В сумме выходило следующее.

Ефим Шлайн запиской, полученной в "Москвиче", предписывал скакать в Прагу. Специально ведь указал: тамошнему Тыбурцию звонить на месте...

Почему нужно скакать, и пришли объяснять эти представители охранного "бомонда", оставившие записочку на "Форде", - мадам Зорро и мсье Курпатов. А я наивно приволокся к ним по присущей мне алчности. Торопился заработать, клюнув на дешевку и наплевав на записку Ефима ценой в мою, а может быть, и его жизнь.

Вычисляя это, я продолжал валять Ваньку, будто не нагляделся раньше вволю с шестого этажа на просторную, насквозь просматриваемую сверху площадку, посредине которой меня тормозила мадам Зорро. Я явно испытывал судьбу под прицелом человека, возможно и по имени Сергей, который слушал в наушнике мой лепет и теперь решал: стрелять или нет?

Меня выставляли на убой, потому что, вне сомнения, я остался, по неизвестной мне причине, последней, политической надеждой Ефима Шлайна.

Я за кончик потащил на себя зонт, пропустил его под мышкой, и женщина Зорро, дернувшись за ручкой, упала, как говорится, в мои объятия. Приподняв мартышку, чтобы прикрыть ею свою голову от семиэтажки, я прислонился спиной к "Опелю". И вовремя.

Выламываясь под крутого, Курпатов выскочил из сарая и открыл огонь по-македонски, с двух рук, истребив несколько фар и ветровых стекол. Бил не прицельно. Осколки разлетелись во все стороны... Подошвы у него скользили, он не рассчитал, что, выпустив из-под резиновой занавески теплый воздух, окажется на морозце в клубах пара, к тому же не адаптировавшись к темноте после освещенного сарая. Приказ вмешаться ему отправил по связи просто дурак.

Идиота Курпатова я успокил из "Глока", тремя выстрелами срезав полчерепа.

Жуткая боль обожгла щеку. Мартышка рвала её зубами до кости и пальцами одной руки, выскользнувшей из захвата, подбиралась, сминая мой нос, к глазным яблокам. Я уже упирался "Глоком" в крестец женщины Зорро, когда её гладко причесанная головка, с которой свалилась шляпа, лопнула, будто передутый воздушный шарик. Красно-серого цвета. Во всяком случае, такого цвета оказались ошметки её мозга на боковом стекле "Опеля". Машинально, уже распластавшись на грязном льду между трупом и автомобилем, я стер с подбородка нечто липучее, отдававшее цинковым запахом. Наверное, все те же ошметки.

Дурак прикончил и мадам Зорро. Вместо меня. Вот уж, действительно, театр абсурда...

Боб Шпиган, незабвенный мэтр, любил Ионеско. И выставил на конкурсе постеров для буфетной Алексеевских курсов изречение классика драматургии, гласившее, что люди любят убийц, а жертвам сочувствуют только из признательности за предоставленную возможность их грохнуть...

Жизнь учила понимать творчество великого румына. Дурак со снайперкой располагал меня к себе все больше. Я жаждал воздать ему почести.

Просунувшись между машинами к проезду, я присел на корточки, чтобы определиться с путями отхода, и увидел, как по автомобильным крышам и бортам побежали отражения проблесковых сполохов милицейской мигалки. На стоянку въезжал зеленый УАЗ, высвечиваемый прожектором над воротами. Я услышал хлопки дверей и срывающийся торопливый голос, которым говорил старший наряда, прижимая рот к черному полену рации:

- Где? Вторая линия, темный "Опель"? Что? Да, возьмем... Да, возьмем. Сделаем!

Убивать, значит, не собирались. Хотели, скажем так, провести переговоры. И повесить на меня убийство. После чего, пока суд да дело пока российские суд и дело, - тормознуть на год-полтора в СИЗО... Если бы расчеты снайпера не были именно таковы, он не ухлопал бы женщину Зорро. Он стрелял именно в Зорро, попал в неё преднамеренно, а не случайно, не потому, что я ею прикрывался...

Однако лучше порасспросить об этом самого снайпера, когда я до него доберусь. А я решил добраться. Иначе охота на меня затянется навечно.

По моим прикидкам, снайпер на семиэтажке сейчас, отложив винтовку, приникал к биноклю ночного видения - прочесывал темные углы стоянки. Затем по рации выведет опергруппу на захват, обозначив подходы с нескольких сторон. Третий, мол, искомый, ещё живой, с полными штанишками ждет встречи там-то и там-то.

Власти, если это власти, сами вынуждали меня нарушить суверенитет Японии, в общем ничего плохого моей персоне не сделавшей.

Я перекатился через следующий проезд в тень джипа "Чероки", прополз, обдирая пуговицы у пальто, за мусорный контейнер. Выждал и повторил маневр в сторону осевшей на спущенных шинах "Волги".

О, Господи! Оказывается, я волок за собой зонтик Зорро. Но отшвыривать передумал. Он мог сгодиться в ближайшем будущем.

На освещенной, обмотанной поверху колючкой стене, от которой меня отделяла теперь только "Вольво", я попадал в зону видимости минуты на полторы. В таких случаях устраивается дымовая завеса. Материала на неё хватало.

Я насадил на безотказный, как кирпич, "Глок" глушилку и одним выстрелом запалил бензобак "Вольво". На высоте полутора метров пламя превращалось в вонючий густой дым, застилавший стоянку.

Я прыгнул на забор с трухлявой крыши автобусика "ЛАЗ". А когда, поднырнув под колючую проволоку, упал на японскую территорию, то уже истекал кровью в полном смысле этого выражения. Она лилась из щеки, прокушенной мартышкой, и правой щиколотки, ободранной рваной жестью, провалившейся под толчковой ногой.

- Как вы посмели сюда перелезть? - спросил пожилой господин в хорошей дубленке и шапочке типа жокейской, наставляя мне в плечо луч хромированного фонарика. Я бы светил в лицо, ослепляя. - Что вам угодно?

- Не политического убежища, - сказал я. - Спасаюсь от пожара. Разве не ясно? У меня машина взорвалась... Отогревал зажигалкой замок на бензобаке. Зажало пламенем у стены. Сгореть прикажете? Я и перепрыгнул. Сейчас уйду. Придержите собаку, я не вор...

Слюнявый ротвеллер возле мужичка поскуливал от вожделения.

- Вы ранены? - спросил японский пограничник.

- Если найдется аптечка, буду благодарен за гуманное отношение.

- А что у вас в руках?

- Это не ружье...

Я приподнял кончик зонта и снова уткнул его в грунт. Он, оказывается, ощутимо оттягивал руку. Пограничник бдел, может, и справедливо.

- Зонтик? Странно... Зонтик... Вы отогревали замок на бензобаке с зонтиком?

За стеной дробно рвануло три или четыре раза. Над забором взвилось пламя. Несколько горящих ошметок перенесло к нам. Псина сделала пируэт на задних лапах под искрами.

- Побегу звонить пожарным, - сказал мужичок.

- Собачку не забудьте, пожалуйста, - напомнил я.

- Идти можете?

Снег вокруг правой ноги становился темным. Я оперся на зонт.

- Могу. Дадите аптечку?

- Шевелитесь, побыстрее же... Она у меня в ящичке, в вестибюле.

Взрывы пошли пунктиром. На колючую проволоку занесло тлеющее одеяло. Или что-то в этом роде.

Пограничник названивал пожарным, затем японскому начальнику на квартиру, русскому начальнику, ещё кому-то и совершенно забыл про меня. Пес, фыркая, радуясь событию, толкался и кусал мой ботинок, который я снял, готовясь к перевязке.

Под канонаду из-за забора и вой пожарных машин я продезинфицировал раны на щеке и лодыжке, наложил повязки и ушел из Японии, лишившись экстерриториальности, в Грохольский переулок.

Ротвеллер стоял в калитке и вилял обрубком.

Остатки снадобий, бинтов и пластырей я засунул в карман пальто. Могли пригодиться. Пакет первой помощи, выданный пограничником, повторял стандартный, полагавшийся в Легионе перед боем. А мне, я очень надеялся, нечто подобное предстояло минут через десять-пятнадцать.

Я почти не хромал - благодаря зонту, который по мере моего продвижения к семиэтажке в Астраханском переулке становился ещё и паролем.

Глава пятая

Пауки

1

"...продолжаю надеяться, что Макшерипу повезет с новой работой и вообще в делах, затеянных Саид-Эмином Хабаевым в "Гунибе".

Хабаев, сестричка, выбрал мудрый путь. Он первым понял, что по-настоящему богатеют, когда рискуют своими или чужими деньгами, а не жизнями, как мы - ты, Макшерип и я. Здесь, в Москве, я вполне разглядел, насколько она перекормлена деньгами. Это не город, это тучное пастбище, которого хватит ещё на сто лет. Хабаев верно рассчитывает: нынешняя Россия - для неленивых, набирай вволю и уходи в будущее.

Мои заботы Хабаев свел к охранной подстраховке стажеров из его "Гуниба". Они проходят интенсивный курс подготовки под руководством преподавателей из Финансовой академии. Одновременно "тренеры" с Московской биржи помогают им осваивать боевые приемы с новым оружием - символами денег. Хаджи-Хизир прислал записанное на пленку обращение, в котором пишет, что считать это занятие "харамом" (6) не следует, поскольку оно не ростовщичество, возбраняемое правоверным.

Мне и самому начинает казаться, что хабаевские моджахеды имеют дело с чем-то, что живее "живых денег", как тут говорят, и всего остального. Хотя сомнения лично у меня остаются. Возня с акциями, ценными бумагами и кредитными обязательствами напоминает игру с Судьбой. Некоторые обуяны азартной ересью до такой степени, что забывают главное: выигрывать следует не у Судьбы, а у "кафиров" (7).

С Карамчяном высылаю накладные и таможенные документы на ювелирку, провезенную через Казахстан. Князь Тереха может оформлять этот товар для тебя в Сочи как поступивший из Турции через Новороссийск.

Сообщи Макшерипу, что я нашел и прокачал, как он просил, архив, касающийся отца Карамчяна. Не знаю, кто ему подсказал это, но его предположения оправдались.

Управляющий твоей ювелирной лавкой в хостинской гостинице "Жемчужина" - сын Карамчяна, который имел должность цугфюрера, то есть взводного, в 809-м Армянском батальоне в составе Восточных Легионов, сформированного из пленных в феврале 1942 года в польском городе Пулаве. С сентября 1942-го, после горно-стрелковой подготовки в Миттенвальде в Баварии, в качестве "фрайвиллига" (добровольца) воевал в Моздоке и Минеральных Водах в составе батальона спецназа "Бергманн" ("Горец"). Командовал батальоном офицер абвера (разведки), профессор Кенигсберского (теперь Калининградского) университета капитан Оберлендер, специалист по Северному Кавказу. Батальон имел задачу, пройдя Кавказ насквозь, двигаться дальше и возле Багдада состыковаться со спецназом Роммеля, прорывающимся из Египта.

Папаша Карамчян входил в спецгруппу из 25 человек (15 кавказцев, включая наших чеченцев, и 10 немцев), которые высадились у Грозного для предотвращения взрыва нефтяных промыслов до подхода 1-й танковой армии фон Клейста. Танки не прорвались, группа ушла из Грозного, прихватив шесть сотен перебежчиков, в основном грузин и азербайджанцев, которые пополнили "Бергманн". Есть отметка об участии Карамчяна в подавлении восстания в Варшавском гетто в мае 1943 года. Весной 1945 года он служил в "Фрайвиллиге-Штамм-Дивизион" - "кадровой добровольческой дивизии", которая охраняла Атлантический вал от англичан и американцев возле Кале.

Человек, продавший сведения, сболтнул "за десертом", что в Моздок недавно наведывались немцы. В делегации имелся "одуванчик", говоривший по-русски и на диалектах. Московские чеченцы и федералы внимали старикану с открытыми ртами. Не из оберлендеровских ли коллег, я гадаю...

Кажется, Карамчян 1948 года рождения? Выходит, папаша доживал где-то у нас. Связи, какие он имел, редко рвутся, чаще наследуются.

Скажи Макшерипу - я всегда буду помнить, что он не только твой, но и мой брат. У вас другая мать, но отец у меня с вами - один. Я, Исса, тоже Тумгоев. Пусть Макшерип знает, что я имею доступ к кавказскому архиву немцев до 1945 года. Его собирали в Германии, Чехословакии, Югославии и Болгарии, позже Грузин распорядился перевезти бумаги на подмосковную станцию Вешняки. В 1952 году Первое ГУ КГБ разобрало и систематизировало архив. Если что нужно...

Пишу об этом тебе, поскольку напрямую из Москвы в Гору для Макшерипа передавать ничего не хочу. Прочтет Хаджи-Хизир, он знает кодировки. А это лишнее. Он из другого тейпа.

Не обижайся, сестричка, но ты рассеянная. Напоминаю: это послание по "e-mail" последнее по январскому коду. Свое отправляй и следующее от меня получишь по февральскому шифровальному блокноту. Будь повнимательней, прошу.

Кстати, поставщик ювелирки для твоего магазина Тереха Лоовин действительно князь. Его дед, корнет царской кавалерии, владел Кумско-Лоовским аулом до колхозов. Я заглянул и в его бумаги. Ради тебя. Так вот, ресторан "Замок коварства и любви" возле Кисловодска существовал ещё в древние времена, дед Терехи встречался там с агентом абвера сотником Фростом из "волчьей сотни" Шкуро, а с самим атаманом считался кунаком...

Отец Терехи, умерший в Казахстане после депортации, на самом деле если и умер, то в другом месте. Тереха, насколько я знаю, 1940 года рождения. Судя по архивам, папаша причастен к операции "Украина" летом 1942 года, когда в противотанковых рвах закопали евреев Кавказских Минеральных Вод. Есть протокол СД, из которого видно, что детям замазали рты подслащенным клеем. О расходе материалов приложен акт.

Так что и Терехе прищепку на хвост можно вешать, если Макшерип захочет забрать для тебя его поставки и связи. Навар перейдет в семью...

Кстати, Хаджи-Хизир больше недели разрабатывает типа, который, я думаю, отреагирует на детали операции "Украина". На Гору забрел агент Моссада. Перехватили его интерес к дислокации охранного отряда в предполье у Горы. Хаджи-Хизир не находит себе места, поскольку моссадовские люди работают точечно. Ублажает типа, хотя тот не говорит, кто он, да это им так положено. Мне эта история известна потому, что я получил приказ встретиться в Москве с некой фигурой и дать гарантии, что финансовый имамат "Гуниб" не признает террор, а отряд при Горе, включая арабов и чехов, профессионалы-охранники с российскими визами в паспортах.

Суеты много, сестричка. При этом в тесноте. Россия поделена на огородики.

Пожалуйста, сообщи как дела с "Головой", которую пригласили из Франции. Макшерип, я слышал от Хаджи-Хизира, встречал его в Сочи, а ты готовишься принимать жену "Головы", вроде из Парижа. Через Москву она, во всяком случае, не едет, иначе Хаджи-Хизир предписал бы её опекать. Он дал задание выискать в Москве все, что известно о парочке. Кое-какие данные я передал. Оба - и муж, и жена - новые для России люди, к таким ещё привыкать..."

Заира взглянула в правый нижний угол экрана. Часы ноутбука "Тосиба" показывали 11.40 утра. Русскую привезут из Адлерского аэропорта в полдень.

Тумгоева загнала письмо в кодированную базу данных, закрыла паролем и поставила "на уничтожение" в случае несанкционированной "откачки" или постороннего проникновения. Отключилась от сети, прикрыла крышку "Тосибы" и поморщилась: сразу же прошел телефонный звонок. Причем не от своих, потому что свои, когда компьютер сидел на линии, могли переговорить по мобильному.

- Это Тереха, доброе утро Заира, - сказал Лоовин, потомок белогвардейца, латифундиста и военного преступника. - У вас было занято, так что, я думаю, не рано звоню, а?

- Не рано. Здравствуйте, Тереха, слушаю.

- Потрясающее предложение!

Заира выключила лампу в простенке между огромными окнами, выходившими на серое, искомканное бризом море. С утра штормило, и казалось, что в стальных рамах не пейзаж с волнами в барашках, а кое-как натянутое морщинистое одеяло в прорехах, из которых торчат клоки ваты.

- Потрясайте, - сказала Заира Терехе и, прикрыв трубку, зевнула. - Две минуты. Больше времени не имею. Ко мне едут гости.

- Гостья, - нахально похвастался информированностью Лоовин. - Звоню из аэропорта. Ваши усадили в машину потрясающе элегантную леди...

Старый Тереха Лоовин, выряженный опереточным бонвиваном, толкался в Адлерском аэропорту, когда принимали международный рейс. И на Сочинском морском вокзале, если приходил круизный теплоход с иностранцами. Таращился из ресторанного окна на приезжих и их багаж. Воплощал традиции фарцовского прошлого, а на деле, что называется, стучал по мелкому: кто кого встретил, кто где был и что сказал.... За это контрразведка позволяла ему портить адлерский аэродромный или сочинский портовый пейзаж.

- Вы желаете, чтобы вас ей представили? - спросила Заира. И усмехнулась, теперь не прикрывая ладонью трубки.

- Э... да, нет...

Лоовин считался голубым.

- Тереха, раскручивайтесь по делу. Зачем вы звоните?

- Брусочек, пятьсот грамм. Гладенький...

Заира, толкнувшись ногой, мягко развернула кресло от окна.

- Конечно, не сертифицированный?

- Напротив! Безупречный... Три девятки, запятая и после неё ещё девяточка. Номерок называю. Четырнадцать восемьсот восемьдесят. Кредит суисс... Вам сообщаю первой.

- И последней, Тереха.

"Черкес" замолк, обдумывал варианты ответа. Соображал он медленно.

Антрацитового оттенка экран телевизора "Телефункен" со звуковыми колонками, похожими на холодильники, нагонял ещё большую тоску. Еще раз толкнувшись ногой, Заира вернулась с креслом к вяло штормившему морю.

Зачем Саид-Эмин Хабаев, всемогущий председатель правления и генеральный управляющий "Гуниба", построил виллу над этим жутким обрывом?

Чеченцы боятся моря. Это в генах. На берег предки попадали для продажи. Традиционная манера трудоустройства сто лет назад воспринималась иначе, чем сейчас. Для некоторых, вырванных из горных аулов, рабство открывало мир и карьеру, случалось, что попадали на трон в Египте или Тунисе... И сейчас дети моджахедов (8), приезжающие на виллу, одни забираются по склону и прячутся за кухонным блоком и конюшней, отсиживаются в самшитовом подлеске, другие - бегут к неспокойной большой воде и пробуют её на вкус.

Ради детишек, страдающих морской аллергией, Заира навесила на окна, которые, в сущности, считались стенами, глухие портьеры, а для освещения салона прибавила ламп.

- Когда прикажете прибыть? - спросил Лоовин.

- С брусочком?

- Разумеется.

- Я скажу Карамчяну, он вам позвонит, Тереха.

Заира вдавила дистанционное управление шторами. Пейзаж с Черным морем исчез, в салоне стемнело, и она реостатом добавила накала в лампах.

Эффект получился неожиданный. Огромный черно-белый фотографический портрет Заиры, висевший у дверей, высвечивался теперь снизу и не выше подбородка. Она передернулась: как не заметила до сих пор? Лампы вызывающе обозначали высокую, обтянутую платьем грудь, тень отрезала голову...

Что бы сказала русская парижанка, приметив такое?

- Карамчяна нет в Сочи, - сказал Лоовин.

- Здесь он, всезнайка, - ответила Заира и разъединилась.

Карамчяну, если он двигался по расписанию, полагалось теперь проезжать на своей "Волге" Новороссийск. Он вез подарок Саид-Эмина Хабаева ко дню рождения Заиры, полученный в ставропольской гостинице "Интурист" от связного "Гуниба".