пузырями, надувающимися и лопающимися там и сям, чтобы живописно слиться, стоит дождю перестать, в зеркальную лужу: то ли крохотную, то ли бескрайнюю, однако вновь и вновь появляющуюся, испаряющуюся и повторяющуюся.

Возможно, сон был навеян тем случайным столкновением с Димасом и Денисом, той давно перезревшей встречей, многократно переносимой в виду их загруженности заказами нашего совместного проекта «Купи у нас», который столь неожиданно и резво развился; неожиданно, что и говорить, и для меня, памятуя о крайне сжатых сроках с момента его старта.

В общем, встреча с Димасом и Денисом выдалась, как бы это сказать – спонтанной, никем не запланированной. Не раз я звонил то одному, то другому – с конкретным предложением повидаться, раз уж я освободился глобально: стало быть, очевидно, готов войти в дело всем своим временем, умением и желанием. Да и те деньги, что я вложил в старт, мне хотелось бы все же вытащить назад, ведь, строго говоря, именно на ту мою шальную премию, перепавшую в первый же день работы в РЦСЧОДН, дело и сдвинулось с мертвой точки. А так как дела пошли… да чего тут деликатничать, объясняться: просто-напросто мне нужны были средства к существованию на самое ближайшее будущее.

И вот, продолжая периодически телефонировать Димасу и Денису, я регулярно сталкивался с невозможностью встретиться в силу уважительной каждый раз причины – слишком уж много работы привалило: звонки, заказы, завалы, туда-сюда. И в те самые деньки, когда я вновь стал безработным и дожидался судов, идея делового свидания сделалась еще более актуальной. Друзья же все обещали собрать совет «на днях», вот только подходящий день все никак не наступал.

Уже накануне суда, воскресным днем я выбрался в районный торговый центр, чтобы прикупить всяких мелочей жизни, столь необходимых в быту. Проходя мимо открытой вестибюльной кофейной, я с радостью приметил их обоих, смакующих какой-то напиток. Я подошел, поздоровался, однако лица друзей выразили смесь некоторого неудовольствия и смятения, после чего мне все же было предложено присоединиться.

– Ну, как дела, парни, неужто выходной выпал? – спросил я с известной иронией: мол, со мной-то посидеть времени отчего-то никак не находится, а вот собраться вдвоем выпить кофейку из бумажного стаканчика – это пожалуйста.

– Ну да, выходной вот сегодня вышел, так уж вышло – отвечал Денис, косясь в сторону шоколадной стены.

На это признание я принялся повествовать о последних своих раскладах, провалах и петлях, провернувших меня какой-то замысловатой загогулиной от безработицы к безработице, через побывку в верхах в одной засекреченной, но весьма влиятельной организации; порассказал и о бабушкиной выходке, словом, было, было мне, чем поделиться. Друзья, хотя и слушали с некоторым деланым интересом, все-таки я улавливал в атмосфере, что на самом деле интересы их совсем не здесь, ибо проблемы разных людей – это проблемы разных людей. Я меж тем продолжал гнуть свою линию, пускай меня несколько кольнуло показательное равнодушие к старому другу, который, вообще-то, и дал денег на общий бизнес, не принимая даже во внимание прошлые совместные падения и взлеты.

Так я неспешно подвел тему к нашему предприятию, заявил о своем намерении войти в него или вернуться – как угодно, коли уж я снова на безрыбье… Димас и Денис, помнится, как-то обеспокоенно переглянулись, и вот Димас, взвалив на себя бремя лидерства, будто бы мысленно сгруппировавшись, заговорил:

– Ты знаешь, Никит, мы тут с Денисом долго думали… как быть, и вот чего решили: раз уж мы прошли этот сложный путь становления вдвоем, то и дальше пойдем вдвоем, без обид…

Не то чтобы такой ответ показался мне правильным, однако трезво поразмыслив, я соглашался, что доля здравого смысла в подобном обосновании все же имеется. Действительно, сделав выбор в пользу карьеры в компании, тем самым я как бы отрекся от бизнеса, пытаясь усидеть на двух стульях. И кого теперь волнует, что карьера в конторе вскоре зачахла и нелепо оборвалась, все-таки ребята, как ни крути, вдвоем тянули и поднимали «Купи у нас», пускай, пускай и на мои деньги… Расставались мы в тот день, само собой, весьма и весьма прохладно, условившись, что, разумеется, те стартовые деньги мне вернут в самые ближайшие сроки, поскольку сумма там выходила вполне приличная, а в деньгах, повторюсь, я уже нуждался, поиздержавшись на погашении застарелого займа и услугах адвоката Славика.

И вот прошла полная почти неделя после первого суда, близился суд второй, когда я окончательно успокоился, убедившись, что ни денег, ни ребят больше не увижу. На телефонные звонки те не отвечали, вскоре и вовсе начали сбрасывать, хотя и не сказал бы, что я как-то чрезмерно усердствовал в этих самых прозвонах. Да и расписок, конечно, никогда не брал – друзья все-таки – так что теперь с них все взятки гладки. Вскоре же произошло событие, объяснившее многое, если не вообще все в данном конкретном вопросе.

Зайдя на сайт магазина «Купи у нас.рф», я открыл, что тот банально отключен за неуплату хостинга, который я самолично оплачивал месяца три тому назад. По всему выходило, что и проект, похоже, был заброшен достаточно давно, может быть, сразу после того как я начислил своим друзьям деньжат «на развитие». На этом, насколько могу судить теперь, развитие и закончилось: маятник необратимо качнулся в сторону упадка, после чего и вовсе прекратил свое существование. «Вот и лопнул еще один пузырь», – подводил я черту под недолгой историей бизнес-проекта «Купи у нас».

Голова 47. Суд раз

Незаметно подкрался и грянул первый праздничный судный день, вместе с ним на Сэйнт-Питерсбург как снег на голову обрушилась зима, незваная и обжигающе-леденящая. Солнце спряталось где-то так, что слабо верилось в саму возможность его существования, онлайн-трансляция за окном упрямо передавала свирепую пургу.

Несмотря на это, не стану выдумывать, что перед судом я как-то по-особенному переживал или же там трепетал, хотя и надвигался самый первый в моей жизни судебный процесс. И дело даже не в том, что я был так уж убежден в неизбежности победы, скорее то была заслуга Славика, грамотно разрядившего ситуацию и компетентно проинструктировавшего меня накануне судилища, что от меня требуется только одно – сохранять спокойствие. Хотя бы и потому, что первое-то слушание будет носить характер откровенно ознакомительный, предваряющий, а сам процесс, по сложившейся практике, растянется минимум на несколько месяцев. Поэтому, четко следуя установке своего адвоката, я приближался к зданию суда с легким сердцем.

Встретились мы со Славиком у металлоискателя и, пройдя этот уровень, направились к залу суда, оставаться спокойным меж тем становилось уже сложнее. Я, конечно, предвидел, что Нина Иоанновна приведет с собой поддержку, однако в тот день и она превзошла себя: в коридоре толпилась, казалось, вся ее свита. Были здесь и известные мне Козырь, и несколько бывших коллег с работы, ее друзья-товарищи по коммунистическому прошлому и благотворительному настоящему, а также целая группа неизвестных мне персон: в общей сложности человек под тридцать, а то и побольше. Я, помнится, усомнился даже, что зал районного суда вместит всех желающих.

Огорчило то, что не отыскалось в бабушкином компоте места Афине и Монике, вернее, как выяснилось, Алине и Марине. А мне по-прежнему так хотелось бы заглянуть в их безгранично честные, небесно-лазурного сияния глаза, а вот им, видимо, попадаться на глаза снова не захотелось. Хотя «Монику», по моим представлениям, столь часто в последнее время расходящимся с реальностью, могли бы и вызвать как важного свидетеля, ведь именно ее подпись и делала дарственную документом. Значительно серьезнее, впрочем, меня обеспокоило другое: Славик, велевший мне не нервничать и быть в своей тарелке, сам, хрустя пальцами рук и переминаясь с ноги на ногу, отчего-то смотрелся не слишком стойко.

Открылась дверь, откуда выглянула девочка-секретарь, приглашая дорогих гостей пройти в зал суда. Приглашенные тесно расселись на скамьях, мы же с бабулей заняли места на противоположных столах в центре зала; рядом, представлявшие наши интересы адвокаты. Незаметно в зале обозначилась и судья по фамилии Чертополох, что заставило всех встать, и тут же, будто бы что-то позабыв, та вновь укрылась в служебном помещении. В итоге процедура приседаний повторилась трижды. Кто-то позади меня даже шепнул, будто согласно народной примете, стоит ждать трех заседаний.

Наконец Чертополох, грузная дама в кудрявом парике, цепко устроившись в массивном кресле, объявила заседание открытым, сходу зачитывая исковое заявление и напоминая о правах противоборствующих сторон, удостоверившись прежде, что все на местах. Сперва слово дали представителю истцов. Притязания Нины Иоанновны представлял какой-то седоватый, благородной наружности господин в дорого пошитом двубортном костюме, бойко докладывающий собравшимся, как я сам же подарил бабуле квартиру за ее заслуги перед Отечеством, а затем, видно, изменив свои чувства к Отечеству, пошел в отказ… что, как он выразился, «не несет в себе никакой важности», добавив что-то про «закон обратной силы не имеет».

Чертополох попросила меня подтвердить озвученные предположения. Я все отрицал. Тогда слово взял Слава. Напомню, еще в судебном преддверии я обратил внимание, что выглядит он несколько бледновато и держится в целом нетвердо; ну а в момент произнесения речи перед лицом судьи Славик и вовсе как-то стушевался, говоря что-то совсем уж неубедительное, даже для меня. Чертополох то и дело останавливала его, прося уточнить те или иные тезисы из его высказываний, на что Славик еще более сбивался, путался и колебался, изрядно уже пугая и настораживая меня.

Вполне естественно, что на крайне невыразительную речь Славика, нашлось чем ответить адвокату дьявола, в смысле… моей бабули. Тот играючи перехватил инициативу, и вот уже, артистично разводя руками и взывая к передовой общественности, технично разносил защиту Славика в пух и прах. Вынужден отдать тому должное: на его фоне Славик представал написавшим на пол котенком, увидавшим пред собой могучего льва. Происходящее мне откровенно не нравилось. Я все пытался перехватить взгляд Славика, но глаза его сделались стеклянны и непроницаемы, кроме того, он очевидно уже старался не смотреть в мою сторону, отчего-то багровея и слышно дыша.

Процесс дошел до того, что судья Чертополох предоставила слово Нине Иоанновне, а та будто бы только и ждала этого заветного мгновения. Манерно поднявшись и откинув изящный шарф, обвивавшийся вокруг шеи, для затравки она поведала собравшимся о своих заслугах и многочисленных наградах, о неустанной заботе о детишках в организации «Красивый крест», где работала все эти годы, по ее уверениям, абсолютно бескорыстно, исключительно из любви к искусству и сиротству. Не обошлось, само собой, и без подробного доклада, что именно она была одной их тех, кто стоял у истоков демократии в этой стране, внеся живительный вклад в ее становление и, как следствие, наступившее благоденствие и дальнейшее динамичное развитие всего, включая судебную систему. Выступление Нины Иоанновны то и дело обрывалось: в зале тут и там раздавались густые и продолжительные аплодисменты, та же судья согласно и покорно кивала. В какую-то секунду, признаться, я не сомневался уже, что закончится это действо, по всей видимости, громогласным хоровым исполнением гимна и салютом за окном, никак не меньше.

Обошлось. Порассказав о своей личности, Нина Иоанновна переключилась на мою, извещая общественность, как ей бесконечно стыдно за меня, что больно видеть меня таким – несерьезным, бесчестным подонком общества, слабо отдающим себе отчет в том, кто я, а кто – Она. Ну не может она, видите ли, принимать меня таким, каким я стал: бессовестным негодяем, презирающим старость, поправшим вековечные человеческие ценности, а то ведь ишь… поначалу-то квартирку отписал, а затем, дескать, включил режим прижимистости и скупердяйства, свойственный всему моему подленькому и неблагодарному поколению, нахватавшемуся из пагубных интернетов и бестолково истолкованных книг ложных идеалов… В какой-то момент я просто перестал это слушать.

Разумеется, меня буквально распирало от озвучиваемой трактовки событий и версии правды, я заготовил уже в уме ответную речь – четкую и хлесткую, но Чертополох, должно быть, полностью согласившись с данной мне Ниной Иоанновной характеристикой, рассудила, что и сказать-то мне в свое оправдание будет по большому счету и нечего. Вместо этого она снова предоставила слово Славе. И тот опять нес какую-то чушь про статейки и поправки, которых все равно никто не знал и знать не желал; полностью, таким образом, сливая нашу сильную позицию и аргументацию. «Эх, Славик, Славик… и ты туда же». Я уже, конечно, раскусил эту игру.

Можно уже было со всей уверенностью утверждать, что на Славика было оказано давление, либо дело обстояло еще проще: его тупо прикупили, как жевательную резинку или какое-нибудь другое резиновое изделие около кассы. Ну не мог сколько-нибудь приличный юрист защищаться столь мягкотело и безвольно, имелись на то, очевидно, и внешние причины. Подтверждало мои догадки и то обстоятельство, что Славик сидел ко мне уже чуть ли не спиной. Вероятно, ему сделалось неудобно за свою халтуру, однако куда деваться – нужно было как-то отрабатывать свой прайс до окончания этого водевиля. Мысленно я смирился с тем, что на следующее заседание по данному вопросу, естественно, пойду безо всякого Славика. Да что там судебное заседание… По-настоящему обидно было, что и многолетней пожизненной дружбе, похоже, наступает такой вот внезапный и бесславный финал.

Судья, прервав наконец его невысокий словесный полет, сделала официальное заявление, что для нее в этом деле все и без того уж предельно ясно, а потому во втором и последующих заседаниях нужды нет, удалившись под возникший шумок в служебную комнату. Бабулина свита тем временем смотрела на меня, точно на врага народа, словно бы это именно я пытался ее обесквартирить, а никак не наоборот. По счастью, долго ждать не пришлось. Минуты через три судья возвратилась с распечатанным уже документом, зачитав его.

Дело было, разумеется, в шляпе: иск полностью удовлетворен, я остался без квартиры; судья сообщала помимо прочего, что лишаюсь я также и регистрации по месту прописки, никак это не мотивируя. Объективности ради, Чертополох проговорилась, что и у меня, вроде как, все-таки имеются кое-какие права, а потому в течение месяца можно даже попытаться обжаловать это законное и справедливое решение, подав апелляционную жалобу. Безусловно, я намеревался повести себя именно так. И, увы, увы, увы, к услугам Славика после такого казуса прибегнуть больше не представлялось возможным. Что и говорить, в тот день я утратил не столько адвоката, сколько самого близкого, если бы я складывал некий рейтинг, друга. Добавлю, что после того памятного дня Славик так и не соизволил позвонить, чтобы хоть как-нибудь попытаться объяснить свое провальное поведение, например, нестерпимым на него нажимом или угрозами дальнейшим перспективам практики. А что, думается, я вполне сумел бы его понять и принять извинения, но к чему пускаться в сослагательные фантазии, когда тем же вечером Славик еще и удалил меня из друзей в вАбстракте – прекрасно зная, что такие штуки в наши времена не прощаются, ставя тем самым жирную.

Имеет ли смысл описывать эмоции, испытанные мной в те странные проигрышные минуты – уж слишком они очевидны и многократно описаны в литературе схожих обстоятельств значительно талантливее, глубже и психологичнее, что ли, чем это было отпущено мне. Если же выискивать какие-либо положительные моменты, то стоит сказать, что, несомненно, я остался единственным, кто покидал в тот час судебный зал в скверном настроении: бабуля же и ее свита торжествовали не на шутку, словно только что здесь состоялась эпохальная победа самого доброго добра над злейшим из зол.

Голова 48. Суд два

Неделю между судами коротал я преимущественно упоительными раздумьями о жизни, разбавляя эти думы пересмотром старых фильмов, пытаясь погрузиться в тамошнюю действительность как можно целостнее, зачастую находя происходящее внутри экрана попросту более разумным, нежели те курьезы, что заполонили объективную реальность. Во всяком случае, в корневой папке «Моя жизнь».

Ведь там, в «Моей жизни», казалось, я сделался десятым в том самом научно-популярном эксперименте, где другие девять уверенно указывают на черное, именуя это белым, а мне, десятому, весьма настоятельно предложено этому поверить и безоговорочно принять как данность. Однако я отчего-то продолжал противиться помрачению белизны, потому-то, по-видимому, и испытывал в те странные дни множественные неудобства морального толка.

Да и в целом, повинуясь неопределенности хода событий, я решил не предпринимать пока никаких поспешных апелляционных действий по суду первому, дожидаясь исхода второго дела. Напомню его подоплеку: некая группа ревнителей отечественной словесности из литературной группировки «Слово за слово» подала на меня в суд с требованием о принуждении к прекращению писательства. Такая постановка вопроса представлялась мне удивительной изначально, потому как к моменту получения повестки я уже благополучно ушел на дно, не испытывая более порывов сочинять когда-нибудь и что-нибудь еще.

В то же время: неделей ранее я имел сомнительное удовольствие удостовериться, что суд, как бы это выразиться – умеет выдать любое решение, и никто его за это не осудит. Предположим, прикидывал я варианты, суд запретит мне писать – я и сам бы рукоплескал такому решению стоя, поскольку писать, по ощущениям, мне все равно вроде бы больше нечего и незачем. Допустим, они меня оштрафуют, предписывая перевести круглую сумму, – которой я, правда, все равно не располагаю, – в какой-нибудь новообразованный «фонд поддержки настоящих писателей». Не сильно удивился бы я, пожалуй, и такому решению, в котором меня приговаривают к смертной казни через повешение на одной из городских площадей, а может даже к отстрелу непосредственно в зале суда, чтобы уж железно ничего более не назрело в моем мутном мозгу. А что, всякое бывает в эпохи возрождения гуманизма.

Словом, несмотря на многообразие всевозможных вариантов, я оставался весьма безразличен к исходу дела, направляясь к храму правосудия. В коридоре меня уже поджидали оппоненты из группировки «Слово за слово»: в основном всякие правильные мальчики и культурные на вид девочки; среди них заметно выделялся подвижный бородач в бандане с черепами классиков, как выяснилось немногим позже – он-то и оказался главарем группировки, приведшим с собой на подмогу человек еще шестнадцать, возмущенных «Книгой» чуть меньше.

Нас зазвали в зал; судить на сей раз вызвался господин мужской наружности, с изворотливой фамилией Колесо. Судья академично попросил умерить стоящий в зале гомон, после чего зачитал исковое и предложил сторонам высказаться. В общем, я встал и высказался, обнадеживая собравшихся объявлением, что официально покончил с писательством, повесив перо на гвоздь, и в связи с этим, считаю претензии к себе несостоятельными и запоздалыми. Затем, желая уравновесить чашу весов и заодно немного раззадорить супостатов, дополнял свою речь шпилькой, что к подобному поведению меня побудило вовсе не исковое заявление, что решение это принято еще задолго до него, потому как сам я считаю пройденный литературный путь вполне себе увлекательным и полезным опытом, в каком-то смысле даже безукоризненным, поскольку далеко не у всех хватает мужества и здравого смысла уйти вовремя.

С противной стороны выступал бородач в бандане. Тот довольно долго рассуждал об искусстве владения словом, слогом, словоформой, что не каждому оно дано. Как его до глубины души возмутили мои сочинения, исполненные ошибок, безграмотных идей, равно как наивного юношества и наглого нигилизма, как все это в совокупности своей надолго выбило его из давно достигнутого душевного равновесия, пробудив в нем непоборимое желание отлучить меня от писательства, дабы иметь на руках документальные гарантии, что никогда более он, крепкий профессионал и ремесленник, не столкнется с такого сорта низкопробным чтивом.

Далее, с позволения судьи, стартовали так называемые прения, в ходе которых я поинтересовался у бородача, а сложил ли тот сам хотя бы строчку в этой жизни? Бородач возмутился тому, что я не признал его – знаменитого писателя и законодателя мод, лауреата и кандидата, оглашая свою фамилию повторно и погромче. Фамилия, по правде, была мне совершенно незнакома, в чем я вполне чистосердечно и сознался. Это еще больше обозлило бородача: тот принялся с удвоенной энергией докладывать собравшимся о развитии в веках книжного слова, о своем существенном вкладе в это развитие, о том, что литературой вправе заниматься только люди даровитые и обученные (причем желательно на его платных курсах), короче говоря, Профессионалы с большой буквы, как вот он.

На это я возражал, что дворянин Pushkin и офицер Lermontov, насколько мне известно, тоже были всего лишь любителями, пописывающими на досуге и не получавшими специальных корочек и лицензий. Мое покушение на святыни довело бородача почти до белого каления. А уж после того как я подловил маститого писателя на незнании знаменитой строчки из поэмы от Alexandr Blok, когда тот успел уже отрекомендоваться знатоком и ценителем «серебряного века», клянусь, бородач возненавидел меня всей своей просвещенной, облагороженной глаголом и деепричастной к письменности душой.

Судья Колесо, будучи человеком практичным и безмерно далеким от всяческой окололитературной околесицы, то и дело успокаивал увлекающегося бородача, в остальное время, с откровенно скучающим видом, выслушивая аргументацию сторон, не пытаясь даже каким-нибудь образом рассмотреть вопрос по существу, то есть: нужно ли запрещать мне писать, насколько это законно, возможно, необходимо и т.д.

Наконец, утомившись от неистовства неугомонного бородатого профессионала, судья удалился в свою коморку для принятия решения. На сей раз судья не спешил с ответом, заставляя понервничать собравшихся в зале фанатов изящной словесности. И когда он вернулся и зачитал вынесенное решение, то оно, прямо скажем, не порадовало никого.

Колесо, включив, видимо, некую функцию нестандартности и экспериментальности в урегулировании конфликтов, обязал меня написать еще одну книгу, другую. «Только чтоб не такую как раньше, а хорошую, патриотичную, воспитательную. Срок выполнения работ – один календарный год, время пошло». Что тут и говорить, могу только повторить: решение не порадовало никого.

Помнится, я вполне допускал, что на выходе из здания суда меня будут ждать, чтобы бить. Но нет, сторонники бородача уже разбрелись восвояси, на суде мне померещилось даже, что некоторые из его соратников прониклись симпатией уже ко мне, усомнившись не только в величии, но и в банальной адекватности своего фюрера. Впрочем, если и так, то моей заслуги в этом, думается, никакой: бородач обделался сам.

И, пожалуй, самое время упомянуть, что данная книга является прямым и непосредственным следствием того самого судебного решения, правда… я лично не так уж и уверен, что получается сколько-нибудь хорошо, патриотично и кого-нибудь воспитательно.

Голова 50. Жить можно

После второго судного дня я немедля отбыл в загородный дом матушки, потому как жутко мне не хотелось туда, вроде бы домой, в ту самую квартиру, переставшую быть моей до тех пор, пока не докажу обратное в суде. Хорошенько выспавшись и развеявшись, отведав блинов с вареньями и обсудив нежданные злоключения, получив также столь необходимую в минуту жизни трудную моральную поддержку, следующим вечером без особого желания я выехал в направлении Сэйнт-Питерсбурга. Возвращаясь в город электричкой, я так залюбовался полями, лесами и заледенелыми озерами, что совершенно заснул, чуть было не проехав нужную для выхода станцию.

Катясь в не в меру маневренной маршрутке и просыпаясь повторно, попутно поразмышлял я и о том, как в последние месяцы мне удалось явить подлинные чудеса наивности и веры в лучшее. То тут, то там передо мной приветливо открывался простор, возникал выбор «или-или» – или частный бизнес, или работа на работе, или Моника, или Афина, однако подвох крылся в том, что никакого выбора на самом деле и не было: что бы я там для себя ни выбрал, результат выдался бы примерно схожий. Теперь, очевидно, предстояло прокладывать некий третий путь, альтернативный пройденному, наконец-то прямой: без оглядки на подножки прошлого, невзирая на фантомы настоящего или грезы будущего, ибо очередная попытка следовать всеми тропами разом, увы, закономерно превратилась во что-то среднее между ходьбой на месте и бегом по кругу.

Тем странным вечером, только войдя в родной двор, я тотчас отчетливо поймал себя на мысли, что мне по-прежнему совершенно не хочется туда, с позволения сказать, домой, в замкнутость квартиры, ее захлопнутость и зашторенность от гигантского мира возможностей и вероятностей. Потому я был весьма и весьма обрадован, приметив в беседке старинную компанию из ребят, что постарше меня в среднем годиков на пять. Сколько их помню, всегда они зависали там, в беседке. Когда я был мал, они сидели в той же, еще выкрашенной беседке и пили заграничный лимонад, когда стал юн – там же они распивали отечественного разлива пиво, словно бы приспосабливаясь к стихии Родины и проходя обряд посвящения в рыцари новых районов. Но в любую эпоху и в любую погоду ребята находились на своем месте и при своем деле, разливая в беседке различные напитки и заливая их в себя. И многие годы я ходил мимо этой беседки, здороваясь с ними, когда кивком, когда приветственным поднятием руки – с безуспешными людьми, застрявшими в беседке навсегда.

Однако в тот вечер мне самому, застигнутому врасплох однозначным нежеланием идти домой, остро захотелось вдруг пообщаться со старинными знакомцами, поскольку вот уже сколько лет у нас не складывалось никакого вообще диалога, хотя знались мы с детства, конечно, прекрасно помнили друг друга, но в какой-то момент дружить и поддерживать отношения отчего-то перестали. Да и любопытство, что же пьют нынче, тоже наличествовало.

Нынче налегали на дрянной портвейн сомнительного происхождения, плеснули и мне. Портвейн меня быстро согрел, хоть зима тем вечером предстала не столько холодной, сколько заносчиво-снежной.

– Ну, как поживаешь, Никит? – поинтересовался Горын.

Мне, по правде, непросто давался ответ на столь прямолинейный, расхожий вопрос; вместо этого я вкратце изложил события самых последних, наипоследнейших месяцев, рассудив, что это вполне честный ответ на вопрос, как и чем поживаю. Дворовые ребята, а здесь, помимо Горына, были также Лева, Шмель, Антенна и Киря, внимательно выслушав, протянули мне еще один стакан портвейна, считая, по всей видимости, это наилучшим противовесом всем жизненным напрягам и передрягам. Только Горын тихонько изрек что-то про «суету сует».

Я в свою очередь порасспросил про их дела. Дела у всех, с общепринятой точки зрения, обстояли достаточно хило и неважнецки. Иные пристроились сторожами, по совместительству грузчиками, кто-то промышлял всякими халтурами, некоторые же из знакомых мне дворовых ребят, к моему позору за незнание об этом, и вовсе уже умерли отсюда, от алкоголя ли, наркотиков или общей бытовой чертовщины, так ли уж важны детали перед лицом вечности?

Так вот мы славно заседали в беседке, беседуя о делах давно минувших дней: о том, как раньше игрались в футбол – двор на двор, играли на гитарах, играли в карты, в общем, играли свои детство и юность, дожидаясь настоящей жизни – взрослости будущего, лишь со временем понимая, что нас жестоко обманули: что никакой взрослости, кроме соответствующего позерства и сопутствующего старения, на самом деле и не существует. Признаться, в ту минуту мне сделалось практически физически стыдно за то, что долгие годы я откровенно чурался этих ребят, отчего-то считая, что они живут неправильно, а вот я – правильно. Якобы я на голову перерос их, безнадежно застрявших здесь, в беседке, во дворе. Конечно, мне и не следовало, пожалуй, оставаться в беседке, из которой я ушел еще лет десять тому назад, но и оснований полагать, что я живу как надо, а они – нет, у меня, боюсь, не было никаких. Да-да, мое «правильно» каким-то образом завело меня в глухонемой и темный тупик, на который спустя годы метаний я набрел совсем один. Тогда как эти парни всегда были и будут вместе, не предадут и не пропадут поодиночке, пускай нисколько не преуспели в построении карьер, накоплении сбережений или завоевании доброго имени и признания за пределами двора или района.

Заметно похолодало, закружил ветер, в беседку полетел снег. В связи с этим ребята предложили перебраться в зимнюю штаб-квартиру. Штаб-квартирой оказался уютно обставленный чердак, где свет зажигался вкручиванием лампочки в пробку, а друг против друга стояли два потрепанных, однако вполне еще пригодных для сидения дивана, главное: здесь было заметно теплее и безветреннее, чем в беседке.

Я пропустил еще стаканчик некой жидкости, которую мы условились называть между собой «портвейном», сосредоточенно прислушиваясь к зазвучавшей мелодии. Мелодию эту Горын аккуратно перебирал на гитаре, и мелодия захватывала меня целиком. Вспомнилось, как всю осень какая-то музыка играла, будто бы зрела во мне, однако я никак не мог ее уловить, нащупать мотив, тем более – понять, что это и откуда. В ту же минуту Горын принялся тихонько напевать: так, чтобы не побеспокоить жильцов с пятого этажа, что-то про «Strange days have found us, strange days have tracked us down», я был уже весьма близок к тому, чтобы угадать мелодию.

Когда он взял паузу, я спросил:

– Горын, а что это за песня?

– Ты че? Это ж ансамбль «Двери», тема «Strange days» с одноименного альбома «Strange days», 1967 год.

Надо сказать, что еще в далеком детстве меня изрядно поражала эта способность Горына энциклопедически знать все альбомы всех самобытных групп, порядок расположения в них песен, обстоятельства, сопровождавшие процесс звукозаписи, и даже даты релизов и различных переизданий.

– Точно. Очень мне… близка эта тема. Спасибо.

Я умолчал о том, что «тема» мне не столько «близка», сколько попросту звучит, нарастает во мне с каждым днем все сильней, удивительно точно передавая то самое настроение, в котором я так прочно застрял. Словом, именно эта песнь словно бы стала саундтреком тех приснопамятных странных дней. Подумалось еще, что, вернувшись домой, первым делом, конечно, я скачаю, выгружу-загружу эту мелодию и внимательно выслушаю во всей оригинальности, быть может, после этого даже что-нибудь для себя серьезно решу и пересмотрю. Например, как жить дальше и на что бросить свои усилия теперь, после краха всех иллюзий.

Посидев с дворовыми ребятами еще с полчаса и превозмогая желание потусовать дальше, я засобирался все же в карантин квартиры, честно отблагодарив тех за воистину прекрасный вечер и обещая, что не стану больше пропадать из их жизни на целые эпохи, если, конечно, зацеплюсь еще в повторном суде за право проживания в нашем дворе.

Вышагивая к своему подъезду мимо других подъездов, я наблюдал презабавную картину: снега на козырьках навалило в соотношении, на глазок, 7:1 к самому козырьку. «Вот они пресловутые ЖКХ-технологии, в истинном своем масштабе», – мелькнуло в моей голове, расшумевшейся от портвейна. Подойдя к двери родимого подъезда, мне захотелось вдруг постоять на воздухе еще: прочувствоваться зимней свежестью, повслушиваться в музыку ветра, повсматриваться в причудливую композицию северной гармонии, сотканной из тьмы, снега и света фонарей.

Так вот стоял я и подумывал о гримасах судьбы, которые совсем еще недавно казались сдержанными улыбками; о том, как этот хваленый мир в последнюю осень неожиданно предстал практически настолько же непостижимым и чужим, что и самый дальний в воображении космос. Мир, который словно бы задался целью обескуражить меня и оглушить, с легкостью достигая задуманного: делая друзей прохожими, работу пустой тратой времени, обращая любую любовь в фестиваль, фатальный карнавал предсказуемых уже неувязочек и нестыковочек, а обжитую и привычную планету в горящую комету, летящую прямо в черную дыру; мир, в котором вот так запросто замешалось добро на зле в один коварный коктейль, вязче самого дрянного портвейна.

Бывают, бывают в жизни периоды, когда кажется, что хуже уже быть просто не может, однако дальнейший ход событий наглядно показывает, что и может, и уже есть, и, что характерно, еще обязательно будет. Именно в такие минуты посещает первобытное воспоминание, что мир – это хитрый и ненасытный хищник, а человек, кем бы он себя ни возомнил, лишь добыча, пища этого мира. И чем уязвимее цель, чем загнаннее зверь, тем с большей охотой тот преследует свою добычу, и вот, должно быть, настало время, когда древний хищник со всей основательностью и последовательностью взялся за меня. Вместе с тем приходит и понимание, что все эти неиссякаемые проблемы и трудности – всего-навсего частная точка зрения. Точка зрения отстающей от стада антилопы, чувствующей жаркое дыхание изрядно проголодавшегося, настигающего льва. Вероятно, у антилопы в момент преследования тоже возникает ощущение, что все происходящее глубоко ошибочно и порочно, однако какие имеются варианты? Их всего два – собраться с последними силами и на сей раз уйти от погони, или выбиться из сил, запыхаться и остановиться, приняв неминуемое как неисповедимую закономерность и справедливость. И сдается мне, особенно тонко такие вещи чувствуются вовсе не в жаркой-жаркой Африке, не в глянцевой Америке, а именно в нашей странной стране, где милосердие так тесно сотрудничает с насилием, где правда едва отличима ото лжи, где так часто закрадывается мысль, что вся жизнь – какое-то одно большое недоразумение, выстроенное как зеркальное отражение иной, настоящей жизни, а здесь и сейчас все случается в каком-то математическом смысле безошибочно: строго противоположно всем макетам и мечтам.

Вдруг, в секунду тех размышлений, мною овладела какая-то неуемная жажда жизни. Не исключено, конечно, что это сказывалось действие портвейна, однако мне захотелось немедленно все наладить и поправить, назавтра же начать новую жизнь, даже, пожалуй, еще и сегодня; жизнь бескомпромиссную и к себе самому и ко всей той низости, которая так ловко научилась выдавать себя за возвышенность. Еще через миг я готов был уже мчать подавать апелляцию по квартирному вопросу, писать в Верховный суд, ехать в Страсбургский… если будет нужно – подождать Страшного, чтобы изложить там детали своего дела предельно доступно, подробно и обстоятельно.

Вспомнилось вдруг и о суде втором. О том, что придется теперь опять писать книгу, в течение года, что время уже идет. Тут же захотелось приступить к созидательному процессу без промедлений, прямо ворваться в квартиру – включить погромче найденную мелодию и приступить к работе, на уровне каких-нибудь замыслов и пунктиров хотя бы… заранее понимая, что патриотичной и воспитательной и эта книга станет едва ли, не мое это дело, оставим эту нишу кандидатам в лауреаты. Нет, то будет самая обыкновенная моя книга – ошибочная по определению, с криво заложенным фундаментом и оттого заведомо покосившаяся и недолговечная, исторически обреченная на забвение, затерянная в сетях паутины, где виртуально ее смогут прочесть миллионы, а реально это сделают хорошо если единицы. Тогда же я уже придумал даже имя главного персонажа, назову его как-нибудь… якобы оригинально. А Якобы и назову, раз уж слово прилипло, почему бы и нет?

Эйфория достигла своего пика в минуту осознания одной простой истины, что у меня, пожалуй, могут отобрать совсем все, от меня могут отвернуться вообще все, но никто и никогда не сумеет отнять вот эту прозрачную прохладу студеного воздуха, посягнуть на дружественный посвист ветра, на красоту скрытого за безысходностью туч неба. Нет, никому не по силам лишить меня надежд на скорую и спелую весну, перерождающуюся в беззаботное, веселое лето.

А впрочем, в следующее мгновение меня накрыло вдруг прямо противоположное настроение: то ли усталости, то ли тревоги. Так почему же здесь и сейчас: в этом мире, на этой планете и в этой стране торжествует столь сомнительная стабильность, в которой как сыр в масле катаются самые подлые, пошлые и ушлые, и именно эти циничные лицемеры, жулики и лжецы плещутся в достатке и избытке всего, а простые, нормальные вроде люди, к коим весьма осторожно я причислял и себя… как-то и не живут, а все больше существуют, прозябают и перебиваются. В тот миг особенно отчетливо ощутил я всем существом, как выражались в былые эпохи, всю жуткую тяжесть реального положения вещей: сердце стало как камень, рассыпаемый в песок.

Совершенно неожиданно тяжесть оказалась невыносимой, необъяснимой и больной. Словно бы диким зверем на меня набросилось что-то сверху, подмяло под себя, ударило и сокрушило. Последнее, что смутно помню: какие-то приглушенно-встревоженные голоса неизвестных, стаскивающих с меня снег, арматуру и бетонную разруху козырька.

Конец

Якобы книга

Голова 51. Кавычки «Айсберга»

Не оставалось никаких сомнений, что в каюте №210 состоялась смерть, о чем весьма живо свидетельствовали и увядшие, склонившие головы розы крупным планом, и собравшиеся вдоль борта сердобольные тетушки, и отважно помалкивающие джентльмены, так и норовящие заглянуть внутрь вышеупомянутой каюты, и, разумеется, тревожная музыка, разлившаяся в дрожащем эфире. Происходящее, чего греха таить, представляло определенный интерес и для меня, еще бы – убит был я.

А ведь всего пару часов тому назад, беззаботно отправившись в обеденный салон, намереваясь утолить голод, я будто бы и не догадывался, чем обернется эта безобидная, вошедшая в привычку затея. В коридоре меня остановила одна из картин, вывешенная среди прочих реквизитом на обозрение благодарной публики по всему пассажирскому пространству лайнера, который переправлял нас океаном, пожалуй, в красивейший из городов-великанов. Картина крайне заинтересовала меня именно что оригинальной и достоверной, как хотелось бы верить, передачей атмосферы этого города, в котором мне всегда мечталось побывать, да уж сколько лет как-то откладывалось и не складывалось. Замечу, что в действительности я никогда не был сколько-нибудь привязан к живописи, не смысля в ней ни черта, но в данном случае, по сценарию, мне надлежало отдать должное кисти неизвестного мастера взволнованным, влажным от восхищения взглядом.

То, что покой мне только снится и без приключений опять не обойдется, стало ясно, когда официант вперед заказанных блюд вручил мне золоченую визитку, а я, нацепив очки, считал с нее имя владельца и счел его опасным. Пробежавшись глазами по залу в поисках отправителя, довольно скоро я нашел, что искал: разве можно было не узнать эти пронзительные черные глаза, знаменитые усы и блестящую лысину? Компанию тому господину, как водится, составлял его компаньон-англичанин, наигранным жестом приглашавший разделить с ними трапезу.

– Что же, как ваши успехи на литературном поприще, друг мой, что-то давненько от вас ничего новенького не слышно, – порасспросив про иные дела, любезно полюбопытствовал собеседник.

– Эх, месье Пуаро, сколько же мы с вами уже не виделись!? Увы, увы, это дело мне пришлось оставить. Не пошло. Теперь я тоже в коммерции, тоска.

– Не отчаивайтесь, старина, все мы в каком-то смысле в коммерции. Продаем, что умеем, а то и вовсе продаемся заживо – выбор не велик! – задорно расхохотался на мою реплику Гастингс.

В таком ключе и протекала эта малоинтересная светская беседа, с шуточками и подначками, в обсуждении общих старых знакомых и давно минувших дней. Тему будущего мы старательно избегали, словно предчувствуя, что никакого будущего у нас нет. Хотя… вовсе не по этой причине во внутреннем кармане моего пиджака покоился фальшивый паспорт, и вовсе не потому я вызывающе не поинтересовался целью пребывания знаменитых сыщиков на лайнере, цель и без того была известна мне слишком хорошо, и они это знали. Знала и съемочная группа, снимавшая на камеру наш разученный диалог, пока что-то не вышло из-под контроля. Я догадался об этом, когда режиссер детективной ленты с рабочим названием «Айсберг» выкрикнул: «Стоп! Снято!», и все немедля занялись своими техническими и организационными моментами. И лишь на считанные секунды отвлекшись на миловидную ассистентку режиссера, я успел все же боковым зрением заметить, как коварный Гастингс своей длинной рукой всыпал в мой бокал вина какой-то порошок. Вероятно, стрихнин.

Удивительное дело, как часто все-таки общество бывает слеповато и глуповато в вопросах понимания простейших вещей, упрямо считая последних подонков своими кумирами и примерами для подражания; и сколько затем случается продолжительных пауз и неловких сцен, когда мифы сенсационно развенчиваются, и имена тех, о ком еще вчера судачили взахлеб, уже назавтра становится неудобно упоминать в приличном обществе даже шепотом. Так и в нашем случае: где бы ни оказались мои друзья Пуаро и Гастингс, всюду в самом скором времени неизбежно разгорались невиданные страсти – всевозможные изощренные убийства, пропажи фамильных реликвий или даже непредусмотренные расписанием остановки поездов в безлюдных местах. Однако никто и никогда не смел заподозрить их, обласканных прессой и критикой киногероев, исполняющих роли Пуаро и Гастингса. И каждый раз каким-то непостижимым образом тем удавалось филигранно свалить всю вину на какого-нибудь несчастного светопостановщика, иногда даже и продюсера; а тот или та, на кого пал их злосчастный выбор, как известно, практически обречены, впадая в ступор от такого потока правдоподобной лжи, что остается только диву даваться и невольно начинать подозревать в злодеянии самого себя, причем по заранее срежиссированному наглому плану.

Не стану грешить против истины: в глубине души я всегда восхищался выдающимся талантом моих старых знакомых, их умением перевернуть все с ног на голову и элегантно выйти сухими из воды. И все же, памятуя об обстоятельствах последней нашей с ними встречи, когда они узнали, что я знаю, я прекрасно понимал, кто станет следующей их жертвой. Конечно, я был лишь побочной жертвой, случайным свидетелем, которого желательно устранить, истинная же их цель находилась где-то поблизости. По всей видимости, это была дуреха-служанка Бетси, на которую внезапно обрушилось огромное наследство от усопшего заокеанского дядюшки, и та бесхитростно перевозила львиную долю несметных сокровищ в саквояже, небрежно спрятанном в ее же каюте, распихав остальные богатства по карманам фартука. Как бы то ни было, имея в виду остроту коллективного их разума и необычайную проницательность, мне стоило немалых усилий сделать вид, что я простодушно осушил бокальчик отравленного вина, чтобы наспех откланяться и удалиться в свою каюту, притворяясь, что мне внезапно поплохело.

Таким образом, и смерть моя была не более чем небольшим театральным представлением, рассчитанным на невзыскательную публику, падкую до подобных убийственных историй. Также это послужило предметом отвлечения от подлинного преступления, которое вскоре должно было произойти в совсем другой каюте.