22 мая 1942 года в столовой своей ставки в Ростенбурге, на территории Восточной Пруссии, фюрер изволил охарактеризовать социальный состав мирового разведывательного сообщества. Стенографистка донесла определение до потомков:

"Индивиды, занимающиеся шпионажем, вербуются либо в кругах, претендующих на то, чтобы называться приличными, либо в пролетарской среде. Выходцы из среднего класса достаточно серьезны, чтобы не увлекаться подобными вещами. И поэтому для искоренения шпионажа самым подходящим является единственный способ: убедить склонных к такой деятельности в абсолютной невозможности сносить голову на плечах..."

С тех пор в Берлине изобличенных охотников до чужих секретов, если они мужского пола, вешали, а если женского - совали под стамеску гильотины.

Спустя два десятилетия преподаватели Алексеевских информационных курсов имени профессора А. В. Карташева под Брюсселем, включая трех или четырех, все же сносивших головы на плечах, создали частный кружок, названный Козьма-Прутковскими посиделками. Выходцы из кругов, претендующих на то, чтобы называться приличными, включали студийный магнитофон "Хитачи" и с высот накопленного опыта изощрялись в комментариях к высказываниям великих по поводу их профессии, в том числе и к откровениям основателя Третьего рейха. Обширные, как сибирские блины, четыре бобины по 1800 футов пленки старинной марки "Американский орел" составили аудиоархив самого невероятного, на мой взгляд, учебного пособия в мире. Оно называлось "Шпион по найму как индивидуальный предприниматель. Практическое и теоретическое пособие для желающих свернуть шею".

Бобины позже переписали на кассеты и компакт-диски, комплект которых в сафьяновой коробке вручался выпускникам курсов как сувенир. Что-то ведь полагалось вручать, раз официальные или неофициальные бумаги о пройденных науках и сданных экзаменах не выдавались. Да, полагаю, многие и не взяли бы такую бумагу. Я бы, например, не взял. И без неё свидетельств и свидетелей судьбоносного выбора профессии, о которой предпочтительно помалкивать, набиралось достаточно. В том числе наставников и однокашников, которых, согласно обретенному образованию, полагалось бы сразу уложить из пулемета, взорвать тротилом или облучить из обработанных радиацией тарелок за прощальным ужином... Всем нам, как будущим наемникам, предстояло вступать в схватки. И именно друг с другом.

Под аудиозапись бессмертного творения хорошо засыпалось после ванны и пары банок "Будвайзера", хотя, принимая во внимание наступившую бедность, следовало пробавляться "Клинским" бутылочным.

На Фунафути я сбил внутренние часы и пробудился в четыре утра по Москве. Магнитофон ещё крутился, шла цитата о "кругах, претендующих на то, чтобы называться приличными". Воспоминания, что называется, мятежной молодости... Хотя, конечно, я отнес бы себя к выходцам из пролетарской среды.

Ничего себе, подумал я, с добрым утром! И все-таки порадовался. Никаких снов из серийного набора гнусностей далекого солдатского прошлого не привиделось...

За окном двенадцатого этажа в кромешной тьме летали парные светляки. Машины и ночью ползали по узкому шоссе, над которым давным-давно не зажигались установленные фонари... До рассвета оставалось часа четыре.

Наташа говорила, что есть люди зимы, люди начала лета, люди конца осени... Сезонный масштаб представлялся все же слишком роскошным. Даже не неделя, один день жизни - немыслимо затянувшееся блаженство.

Блаженство на предстоящий день следовало бы спланировать. А планировать не хотелось.

Предстояла грязная, самая грязная, какая случается в моем ремесле, работа: откапывать, насколько я понимал, своего оператора, то есть Ефима Шлайна, из-под груды помоев, где он определенно оказался в результате настырных покушений на финансовые и иные секреты сильных мира сего, которые совершил вследствие собственной необузданной энергии, а также путаных интриг внутри родной конторы. Обычный набор.

Ефим попадал, как правило, меж двух или трех огней. И если он дошел до записок через неизвестных личностей, питающихся по-итальянски, значит пытается задействовать последний резерв, оставшийся под рукой, то есть меня, Бэзила Шемякина, предающегося шпионажу частным образом.

А что мне известно о помойке, в которую Шлайн приглашает к нему залезть?

Телефон и адрес пражской гостиницы или ночлежки, где я смогу потянуть через некоего... дал же Господь имячко... Цтибора или как там его... непонятную нитку. Без денег и без оружия. Вот и все, что известно.

Риск усугублялся и другим обстоятельством.

От парочки в мощной машине, косившей под "Москвич", и качества их харчей прямо-таки несло политикой. А от политики я держался подальше. Хотя, если говорить начистоту, на сто процентов такое не удается. Политика, по мне, заваривается там, где отсутствует доверие, и не обязательно в правительстве или парламенте. В науке, на продуктовом рынке, в армии, на танцульках в дискотеке, в баре - всюду, включая семью тоже.

Шпион, в том числе и по найму, имеет дело с теми, кто желает тайно заполучить секретную информацию или, напротив, тайно её подальше упрятать. То есть заведомо с интриганами или негодяями, а они-то и есть политики - от Бога ли, от дьявола, никто не знает. Ни тем, ни другим шпион, конечно, не доверяет, как и они ему, по определению. В делах, где замешана политика, о десяти библейских заповедях не вспоминают. Руководствуются только одиннадцатой, кем-то вымаранной из Ветхого Завета: "Не попадись!"

В разведке политика означает, что опасность исходит не только от окружающей враждебной среды, но и от собственного начальства или заказчика. Каким бы осторожным и предусмотрительным агент ни был, у него практически нет защиты, если далеко-далеко и в неизвестный момент начальство или работодатель затевает политическую интригу. Сделает, скажем, ставку на твой проигрыш - в качестве завуалированной взятки или встречной услуги.

Бонзы от силовых структур, в особенности те, кто получил или захватил свои посты в результате политических расчетов, преисполнены чувством собственной значимости. Это самая страшная опасность для профессионала. При этом бонзы становятся чванливее балерин и теноров. Стоит "некоему в штатском", предположительно с генеральской звездой на плечах под подкладкой пиджака, появиться в тусовке, и... - ничего, конечно, не меняется, но меняются все... "Он" упивается самоиндуктирующимся полем настороженности, удивления, почтения и других чувств и ощущений, в основном - гнусных, конечно... Возникает сговор многозначительности. Остальные потом говорят: "Знаете, с кем я общался?"

Ореол рискового человека - словно нимб вокруг владельца всех тайн и властелина секретного ведомства. Но этот человек, если и рискует, то лишь собственными кадрами. Людьми разведки платят, ими сдают сдачи, обменивают, как одну валюту на другую, в зависимости от страны пребывания.

Случается и хуже. Многие агенты, даже очень многие, провалились потому, что их подвела неосторожность начальства или работодателя, замешанная на мести, зависти, разочаровании, личной неприязни. Скажем, начальству или работодателю могут не нравиться новации в методах работы агента, которые откроют ему карьеру в Центре. Или высокие заработки... Или красивая жена... Агент работает "слишком хорошо" или "слишком плохо" такое мнение особенно опасно, здесь административный яд впрыскивается добавлением наречия "слишком". Неосторожно произнесенное вслух, это мнение становится объективным, а агент - покойником заранее. "Слишком хорошо" несомненно двойник. "Слишком плохо" - трус или пентюх. В обоих случаях приговор: делу опасен, подлежит отзыву. Как именно - неважно. Допустимо и в направлении царства Божия.

Разведка не индивидуальное предприятие, что бы ни утверждали алексеевские профессора. Шпион работает для других, его хозяин - контора, в свою очередь существующая в сложной системе подобных, вынужденных время от времени выполнять общую задачу. А если они действуют вместе, то неминуемо вырождаются в подобие африканских племен, грызущихся за делянки, где прорастают информационные гнилушки. Сотрудничество, как расслабляющий фактор, опаснее вражды. Зазевайся или повернись спиной - союзник оберет твою корзинку, чем и порадует собственное начальство. Знай, мол, наших!

Помимо всего прочего, агент, даже по найму, - жалкий служащий. Как клерк в домоуправлении. Он так же прикидывает: насколько довольны начальники? Только у агента возможности объективной оценки собственного положения минимальны. Контакты преднамеренно ограничены, сведения от оператора, который задает, а не отвечает на вопросы, ничтожны, и умозаключения на такой основе приводят к паранойе. Страх оказаться преданным нарастает. Агент понимает, что его профессиональное существование и жизнь всецело зависят от того, насколько он обеспечивает потребности или, по крайней мере, не вызывает неудовольствия нанимателя. Нанимателя, занятого политикой...

Видимо, в политику Ефим Шлайн и вляпался.

Сварив кофе, я вспомнил его дурацкую привычку заливать растворимый "Нескафе" горячей водой прямиком из кухонного крана...

Господи, ну что на свете может быть сволочней дружбы!

Кажется, у меня ещё оставались идеалы.

Материализовать припадок благородства я решил после восьми часов, когда допускал частичное прояснение обстоятельств битвы. И снова придавил пару часов, в тишине и дома. Кофе или чай не мешают мне спать. В особенности, в свежей пижаме. В тишине и дома. В этом отношении я автомат.

В десять ноль пять утра сторож автостоянки в Оружейном переулке сообщил по телефону, что никто не звонил и свиданий мне, стало быть, не назначал. На вопрос, нет ли записки под дворником "Форда", ответил, что ничего не видит. На просьбу присмотреться повнимательней сказал, что не слепой и, слава Богу, х... от фиги ещё отличает. На том и расстались.

Выходило, что моя бумажка из-под щетки исчезла. По логике вещей, поскольку матерщинник Курпатов про мою просьбу, мягко говоря, забыл, бумажку забрал Сергей, претендующий на возмещение не нанесенного мне ущерба. Этим он дал знать, что ждет моего звонка по-прежнему.

Я переключился на мобильный. Трубку сняли на шестой или седьмой сигнал. Мрачноватый голос сообщил:

- Никого нет, перезвоните после двенадцати...

В консерватории царила тишина.

- Мне Курпатова, - сказал я.

- Он заступает послезавтра.

- Тогда Сергея.

- Слушаю... Что нужно?

- "Форд" слегка починить.

Ответ последовал без паузы:

- Сегодня в восемнадцать. Астраханский переулок. В середине есть автостоянка, за воротами налево до упора. Каменное строение с двумя въездами на подъемники. Вас встретят.

- Кто и от кого?

- Я же сказал: вас встретят.

Это приглашал заказчик. Ну, а поскольку встреча заранее намечалась в ремонтной мастерской, "Форд" и стал удобным поводом...

Я включил компьютер и по коду, полученному от Шлайна, выудил из справочной базы спецслужб название учреждения, где стоял телефон, по которому говорил Сергей. Оказалось: частное охранное предприятие "Черный дракон", на Малой Дмитровке. Решение напрашивалось: пообедаю на той же улице в подвальном ресторане "Трам" с механическим пианино, бочковым пивом в баре и настенным монитором в столовой зале, на котором показывают фильмы тридцатых годов. Вкусно поем и присмотрюсь к заведению напротив.

Напротив оказалось длинная продолговатая проплешина из-под снятой вывески "Казино Чехов" на старинном здании, вдоль которого лед с тротуара не скалывали недели две. Двери игрального вертепа, спустившего флаг, никто не тронул и после двенадцати дня - я наблюдал за ними в течение полутора часов. Матерщинник Курпатов и мрачноватый Сергей проникали на работу потайными задворками.

Промерзнув, я зашел в "Трам", с удовольствием пропустил кружку "Балтики", съел бараньи ребрышки, называвшиеся в меню "пулеметной лентой", и выпил сто пятьдесят граммов "смирновской". Отчего бы и не насладиться яствами, если предстояла работа, цену которой заказчик, конечно, знает и частично оплатит вперед?

Никакой связи между посланием насчет Праги, пришедшим от Шлайна, и запиской, оставленной под дворником "Форда", конечно, не существовало. Ефиму придется выпутываться в одиночку и без меня. Закончу работу, которая просится в руки, и уже тогда подумаю о чужих заботах...

Давно известно: любые решения после восьми вечера наутро представляются чепухой. Такими и казались теперь вчерашние души прекрасные порывы. Скакать сломя голову, да ещё за собственный счет, в Прагу на предмет звонка этому... Тыбурцию или как там его, чтобы встревать в делишки Ефима Шлайна? Лучшего друга и отца родного, поильца и кормильца, который и пальцем не шевельнет, случись от меня призыв о помощи, не обещающей прямой пользы для его конторы?

На полиэкране показывали "Огни большого города" Чарли Чаплина. Отоспавшийся, свеженький, вкусно накормленный, слегка выпивший, я преисполнялся уверенностью в себе самом. И, поскольку предстоящее свидание назначали не в конторе или каком другом безопасном помещении, я был к тому же, как говорится, вооружен и очень опасен. Пуленепробиваемая "бельевая" кольчужка серии "Второй шанс" американской фирмы Дюпон под свитером, новехонькие, пристрелянные "Беретта 92F" с обоймой на пятнадцать патронов и полуавтоматический, простой, как кирпич, девятнадцатизарядный "Глок" под твидовым пиджаком обоснованно подкрепляли бодрые ощущения.

Чтобы выпарить эйфорию, я прошелся по морозцу до Садового кольца. В длинном пустынном переходе под ним понаблюдал за молодцами на роликовых досках, с грохотом прыгавшими через коллекторные решетки. Поднявшись наверх, забрал со стоянки в Оружейном свою машину. Бумажный клочок под щеткой действительно отсутствовал.

Время до контакта в Астраханском переулке я скоротал вторым наездом в Крылатское к дому Шлайна. "Рено-19 Европа" по-прежнему стояла на подвальной парковке. С ребятами, обслуживавшими въезд и выезд, я договорился о мойке "Форда". Через полчаса автомобиль сверкал, как в автосалоне. Нигде ни царапины. Взвесив условия предстоящей встречи, я решил оставить "Форд" возле шлайновского "Рено" до утра. Полторы сотни рублей сняли вопросы охранников.

3

Если следовать правилам обеспечения безопасности, то рекогносцировку в Астраханском переулке полагалось бы проводить моему напарнику или агенту поддержки. Однако от такой роскоши я в России отказался. Выкормыши частных охранных школ, где верховодили менты и спортсмены, обходились дорого. Не по деньгам - по моральной непредсказуемости и капризам плохих профессионалов, которые лишили себя всякого другого, кроме охранного, образования и в церковь заходили в рассуждении коррумпировать своего святого дорогой свечой ради легкого заработка. На поставленную задачу они откликаются перечнем обстоятельств, делающих её выполнение невозможным, а на любую, даже техническию операцию отравляются с хмурым видом, поскольку, дескать, платят мало, а требуют невозможного. Общего языка у меня с ними не находилось. Из-за того, что я, как говорил Ефим, "покрыт европейской соплей"...

Из окна шестого этажа в подъезде семиэтажного дома, куда я проник следом за бабулей с полиэтиленовым пакетом, контактная обстановка открывалась, словно на ладони. Автомобильная стоянка с будкой, ворота на распашку. Слева, на расстоянии пятидесяти шагов, - кирпичный сарай в окружении мусорных контейнеров. Из пазов в железных воротах сарая тянулись струи пара. Внутри, видимо, обогревались "электропушками" - трубами с раскаленными спиралями, сквозь которые вентиляторы гонят воздух. Удовольствие в пересчете на киловатты дорогое. Так что точка определенно оплачивалась из казны. Энергия подавалась ворованная. А значит, шла под "красную" крышу, другими словами - ментовскую. В принципе, это ничего не значило, конечно. Но как деталь царапалось... Если люди имеют мощную поддержку, зачем им я?

Стемнело в пять с небольшим. Включенный прожектор освещал только ворота. Над стоянкой и дальше, у кирпичного сарая, машины и мусорные контейнеры едва проглядывались - и то лишь потому, что до них слабенько доставали фонари с Астраханского переулка. Потом помигали и загорелись лампы дневного света над забором из армоцементных плит с растянутой поверху колючей проволокой, в который упиралась стоянка. Неоновая фиолетовая надпись "Ниссан, Тойота, Мицубиси" обозначила за забором кромку двухэтажного здания с японским флагом, который, наверное, полагалось бы приспустить после заката солнца. Охрана, что ли, ленилась...

Ворота я миновал в шесть ноль пять.

Они появились сзади. Я услышал, как хлопнула дверь сторожевой будки. Парочка дробила шаги - широкие у одного, мелковатые, семенящие у другого. На всякий случай я притулился к строю автомобилей. Выход в спину сразу же испортил настроение. За несколько машин до сарая я резко свернул к темному "Опелю", пригнулся, слившись с его силуэтом, будто к дверному замку, и оглянулся через плечо.

Картинка того стоила.

В приталенном длинном пальто, в широкополой шляпе, в лакированных ковбойских сапожках под коротковатыми брючками навыпуск и, кто бы поверил, с мужским зонтиком (в январе!) вышагивал персонаж из фильма про Зорро, только женского пола. На полшага сзади шествовал, осуществляя прикрытие, молодой человек в просторном пальто с непокрытой головой. В левой руке он держал мужской ридикюль гармошкой, а в правой, слегка на отлете, как киношный ковбой, - пистолет, правда, стволом вниз. Шел он не совсем уверенно, скользили ботинки.

Как говорил иногда Колюня, хоть стой, хоть падай.

Лица разглядеть не удавалось.

- Вы насчет "Форда"? - спросил я из-за "Опеля".

- Насчет, - сказала персонаж. Маску вполне заменяла тень от полей шляпы.

- Не бойтесь, - глумливо посоветовал молодец, пошевелив рукой с пистолетом. - Это херня, прикид, пушка-игрушка... Не херы и не пряники. Не дрейфь, рванина, смерть одна, как сказал гигант абсурда товарищ Ионеску-Чаушеску...

И хохотнул.

Я уже слышал такие звуки.

- Здравствуйте, месье Курбатов, - поприветствовал его я. - А где Сергей?

- Я за него, - ответила Зорро и сказала Курбатову: - Иди в мастерскую. Я позову...

Нет, не с заказом они пришли. Какая-то другая работка.

Дама терпеливо дождалась, пока Курбатов в раскачку вальяжно подойдет к сараю, достучится сквозь гул электропушек в железные створки, за которыми оказались резиновые занавеси, и исчезнет за ними. Одна створка осталась открытой.

Зорро приблизилась и уперлась острием зонта в мой живот. Держала на расстоянии, чтобы я не разглядел её обезьяньей мордочки, перекошенной чувством превосходства? Губы заменяли две полоски. И никакой косметики при всей вычурности опереточного костюма.

- Вы знаете где находится Махачкала? - спросила она.

- В Турции? - ответил я психопатке вопросом.

- Вы что же, газет не читаете?

- Нет, уже давно, - сказал я.

- Там рядом война, знаете ли. В Чечне, где Россию защищают. Каждый день по ящику показывают.

- Я не смотрю ящик, - сказал я и опять не солгал.

- Странно, - прокомментировала Зорро. - Это ваш "Форд" стоит в Оружейном переулке?

- Стоял.

- Что значит - стоял?

- Угнали сегодня. Прямо со стоянки... Затеяли игру с бумажками насчет царапины, а потом угнали. Я думал, вы откатные потребуете и машину вернете... А так не явился бы. Курбатов матерится по телефону, а вы, оказывается, никакой не Сергей, а мадам Зорро. Говорите, что от меня нужно, да и разойдемся...

- Если захочу, вы долго со мной не разойдетесь... Вам известен человек, который выглядит...

- Нет, не известен, - сказал я. - Что вы хотите, деточка, на самом деле?

Ее передернуло от обращения.

Я взялся за кончик трости и перенес его на капот "Опеля".

Выходка показалась даме непереносимой. Ее передернуло ещё сильнее. Видимо, она считалась в своей конторе большим начальником.

- Чтобы вы прокатились в Махачкалу, - сказала многозначительно мадам Зорро, - прогулялись по Кавказу, подышали горным воздухом в компании с одним человеком. Он в очках, с бородой, невысокого роста, с длинными руками... Суетливый, знаете ли, такой... Любит носить картуз "под Жириновского". Ваш работодатель. Верно?

Господи, подумал я, ощущая, как впервые за много лет работы со Шлайном предчувствие непоправимой беды парализует волю. И, чтобы оттянуть время, сказал:

- Он голосует тоже за жириновцев, не знаете?

Ефима Шлайна предали, вот что значил её вопрос.

А предать могли только в конторе, ибо в этом мире Шлайн и Шемякин не существовали и не могли существовать вместе во времени и пространстве и не имели то служебного и профессионального права. Знать обо мне в связи со Шлайном полагалось лишь его начальству и строго под кодовым обозначением, неизвестным даже мне самому. При этом начальство не имело на меня никаких выходов и зацепок, кроме, видимо, единственной. Моего "Форда". Безалаберный Ефим, я замечал, зевал контрольные "хвосты" контрразведчиков. Одним таким хвостом на контакте с Ефимом, скорее всего, и огладили мою машину. А как иначе? Выходили-то на нее, не на меня.

Способность соображать возвращалась.

- Вы эф-эс-бэ? - спросил я.

Ну, хорошо, я прикончу мадам Зорро и матерщинника Курбатова, увидевших меня, и - что дальше? Служебное расследование в отношении Шлайна, открытие уголовного преследования в отношении Шемякина... Вот бы эту парочку унесло ветром!

- Слава всем святым и нищим, - сказала мадам Зорро. - Дошло...

До меня, успокоившегося, теперь быстро доходило следом и кое-что еще: они не уверены, что я - это я, и берут разговорами, как говорят по фене, на понт. "Форд" замазан доверенностью. Его владелец - не я. Записку под дворником клочком бумаги подменил тоже не я, ума хватило на осторожность... Мелковатую, но она их тоже путала. Их - кого? Не эф-эс-бэ, конечно, уж больно жлобоваты и опереточны.

Мадам Зорро, пусть и начальник, в данный момент лишь птичка, под перышками которой - микрофон. Некто поважнее её и Курпатова, то ли постоянно пьяного, то ли дурака от рождения, слушает в данный момент и вникает в мои слова, внимательно рассматривает и уже взвешивает решение что со мной делать?

Арифметическая задачка решалась.

Парочка в "Москвиче" и парочка мадам Зорро плюс Курпатов появились по одному делу. Первая хотя и знала, где перехватывать Шемякина и как он выглядит, шла на сближение и держалась, я бы сказал, дипломатично. Вторая действует наобум, выламывается, лезет нахрапом, пугает пистолетом и городит про Махачкалу и Кавказ, имея в качестве зацепки дурацкий трюк с несуществующей вмятиной на "Форде". То есть, выстраивает ко мне ход, отдающий провинциальным дилетанством... Неужели все-таки московское управление эф-эс-бэ? Столица ведь тоже субъект федерации, провинция, как и другие...