Якобы книга, или млечныемукидва

Потому, наверное, я и принялся наполнять пустоту попытками развязать этот клубок: меня совершенно не устраивала значительная неясность, оставшаяся после девушек; обе исчезли бесследно, как дым на ветру, не прощаясь и не оборачиваясь, однако вопросы-то остались…

Ладно, анализировал я ситуацию, обе они были ко мне безразличны – тут я не усматривал никакой фантастики, потому как в данном смысле они не слишком-то отличались от еще нескольких миллиардов девушек с этой планеты. Понятно: меня использовали в каких-то своих целях, и опять же, увы, ничего сенсационного – и подобное сплошь и рядом на этой планете. Так, выдвинув меня в боссы, Афина подсунула мне ордер на обыск, и когда ей это удалось, тут же ретировалась – здесь все более-менее очевидно. Но зачем же тогда Моника предупреждала меня… отчего же и она в таком случае столь несолидно пропала? Вот это понятно мне не было напрочь. А вдруг они и не сестры вовсе, а просто у Моники есть сестра, другая, и по каким-то непреодолимым причинам она вынуждена была съехать… но почему же тогда она не оставила хоть какую-нибудь весточку?

Тогда я перестал себя обманывать – слишком уж много совпадений, несовместимых со случайностью. Обе они жили в одном районе, а теперь, выясняется, что наверняка еще и в одной съемной квартире. Никакие родители в той квартире не проживали, первое впечатление меня обмануло едва ли. Своими глазами я видел в прихожей пальто Афины, а самое-то главное – внешнее их сходство, столь удивлявшее меня поначалу, чуть позже полностью размытое разностью их характеров (или исполняемых ролей?) и сложившимися ассоциациями. Многое мне становилось ясно в мелочах, в деталях, в том числе и то, почему Моника так твердо стращала меня строгим папой, не пуская к себе, когда мы посещали клуб, хотя все к тому располагало. А на самом деле, похоже, в квартире ее поджидал вовсе не строгий папа, а наша общая хорошая знакомая Афина, и ее, по всей видимости, сестра, может, двоюродная… черт их знает…

Мое лицо наливалось краской, когда я представлял как, должно быть, они хохотали, разворачивая этот спектакль со взаимными обвинениями, ссорами и упреками. С другой стороны, я хохотал теперь вместе с ними, совершенно не понимая, зачем было разыгрывать такое затейливое представление ради заурядного обыска «Расчетного центра» KGB. К тому же, насколько мне было известно, ничего серьезного те все равно не накопали, а потому и увеличить свой процент с прибыли РЦСЧОДН им так и не удалось. Нет, что-то здесь не то… но что?

Как-то раз, пока мы маялись в пробке, я задал Козырю весьма прямолинейный вопрос:

– Гарик Валентиныч, а вы не в курсе, а куда это Маловерова из моего отдела пропала, чего на работу не ходит?

Тот сперва и не понял, о ком это я толкую, но затем, напрягая складки на лбу, немного помедлив, заговорил:

– Ааа… это та, так она ж в Эмск укатила, в тамошнее отделение, заявление еще оставляла, у нас это легко делается, – вдруг разговорился Козырь. – Ты, кстати, если захочешь, то и сам можешь куда угодно перевестись, но тебе посложнее будет: ты же уже руководящий, а разводящие без проблем могут по всей стране разъезжать, главное, чтоб в системе РЦСЧОДН оставались, пока договор действует…

– Хм, понятно. А в Лондоне у нас представительства нет? – отшутился я, получив ответ на свой вопрос.

Здесь Козырь внимательно посмотрел на меня и, видно, догадавшись, с чего это я вдруг озаботился местонахождением Моники, задорно расхохотался:

– Да, брат, умеешь ты телок подбирать… силен…

На это я сконфуженно заулыбался, как бы не совсем улавливая, что это он имеет в виду, и, желая поскорее сменить тему разговора, запросил у Козыря, а как там поживает Минор Камоныч в Лондоне, куда тот, насколько я помнил со слов самого же Козыря, – «уехал греть кости». К моему удивлению, веселый в тот беззаботный денек Козырь как-то сразу помрачнел, нескончаемая улыбка сползла с его загорелого лица.

– Не хотел тебя пугать, конечно, но раз уж спрашиваешь… – Козырь с сомнением взглянул на меня, после чего решился, – только смотри, не болтай об этом где попало… Завалили Камоныча. В тот день и завалили. Он тогда в «Kresty» приехал, когда бунт только начинался, вот и попал под горячую руку… Это и называется: «оказаться не в то время и не в том месте». Что касается Лондона, – тут он отчего-то снова повеселел, – в некотором роде я сообщил чистую правду. Ты, видать, не знаешь еще, но «Лондоном» в определенных кругах зовется одно непростое кладбище… вот там-то теперь Минор и греет кости… такие вот проблемы со здоровьем… земля ему пухом…

Откровение Козыря, понятно, отрезвляло, многое проясняя: мне вдруг стало искренне жаль Камоныча, тем более теперь, оказавшись в его шкуре, я понимал нервные его срывы и сбои значительно лучше, нежели в пору недолгого нашего с ним знакомства. Правда, к сожалению или к радости, мне так и не удалось впоследствии узнать, отчего он надумал тогда меня уволить, связано ли это с Моникой и насколько вообще его смерть случайна…

Вернувшись в офис, первым делом, конечно, я бросился звонить в эмское отделение РЦСЧОДН, приглашая к телефону Монику, однако на том конце провода мне отвечали, что «такая у нас не работает». Затем, пытаясь все-таки как-нибудь выйти на след моих беглянок, я принялся тщательно просматривать их страницы в вАбстракте, где спокойно переписывался с обеими еще пару недель назад, никогда прежде обстоятельно не изучая само содержание страниц.

Их страницы очевидным образом объединяло то, что выглядели они какими-то заброшенными, словно бы ведомыми когда-то всерьез, но позже замененными на другие. Информация в них не обновлялась давно – никаких полуобнаженных фотографий с пляжей, залихватских свадеб или новомодных самофотографий в зеркалах. Это были скудно-заполненные и малоинформативные страницы; в друзьях они друг у друга не состояли, общих друзей у них не было, да и самих-то друзей значилось несовременно мало. И только когда я принялся рассматривать страницы так называемых друзей, то сразу понял, в чем тут дело: в основном там фигурировали несуществующие и едва ли реальные персонажи – мертвые души и пустографки для накрутки численности.

Впрочем, фотографии разных лет на их страницах все же наличествовали. Бережно изучая их, я находил все более очевидным внешнее их родство в детстве, пускай и чуть менее очевидное в девичестве, и не совсем уж очевидное в настоящие дни, хотя фотографиям самых последних лет места и вовсе не нашлось, равно как совместным.

Я уже отчаялся отыскать хоть что-нибудь осмысленное и обнадеживающее, объединяющее их и дающее возможность нащупать какой-нибудь узелок этого умозрительного клубка. И вот когда я растерял уже почти всякую надежду, тогда-то, к осторожной радости, все же наткнулся на одну зацепку, вновь отправляющую по эмскому следу. В заметках у обеих я встретил упоминания о некой Церкви св. Сатаны… Название заставило перекреститься, после чего я принялся собирать информацию о данной церкви. Интернет на подобный запрос выдавал несколько фотографий какого-то чуть наклонного и выпуклого черного футуристического куба с перевернутым на крыше крестом, а единственный приход этой церкви в нашей стране, как несложно догадаться, находился в Эмске…

Голова 38. Церковь св. Сатаны

Ближайшей пятницей, едва дождавшись вечера, я выехал поездом в Эмск. В купе мне повстречались примечательные попутчики, назвавшиеся эмскими питербюргерами, которые отчего-то ехали на выходные в Эмск, а не в обратную сторону. Пообщавшись с ними, я и сам заплутал в сумбуре их рассказов о том, как они мотаются как проклятые меж двух городов-огней, а вся остальная эта страна им давно как собаке пятая нога сдалась. И в то время как в Питерсбурге заметно целостнее и гармоничнее, пускай сырее и беднее, в Эмске же, что ни говори, пожирнее по деньгам, так ведь и города-то, в сущности, никакого нет – нагромождение разных учреждений и бизнес-центров; жить, правда, все же можно, в особенности, если не продавать недвижимость в Питерсбурге и частенько наведываться сюда, для пущей уверенности держа еще запасные апартаменты где-нибудь в Prague или лучше даже в Sydney. Экспрессии их повествования способствовало и бурное алкогольное потребление, я же, напротив, воздерживался, ограничившись бутылочкой пива. Ладно, кого я обманываю, – двумя: все-таки мне необходимо было сохранять ясность рассудка, имея в виду предполагаемую встречу со св. Сатаной.

На Treh vokzalov square меня встречал школьный еще приятель Миша, так и не сумевший закрепиться в питерсбургской жизни, в связи с чем вынужденный съехать в Эмск, что заставляло меня относиться к нему с плохо скрываемым сочувствием. На Treh vokzalov square тем временем, как исторически повелось, царила великая суета и процветала всяческая торговля: здесь по-прежнему можно было с легкостью купить и продать все, повстречать адептов всех жизненных воззрений и даже, при необходимости, тут же встать в очередь на получение работы.

Съездив к Мише на квартиру, где мы позавтракали с его дражайшей супругой Машой, а я еще и принял душ и сбросил сумку, мы отправились на прогулку по городу. Жена Миши, будучи коренной эмсквичкой, постаралась, что называется, показать мне Эмск: не в том смысле, что поднять за уши, а в прямом – провести экскурсионными тропами. В Эмске я бывал уже не раз, работая одно время на такой работе, откуда меня постоянно ссылали сюда в командировки, так что возможностью познакомиться с городом я воспользовался сполна еще тогда. Город, к слову, многими местами мне весьма даже улыбался, хотя большинство из того, что должно было, по мысли Мишиной супруги, сразить меня наповал, все-таки оставляло достаточно равнодушным, ввиду наличия более удачных аналогов и исходников в Питерсбурге. В результате я предложил не терять время понапрасну, а съездить-ка лучше на Old Arbat street, где мне нравилось всегда по-настоящему.

Словом, невзирая на радушие Миши и его супруги, я с нетерпением ожидал окончания субботнего вечера, чтобы завтра поутру устремиться к истинной цели своего визита.

Когда это завтра настало, то в районе полудня меня можно было наблюдать на одной из окраин Эмска, там, где на заснеженной лужайке высится причудливый куб черного стекла, то есть та самая Церковь св. Сатаны. На улице в тот день рассыпалась смесь белого снега и черной грязи, в воздухе застыла какая-то хмурая рябь, но в целом погода представлялась вполне сносной для прогулки, потому-то я наматывал произвольные круги вокруг куба, притворяясь праздным туристом. Вскоре я заметил, что на парковку, расположенную на территории, с позволения сказать, церкви, огороженной чугунным забором, начали прибывать сплошь черные автомобили от самых известных производителей; всех их, впрочем, объединяла еще одна характеристика – то были исключительно дорогие автомобили, от довольно дорогих до дьявольски дорогих.

Из подъезжающих машин вываливали граждане в черных одеяниях и привычно проходили внутрь куба. Я догадался, что скоро, по всей видимости, здесь состоится… служба. Тогда, с некоторым волевым усилием, я принял напрашивающееся решение раствориться в толпе и отстоять эту службу, рассчитывая увидеть что-нибудь интересненькое: не столько в плане служения культа, хотя и в этом тоже, сколько в надежде выискать какую-нибудь подсказку, ведущую к разыскиваемым мною барышням.

Еще на подходе к кубу я то и дело был встречаем и провожаем не слишком-то добрыми взглядами. Сначала я посчитал, что всем им так не по душе пришлась моя вызывающая анонимность, но быстро разобрался, что дело, вероятно, не столько во мне самом, сколько в моей ярко-оранжевой куртке и веселенькой зелененькой шапочке. Стоит, пожалуй, признать, что конкретно в той ситуации, это определенно был не самый оптимальный наряд для сливания с толпой; прямо скажем, в темной массе приверженцев Сатаны я не растворялся самым безнадежным образом.

Войдя в помещение, я сделал все возможное, чтобы исправить ситуацию – снял шапку, вот только куртка в этом черном кубе, где и в интерьере преобладали темные тона, сделалась еще более дерзко-оранжевой, потому, очевидно, я и стал объектом всеобщего внимания, я бы даже сказал – осуждения, как если бы я завалился в традиционную церковь пьяным. Однако вполне даже сознавая, что задеваю чувства верующих в Сатану, я продолжал стоять на своем, никуда не уходя. Да и прихожане, хотя и посматривали на меня неприязненно, все же не осмеливались сделать замечание, как будто бы я мог вдруг оказаться не по годам недалеким сынком какого-нибудь матерого олигарха, который всех найдет и уши надерет, если со мной случится что-нибудь трагическое на территории этого ритуального учреждения.

И, кстати, нужно сказать несколько слов об убранстве, если можно так выразиться применительно к оформлению внутренностей Церкви св. Сатаны: тут и там на стенах выступали различные ужастики, призванные поражать чье-то воображение – нагие женские тела с окровавленными черепами вместо смазливых мордашек, густо татуированные сморщенные младенцы, устрашающего вида душегубы и страхолюдины с автоматами, гранатами и все, все, все в таком роде. Что характерно: чем страшнее по мысли декоратора была задумка, тем смешнее, на мой взгляд, смотрелась реализация – все это здорово походило на комнату страха из парка развлечений. Добавлю также, что паства этой церкви, во всяком случае, в то воскресенье, состояла преимущественно из молодых людей и девиц, а также дам и господ средних лет. Так я и догадался, что по главным-то критериям, в общем-то, вполне подхожу: не стар; вероятно, без каких-либо взглядов и принципов; скорее всего, при деньгах; должно быть, даже принес их с собой, чтобы вложить в ячейку для пожертвований – чего еще, спрашивается, надо-то? А потому служба завертелась, невзирая на присутствие чужеродного элемента.

Поначалу, пожалуй, мне было даже скучновато: перед прихожанами появился какой-то черт – персонаж в шапке с рогами, принявшийся что-то заунывно вещать. Справедливости ради, когда он начал еще и завывать, ему удалось полностью завоевать мое внимание и даже вызвать улыбку из разряда: «Во дает!». Когда же черт распелся основательно, то на втором этаже, на стеклянном ярусе-клиросе, объявились еще и какие-то девочки-припевочки и сходу стали подвывать тому в такт. На глазок их было около пятнадцати особ, но я, по правде, особо и не считал, сразу же распознав среди них и Монику, и Афину.

Голова 39. Когда два равно нулю

Первой меня признала Афина. Сделать это было несложно, учитывая, что я маячил в мрачном собрании пестрым пятном, к тому же Афина хорошо знала мою куртку, которой я охотно разменивал строгость рабочего стиля будней на легкость спортивного пуховика в выходные. Она, должно быть, толкнула в бок Монику, та тоже украдкой покосилась на меня. Деваться, впрочем, им все равно было некуда: приходилось подвывать не на шутку распевшемуся черту в шапке с рогами, или, быть может, только разувать рот во славу св. Сатаны. Признаться, никогда, ни до, ни после, не видывал я их в более глупом и одновременно уместном положении.

Безусловно, я всецело отдавал себе отчет, что не слишком-то они рады видеть меня здесь, равно как, очевидно, и видеть вообще. И вот что странно: несмотря на это, мне отчего-то все же хотелось с ними потолковать, хотя бы и перекинуться парой-тройкой ни к чему не обязывающих фраз; вполне вероятно, что крайне нелицеприятных для меня, хоть в глубине души я все еще уповал на какое-нибудь легкое объяснение с их стороны: прости, мол, использовали тебя немножко, покуражились, но такая уж у нас, понимаешь ли, сатанинская сущность, что тут поделаешь… Только надежда на подобное объяснение и заставила меня отстоять двухчасовую почти службу, состоящую по большей части из каких-то богомерзких завываний, рычаний и хоровых подвываний.

Когда с этим позором было покончено, прихожане принялись расходиться по своим автомобилям, снимать те с ручника, жать в педаль газа и разъезжаться по престижным, судя по тем же автомобилям, жилищам. Девушки, при первой же возможности, скрылись в служебном помещении, вход посторонним куда был закрыт изнутри – я проверял. Выход из церкви был только один, в чем я лишний раз убедился, обогнув по кругу этот черный куб. Заметив скучающего сторожа, что притаился в кроваво-красной будке на входе, я решил поразвлечь того беседой, сразу задавая тому вопрос про сестер. Сторож понял, о ком идет речь, рассказав, что они бывают тут периодически уже много лет, во всяком случае, последние года три, но кто такие и откуда – затруднялся ответить, а может, просто и не захотел делиться подобной информацией с подозрительным незнакомцем.

Я меж тем посматривал на рассасывающуюся от автомобилей парковку, там оставалось лишь четыре авто. Несколько из них, вероятно, состояли на службе служителей культа, а вот одна из машин, несомненно, принадлежала девчатам.

Не зная, чем себя еще занять, я надумал вернуться в церковь, на входе, на всякий случай, перекрестившись. Этим движением я изрядно напугал крутившегося у входа, возле наполненного ящичка для пожертвований, черта, того самого, что проводил службу…

– Ты чего это… богохульствуешь? – строго спросил он.

– Что, простите? А… да я тут девушек знакомых жду просто, сестер, – начал было оправдываться я.

– А ты, парниша, знаешь хоть, куда пришел? Ты откуда тут такой взялся? – тем же металлическим голосом призвал он меня к ответу.

– Я? Да я это… проездом тут, из Сэйнт-Питерсбурга.

Физиономия черта приняла явно враждебные черты.

– Янки? Да у вас же там своих сатанистов девать некуда, еще и на наш рынок удумали влезть?! – угрожающим уже тоном заговорил он.

Признаюсь, я не сразу понял, что это он имеет в виду, но уловив-таки ход его мыслей, поспешил успокоить:

– Да нет, вы не так меня поняли, я из другого Сэйнт-Питерсбурга, не с флоридщины. С севера.

Здесь его физиономия приобрела настороженный вид.

– Ааа, из того самого… с болот, – облегченно выдохнул он. – Так бы и сказал, а то ишь… из Сэйнт-Питерсбурга он… А чего разоделся тогда клоуном? У нас тут черные цвета в почете, если ты не заметил!

На это обвинение я лишь растерянно пожал плечами. Удивительно мне было слышать такого рода упрек от ряженого гражданина с пластиковыми рогами на голове. Тот, однако, быстро сменив гнев на милость, принялся расспрашивать, как там дела в Питерсбурге; мне как-то показалось даже, что смена его тона обусловлена опасением: а не из тех ли я, случаем, «piterskix», которые прибрали к рукам и его город, да и вообще тяготеют к контролю надо всем на свете. Хотя на вопрос, как там дела в Питерсбурге, отвечать я не взялся, будучи не в силах нести ответ за весь город, когда сам-то, выходит, не способен совладать даже со своими персональными передрягами. Вместо этого я скоренько перевел разговор в волнующее меня русло: где, мол, девчата пропадают?

– А черт их знает, – отвечал мне рогатый. – Копаются сегодня чего-то. Подожди уж их на улице, будь добр!

Я последовал его доброму совету, разворачиваясь к двери. Но кое-что заставило меня замедлить шаг на выходе, где стоял стенд с фотографиями и заголовком «Передовики сатанизма», выполненный в стилистике старорежимных еще традиций. Тогда мне сделалось любопытно, а нет ли там снимков с известными народными избранниками или артистами, что только дополнило бы мои знания о нашей стране, хотя, после хроник «Блатной правды», особых иллюзий уже не питалось и удивляться, казалось, было бы решительно нечему.

А впрочем, я опять ошибался. В жизни всегда есть место и ошибке, и удивлению, особенно когда при столь странных обстоятельствах обнаруживаешь на доске неоднозначного почета фотографию своей бабули – Нины Иоанновны… в обнимку – внимание – с Афиной и Моникой. В ту секунду я испытал множество самых радикальных чувств, трудно поддающихся описанию словом, через мгновения уже вываливаясь в прохладу улицы, дабы освежить помутившуюся голову спасительным воздухом.

Время тикало, я тем же временем бродил возле церкви, не упуская из виду центральный и единственный выход. Это продолжалось уже около часа и успело порядком поднадоесть; нарастала даже мыслишка оставить всю эту затею, однако и желание повидать хоть одним глазком моих осатанелых девчат было слишком велико, пускай и складывалось неприятное впечатление, что они-то подобного свидания, напротив, чертовски не хотят, наблюдая, вероятно, за моими перемещениями из мрака куба. Снаружи начинало понемногу темнеть и холодать, а во мне голодать, но стоило лишь повернуться спиной к церкви и отойти от ворот на незначительное расстояние – случилось явление. Обернувшись, я узрел две женские фигуры и одну мужскую, устремившиеся в сторону парковки. В женских очертаниях я сразу разгадал Афину и Монику, а мужская, к слову, так и осталась для меня расплывчатой, она-то, правда, и волновала меня менее всего.

Беглецы запрыгнули в черный джип марки Jeep и резко дали по газам, стремительно развивая скорость в направлении выезда. Я же, вернувшись на исходную позицию, стоял уже неподалеку от ворот, а потому предпринял даже самоотверженную попытку перекрыть им выезд, создавая живой барьер из своего усталого тела. Впрочем, когда я увидел решительное лицо водителя, того самого неизвестного мне мужчины, то догадался, что если останусь вот так стоять, то через мгновения стану неживым, а потому предпочел отпрыгнуть в сторонку, в серо-черную массу, тем самым безбожно запачкав свои любимые синие джинсы.

Но не это расстраивало меня. Через пару-тройку секунд, поднимаясь, я развернулся в их направлении, автомобиль уже удалялся, а из приоткрывшегося окна задней двери появилась девичья голова, кажется, Моники – трудно было уже разобрать, и та голова что-то еще и выкрикивала, однако ветер, увы, выл в обратную сторону: слов разобрать не удалось. Не исключаю, что мне не стоит слишком уж переживать по этому поводу: едва ли неопознанная голова выкрикивала мне что-нибудь лестное и одобрительное. Тогда-то я окончательно осознал, понял и принял, что больше уже, пожалуй, действительно никогда их не увижу. И наверное, этому следовало бы только радоваться, но я не радовался, констатируя, что в моем любовном уравнении два уверенно умножилось на боль от того, что разрешилось все столь бесславно, бессловно и бегло, поскольку избранный ими формат расставания начисто лишал меня желаемой возможности оставить последнее слово за собой и расставить все точки над i.

Голова 41. Проблемы с головой

Прокатившись в Эмск в надежде получить ответы на свои вопросы, домой я возвратился еще более озагаденным, пускай кое-какие ответы все же получились. Не вызывало более никаких сомнений, что Афина и Моника были заодно, сообща мороча мне голову и устраивая успешные головокрушения. Таким образом, их лучшие чувства ко мне, очевидно, оказались лишь декорациями в постановке театра имени св. Сатаны. Пожалуй, обескураживало даже не это, поскольку в Эмск я ездил затем, чтобы узнать ответ на самый простой и в то же время главный вопрос – ЗАЧЕМ?!? А вот это-то по-прежнему оставалось совершенно неясным: неужели того только ради, чтобы учинить какой-то заурядный обыск в РЦСЧОДН? Как-то это казалось мелко – стоило ли по такому поводу выписывать аж двух сатанисток из Эмска? Теперь, правда, я знал еще и об их связях с моей бабушкой, Ниной Иоанновной, вполне понимая уже, что ключ к разгадке, судя по всему, у нее на руках. Однако и она, бабушка, словно бы пряталась в тени этого емкого ЗАЧЕМ?!?, не показываясь пока на свет. Ведь и ей-то, спрашивается, ЗАЧЕМ?!? организовывать такую замысловатую спецоперацию, держа меня в неведении, не говоря уже о том, для чего в принципе делать из меня пешку в какой-то коварной игре?

Не в силах больше игнорировать эти факты, я решил в ближайшие же дни навестить свою бабулю, во всяком случае – позвонить, дабы задать соответствующие вопросы, догадываясь, разумеется, что беседа будет не из приятных. Ну а пока, прикатив ранним поездом, я отправился к себе на квартиру, дабы принять что-нибудь на завтрак, а затем уж посетить работу, где, кстати, в последнее время все наконец-то утряслось: бунты сгинули в прошлое, вылазки в «Kresty» сделались редкими и непродолжительными, а потому лично мне работалось значительно приятнее и безмятежнее, что ли. При этом ни на минуту я не забывал, что пристроила меня в «Расчетный центр» именно бабушка, да и особому расположению Козыря я обязан только ей. И хотя раскрытие ее нетрадиционной религиозной ориентации немного ошеломляло, все же я подбадривал себя той мыслью, что бабушка, пожалуй, даже молодец: верует еще хоть во что-то, и это в эпоху, в которой люди давно уже не верят ни во что, разве что в волшебство шелеста купюр валют мира.

Подходя в тот день к красному забору и проходной, я как будто уловил в воздухе какую-то грозу, хотя на улице уже устойчиво утвердился ноябрь, и повсюду беспорядочно раскисла влажная грязь. Условную грозу я объяснял обострением своих давнишних проблем с головой, которая крепко и со вкусом, с приливами и отливами, трещала и раскалывалась изнутри – то ли от последних событий и непрерывных размышлений об этом, то ли от общего фона невыспанности и дорожных обстоятельств минувших выходных. Неладное подтверждалось уже на проходной, где охранники-мордовороты, обращавшиеся ко мне после назначения в руководящие исключительно «на вы», вдруг снова стали мне «тыкать», что, хотя и не прошло мимо моего внимания, все же совсем даже не задело моих вечно смешанных чувств – никогда я не был таким уж поклонником этих «выканий».

Поднявшись на второй этаж, я направился прямиком к кабинету «Mobile razvodko», где меня встречали уже холодные взгляды подчиненных коллег, сказавшие, что что-то изменилось. Опять. Стоило лишь войти в свой личный кабинет, как мне тотчас бросился в глаза Козырь Гарик Валентиныч, рассевшийся в моем кресле. Я сразу как-то смекнул, что не к добру это, поскольку прежде никогда его здесь не заставал. К тому же все люди, сидевшие в том же кресле до него, пытались меня либо уволить, либо запугать; не стал исключением и Козырь.

Тот, лениво подняв на меня глаза, сухо уведомил, что я уволен, причем по какой-то статье, так что зарплату за последний месяц не получаю, кроме того, не полагаются мне ни отступные, ни отпускные деньги. Говорил он это все, кстати, несоответствующим духу ситуации мягким и бархатным голосом. Как-то мне даже сообщалось его добренькое настроение, поэтому я вопросил, а что же это за статья-то такая? Козырь в ответ протянул мою потрепанную трудовую книжку, где «Расчетный центр» обозначился как некое ЗАО «Экспериментальные кренделя», на той же странице обнаружилось и «неполное служебное соответствие». Тогда я поинтересовался у Козыря, а как там насчет «неразглашения информации», предположив, что о «непротивлении злу» говорить уже не приходится; на это Гарик Валентиныч велел мне заглянуть к Молодому, уполномоченному «все разъяснить». Стоило мне собрать свои вещи, а это, собственно, была только лишь моя любимая кружка цвета морской волны, Козырь, привстав с кресла, со своей голливудской улыбкой протянул руку. Я пожимал ее, невольно улыбнувшись и ему, и всей этой абсурдной ситуации одновременно. Надо сказать, расставались мы с Козырем на удивление беззлобно и непротиворечиво, будто бы говоря друг другу, что не мы такие, а, конечно, это жизнь такая, и в то же время с полным пониманием того, что и жизнь-то такая только оттого, что мы… такие.

– Передавай там Нине Иоанновне, что больше я ей ничего не должен, – бросил он мне в спину, когда я в последний раз выходил из своего отдельного от остальных кабинета.

В ту минуту мне предстояло пройти сквозь весь офис, пожать густой лес рук, так как в РЦСЧОДН это являлось словно бы универсальным жестом на все случаи жизни. Поэтому, уходя, я пожал целую толпу рук – равнодушных, вялых, безразличных: всяких. В глазах коллег я видел лишь сочувствие к самим себе, потому как каждый уже подумывал о том, что именно кто-то из них вскоре займет мое незавидное руководящее положение, что, естественно, не сулило ничего хорошего, предвещая окончание легкой и беспечной жизни «разводящего манагера».

Покинув кабинет, я отправился к Молодому разоформляться с работы. Подписав несколько бумаг о «пролонгации неразглашения», я засобирался уже на выход, так и не услышав никаких объяснений от старика Молодого. И только когда я практически уже вышел вон, Молодой неожиданно заговорил:

– Никита Парамонович… вы… если и будете информацию-то разглашать, не делайте этого публично – через СМИ, в этих ваших интернетах… не надо, – внушающим, вкрадчивым голосом сообщил он мне. – Хотя… если и станете, кто же вам все равно поверит? – добавил он, после чего ехидно расхохотался.

Я шутейно поклонился и вышел.

Вернувшись домой досрочно, я вспомнил заглянуть в почтовый ящик, живой, туда, куда обычно подкидывают квитанции на квартплату. Квитанции, кстати, там и впрямь лежали, и вместе с ними – сразу две повестки в суд.

Голова 42.Туман рассеивается

Проснувшись в тот пасмурный вторник не у дел, я, помнится, еще долго лежал и посматривал в потолок – плоский, понятный и предсказуемый, и от этого зрелища отчего-то делалось необыкновенно просторно и просто. Возможно, это созерцание и навело на размышления, что и жизнь, словно поиграв со мной, как играет ребенок с резиновым мячиком, вновь поместила в привычное положение, в некую пыльную кладовку. И вот снова я никуда уже не спешу, оставшись без работы, хлопот и особенных денег, так и не получив расчет за последний месяц. «Наверное, и это все было не зря. Как-никак я принес денег для развития «Купи у нас», приобрел… кое-какой опыт, узнал кое-чего о положении вещей в нашей стране… оставшись в живых… а без «Расчетного центра» ничего этого не было бы», – давал я предварительные оценки очередному витку трудовой карьеры.

Еще накануне вечером я пришел к заключению, что мое увольнение было спровоцировано несанкционированной поездкой в Эмск, в самое логово св. Сатаны – это явно не входило в чьи-то планы. И хотя я никогда не был любителем теорий заговоров, в особенности против себя, к тому времени уже отчетливо просматривалось, что Афина, Моника, Нина Иоанновна и Козырь действовали как своего рода оркестр, отрепетированно и слаженно. Вероятно, девчата из Эмска позвонили Нине Иоанновне, порассказав, что я их, мол, преследую, после чего бабуля связалась с Козырем, ну а тот принял решительные меры, уволив меня от греха подальше. «Хм, от греха подальше…» Картина вполне вырисовывалась, пускай ответа на излюбленный свой вопрос ЗАЧЕМ?!? я пока так и не получил.

Тут вспомнилось о вчерашних приглашениях в суд. Собравшись с силами и вещами, я двинулся к зданию суда, дабы получить в канцелярии материалы предстоящих дел, допуская, что ответ вполне может наметиться в них. Были, были у меня уже некоторые предположения насчет этих дел, и не было сомнений в том, что дела эти будут так себе. Однако на практике материалы поразили даже меня – ко многому, в общем-то, привыкшего гражданина нашей страны. Итак, получив материалы дел в двух конвертах, я не стал вскрывать их на месте, отложив удовольствие до возвращения домой.

Из первого же искового заявления выяснялось, что никакого, собственно, дома, у меня больше нет. Квартира, в которой я проживал многие годы, да практически всю сознательную жизнь, с недавних пор перестала быть моей собственностью. Из искового следовало, что проживаю я в указанной квартире незаконно – без регистрации или договора аренды. К заявлению прилагалась также некая дарственная, подписанная подписью, смахивающей на мою. Квартира, согласно дарственной, переходила в собственность моей бабули, Никольской Нины Иоанновны… Что касается регистрации, то я и вправду был прописан в загородном доме своей матушки… так было нужно по некоторым причинам, не важно.

Мысль заработала.

Вот теперь-то я начинал понимать ЗАЧЕМ?!?… Только теперь я вспоминал, что в ту ночь, у Моники, якобы в ее квартире, она угостила меня якобы чаем, после которого я впал во вполне реальную сонливость, несовместимую с бодрствованием, после чего та подсунула мне якобы рабочие документы, которые я, будучи почти без сознания, и подписал – а я уже успел и подзабыть о том эпизоде, только сейчас смутно припоминая что-то такое… Так вот для чего Нина Иоанновна, якобы из проснувшейся в ней обеспокоенности за мою будущность, пристроила в РЦСЧОДН, а Афина, якобы ради продвижения по служебной лестнице, подтасовала якобы жеребьевку, отводя попутно подозрения от Моники, ну заодно и на сотрудничестве с KGB, видимо, подзаработала баллов. Хотя я не исключаю теперь, что и это был всего лишь плановый наезд и отличный случай для Афины выйти из игры, а я никакого ордера вовсе и не подписывал; впрочем, и это все уже не важно, но… Браво!

Признаться, в ту минуту я даже восхитился элегантностью проведенной операции. И продолжая изучать копию дарственной, отметил, что подпись моя, и в самом деле до безобразия простенькая и незатейливая, получилась здесь неважнецки – все-таки ляпнул я ее в сложном состоянии ума. Наверное, с таким же успехом они могли бы ее просто подделать. Правда, я и сам всегда утверждал, что чем проще подпись на вид, тем сложнее ее достоверно воспроизвести. Обратил я внимание и на то обстоятельство, что дарственная заверена всего лишь помощником нотариуса – Маловеровой М. М. Очевидно, это Моника. Таким образом, первый суд, назначенный на 27 ноября того самого года, должен был состояться уже через десяток дней. И откровенно говоря, не слишком-то он меня взволновал: я как-то не сомневался, что с легкостью, прибегнув к услугам одного доброго адвоката, отобьюсь от этого на скорую руку состряпанного иска.

И уж, конечно, сразу я сообразил ЗАЧЕМ?!? Нине Иоанновне понадобилась моя квартира. Не квартира ей была нужна, но трибуна. Трибуна, с которой она снова сможет держать публичные речи, блистать в дорогих нарядах, восхищать всех своей биографией в изложении из первых уст, ведь именно этим она промышляла все время, сколько я ее помнил. Однако теперь, на заключительном отрезке жизни, пробраться к трибуне Нине Иоанновне удавалось все реже, поток почетных грамот почти иссяк, ее начали забывать, и таким вот замысловатым образом, видимо, она задумала громко вернуться на большую сцену театра жизни. Ну а я… что я… ну посижу где-нибудь в уголке, в тени ее сиятельства, как и подобает бедному родственнику, на котором изрядно отдохнула природа, сотворив четырьмя десятилетиями ранее настоящий бриллиант. Разумеется, я выиграю этот суд, но назавтра о том, понятно, никто и не вспомнит, вспомнят ее – великодушную и великоречивую, добропорядочно улаживающую это досадное недоразумение…

«Хм, на ловца и зверь бежит – так, кажется, я формулировал свое трудоустройство в РЦСЧОДН? Вот только выясняется, что в этой формуле я был вовсе не ловцом, а бегущим к ловцу зверем» Так я начинал уже складывать эту мозаику, все более-менее вставало на свои места, пускай некоторых элементов, для полноты картины, пока не доставало. Тогда я обратился ко второму письму, совершенно не представляя, что там может быть еще…

Вот оно посмешило в самом буквальном, прямом смысле. С иском против меня выступили некие интернет-активисты из группировки «Слово за слово». Среди подписантов стояло фамилий порядка тридцати, фамилий неизвестных. Фигурировало, впрочем, и несколько вполне известных, то есть известных мне – из числа тех людей, кому я вручил с полгода назад свою, с позволения сказать, книгу. «Книга», к слову, совершенно бесплатно валялась и на ряде интернет-ресурсов, куда я выкинул ее собственноручно, не являясь приверженцем всяких там авторских прав и старателем даже пробовать подзарабатывать деньги на своих сочинительских выхлопах.

В иске утверждалось, что «Книга» настолько слаба и невыразительна», написана столь «бедным слогом», что ее следует… запретить. Сам же я характеризовался там как личность «ничем не замечательная», а потому, соответственно, по мысли подписантов, меня надлежит «принудить к запрещению писательства»… справедливости ради, имелась в документе оговорка, что все-таки за исключением тех редких случаев, когда это действительно необходимо, вроде написаний заявлений об увольнении или составлений судебных оправданий. С другой стороны, активисты просили ограничить мне в доступ в тот же блог, поскольку «Никольский опускает уровень литературного искусства на немыслимый прежде уровень, пользуясь возможностями великого русского языка безыдейно: затрагивает чуждые прогрессивной общественности темы и делает это со злым умыслом, в чем сам же и признается на страницах своих опусов». Наверное, мне следовало бы обидеться на подобные отзывы и характеристики, ведь я сам же, припоминаю, еще месяца три тому назад плакался и очень страдал насчет отсутствия каких-либо мнений. Однако опять ошибался – мнения поспели, пришла пора собирать эти горькие плоды. Словом, группировка «Слово за слово» на полном серьезе вознамерилась выбить из меня всю литературь, и без того-то уже полностью выработанную, сломленную сомнениями и практически отсутствующую в природе. «Фигня все это, – прикидывал я, – ну, даже если суд и удовлетворит иск этих фейлологов, что я теряю? Ничего. С писательством я уже покончил, своевременно повесив перо на гвоздь, пущай теперь запрещают, делов-то, ха!..»

Засыпал я той ночью, впрочем, несколько раздосадованным нелепостью подобных исковых претензий, хотя, пожалуй, в чем-то даже обнадеживаясь от того факта, что и скучно, по крайней мере, снова не будет.

Голова 43. Маски сброшены

Необходимо подчеркнуть, что не относился я все же опасливо к первому иску, квартирному. Почему? Для этого надо знать мою бабулю. Ее давнишняя страсть ко всякого рода розыгрышам и мистификациям вполне могла бы войти в поговорку, а может, еще и войдет. Убежден, если бы Нина Иоанновна не пошла по пути чиновничества и прочего стяжательства, то вполне могла бы сделать завидную карьеру в качестве заметной драматической актрисы, и коронным ее номером стали бы именно перевоплощения из резко-отрицательных натур в крайне положительных. Это ей легко удавалось и в жизни, и в работе. Кто знает, сколько раз преображалась она в своей аристократической тусовке, играючи превращая воду в вино, а вино в молоко для обездоленных детишек, пускай, имея с того известную материальную выгоду.

Так или иначе, придя в сознание, после того как я провалялся на диване несколько дней к ряду, точно Обломов, я посчитал, что правильным и уместным будет все-таки нанести Нине Иоанновне дружественный визит, дабы внести в ситуацию полную ясность. И потому, прикупив по пути цветы и вкусные по виду пирожные, я направлялся к ее особнячку на юге Сэйнт-Питерсбурга.

Мне тогда еще, как я понял немногим позже, опять улыбнулась удача: в тот самый момент, когда я подошел к двери подъезда, из нее выходил популярный в народе убивец за деньги, ныне депутат (тот самый Килла), со второго этажа; тот признал меня, поскольку знал в лицо, и запустил внутрь, а иначе я рисковал бы так и не добраться до этого уровня, потому как бабушка меня совсем не ждала, а я имел дерзость наносить визит без малейшего уведомления. Войдя в вычурно декорированное парадное, я позвонил в квартиру, ожидая, что дверь откроет бабушкин бойфренд, выполняющий при ней функции не только повара, но и дворецкого. Никто, однако, не открывал. Я позвонил повторно, тогда в коридоре послышались осторожные шорохи надежды, дверь приоткрылась.

Нина Иоанновна, увидев меня, тут же предприняла попытку затворить ее обратно, тем не менее я успел подставить ногу в закрываемую перед собой дверь.

– Тебе чего надо тут? – не слишком дружелюбно поприветствовала меня бабуля.

– Да я вот решил заглянуть, переговорить, так сказать, – отвечал я на это.

– Так в суде и поговорим, сейчас-то чего хочешь?

– И все-таки, надеюсь, что нам есть что обсудить и в досудебном порядке…

Бабуля немного опешила от такого нахальства, а затем, взвесив, видимо, все за и против, согласилась, что ничем не рискует; после чего, по своему обыкновению, выдвинула условия: переговоры состоятся здесь, в парадном, потому что там, в квартире, ее бойфренд принимает дневной сон, и мы не вправе его потревожить. Я пошел на эти условия, и она, перехватив у меня цветы и пирожные, вернулась минут через пятнадцать, уже накрашенная и напомаженная.

– Так о чем ты говорить-то собрался, Никитка? – начала она диалог, продолжая, – и так вроде бы ясно все – развели тебя, как распоследнего лоха… Вот это будет тебе первоклассный урок от меня: на всю жизнь бабушку запомнишь, добрым словом еще вспоминать будешь!

Я облегченно усмехнулся, желая понимать слова Нины Иоанновны именно так, как мне хотелось бы – она вздумала надо мной подшутить таким вот образом, действуя вполне в духе своих благотворительных традиций. Как я и предполагал, бабушка решила меня немного проучить, дав ценный урок на будущее, за который я должен буду теперь рассчитаться с ней чисто символическими деньгами, да и то не факт. Главное ее удовольствие – нарядно выступить в суде, представ во всем блеске перед уважаемой и любящей ее публикой.

– Значит… квартира тебе, естественно, не нужна? Я оценил твой юмор. Но скажи, вот зачем нам этот суд? Знаю-знаю, как ты любишь выступать перед своими поклонниками, но не бросит ли эта история на тебя дурную тень в глазах общественности? Может… ну его… этот суд?

– Нееет, ты не совсем меня понял, внучок… чтобы урок имел подлинную ценность, ты должен усвоить его на всю жизнь! Поэтому квартирку я оставлю себе… Вернее, планирую посдавать пока, а со временем, глядишь, и продам. Пора бы уже понимать, Никитка, что время нынче такое – деньги делать надо! А ты хоть в курсе, сколько твоя засранная халупа на задворках стоит? Четыре ляма! А я ее потом еще и подороже выставлю, там метро же строить будут, я изучала вопрос – сам понимаешь… А лямы, знаешь ли, на дороге не валяются…

– Постой-ка, я все понимаю, конечно, но к чему тебе еще лямы-то? У тебя же и так все есть! А где я, по-твоему, жить тогда буду? Снимать, как мигрант какой-нибудь, что ли?

– Ты еще молодой, – поощряя, изрекла бабуля, – заработаешь себе на квартиру, все у тебя впереди, а пока… поснимаешь – это ничего… Один вариант для аренды, кстати, у тебя уже есть, – благосклонно улыбнулась она, намекая, что я вполне могу поснимать теперь свою собственную квартиру. – А мне, понимаешь ли, тоже надо как-то форму поддерживать. Вот так мы и живем, нормальные люди – кидаем всяких лохов, потому, между прочим, и живем по-человечески! А тебе, Никит, чтобы человеком стать, нужно еще многому учиться… вот, считай, тебе первый настоящий повод задуматься – как жить надо… Лучше поздно, чем никогда!

Я начинал уже догадываться, что бабушка сегодня не склонна шутить: ее голос как-то ожесточился, она была вполне уверена, что, заполучив мою квартиру – принесет мне пользу. Впрочем, еще больше она была уверена в том, что принесет пользу себе.

– Прости, бабушка, но ты в своем уме? Что ты несешь? – разгорячился я. – Если ты надумала меня разыграть, проучить, что ж, я уже просто в восторге, но если ты все это на полном серьезе, то… у меня… нет слов… Вот зачем тебе еще лямы, в твои-то годы? Солить их, что ли, будешь? У тебя их сколько уже, стесняюсь спросить… Зачем у меня-то последнее отнимать, у меня! – твоего единственного внука. Есть же в этом мире, черт возьми, еще какие-то… правила, приличия…

– Никит, да не расстраивайся ты так, – хорошо поставленным властным голосом отвечала она, – и черта всуе не поминай, коли сам его заветам не следуешь… Ты главное-то пойми: мне вот эти лямы уже давно и не нужны совсем, а на душе, ты не представляешь, как приятно делается, когда на счет их себе кладешь… У тебя еще нет ляма, даже рублей, тебе пока не понять… А если и дальше будешь лошить, то, боюсь, никогда и не познаешь этого счастья! К тому же мне еще с девочками надо рассчитаться, они честно свое заработали…

– Кстати, да… а с Моникой и Афиной-то ты откуда знакома? Точнее, они с тобой…

– С Моникой и Афиной? – непонимающе перепросила она. – Ааа, – расплылась Нина Иоанновна в широкой золотозубой улыбке, – ты про Марину и Алину? Да… хороши, чертовки! Далеко пойдут!

– Марина и Алина, значит? Хм… ну и много ты им… начислишь? Просто любопытствую…

– Да уж поверь, не обижу! Они ж месяца три на твою разработку потратили, у них еще пари было: которая первой тебя разведет, та побольше и получит. Как я и думала – Мариша попроворней оказалась! Так ведь и Алинка не внакладе, она же параллельно по Козырю работала, чтоб проверку ему устроить, ну и устроила, а Козырь такие вопросы через меня всегда решал, вот и долг свой отдал заодно. Так что за девочек моих не переживай – у них все в порядке будет, головастые девчата. Я тебе больше скажу: они мне хоть и не родные, но по духу, уж куда роднее тебя! И все почему? А потому что у них есть ясное понимание, что существует только одна настоящая, вечная ценность – деньги! Есть деньги – будет тебе и уважение, и почтение, и любовь с приключениями, да все что пожелаешь! Нет денег – так и подохнешь в какой-нибудь сточной канаве, никому не нужный и не интересный… Так вот, Никит, ты что, хуже девчонок?! Вот тебе мой бесплатный совет: ты не теряйся в этой жизни, начни все с чистого листа… да, без квартиры, так первое время можешь поснимать у меня, говорю же. Квартира тебе знакомая к тому же, а за привычки надо платить! А ты как думал?.. Да я тебе, может, и скидочку устрою, если будешь хорошо себя вести, ну чего ты?..