Последний из рода Грифичей

Выйдя из кабинета, я спешно направился в свою комнату. Войдя, увидел Антуана, ожидавшего меня, сидя за столом. Перед ним стояла еда, которую он нервно ковырял.

— Ты где так долго был, почему не предупредил, что герцог едет со свитой?

— Простите меня, ваша светлость, возникли независящие от меня обстоятельства. Вы сами просили, чтоб я ждал ответа в письме или на словах. Меня сначала вообще не хотели пускать в замок, только когда я показал печать графа и пригрозил им, они сдались. Да и герцог меня не сразу принял. После прочтения письма он пришёл в ярость, я думал, он меня там же убьет. Сказал, чтоб я ожидал в комнате, в вашей комнате. Я прожил там два дня, а после мы выдвинулись сюда к вам, так что я не мог вырваться, — нервным голосом спешно ответил Антуан.

— Сядь перекуси, сейчас опять в дорогу поедешь. На этот раз к графу Валерианскому с печатью герцога, так что там тебя точно никто не задержит.

За один присест Антуан съел копчёного каплуна и запил бокалом вина, утерев рукавом рот, в дверь постучал и вошел сэр Ален.

— Письмо необходимо доставить как можно скорее в графство Валериан. Это поручение герцога, — отчеканил рыцарь.

Антуан, взяв письмо, сунул его внутрь дублета и выскочил за дверь. Из окна я наблюдал, как он вскочил на всё ту же лошадь, на которой и приехал, и умчался.

Через некоторое время за дверью послышались тяжелые шаги Роберта. Дверь распахнулась, и вошел герцог.

— Ну, ты молодец, красиво придумал, а главное, оригинально. Расскажи мне все подробно, — с явным интересом спросил Роберт.

— Здравствуй, Роберт, — на что получил задумчивый кивок. Устроившись поудобней в кресле, я начал рассказ: — Я предполагаю, эта связь длилась на протяжении длительного времени. Юлиана и Анна тайно встречались с братьями Даттон в старой сторожевой башне, на берегу пруда недалеко от замка. Я их там и застал в процессе прелюбодеяния. Пользуясь тем, что граф и барон друзья и особо не уделяют время своим красавицам-женам, сестрички брали с собой на прогулку в качестве провожатых молодых красавцев-конюших, это, я так понимаю, здесь не запрещено, ну а ночами, когда отсутствовали граф и барон, они ходили в башню.

— Вот ведь шлюхи. Они опозорили этой связью семью, и меня в том числе, — и Роберт в порыве злости вновь ударил по столу кулаком. Мой стол оказался менее крепким, чем графский, и столешница мгновенно надломилась. А Роберт лишь потер ушибленный кулак. Да на него никаких столов не хватит, — подумал я, слегка ухмыльнувшись.

Отстегнув с пояса кожаный мешочек с серебряными монетами, который мне дал герцог у себя в замке, я протянул его Роберту.

— Это остаток, столько денег мне не понадобилось, тут около семидесяти монет, так что возьмите, — я прокомментировал свои действия.

Тут раздался хохот Роберта, словно гром.

— Лишние? Лишние? А ты умеешь рассмешить даже в такой час. Деньги никогда не бывают лишними. Это я тебе как властитель герцогства говорю, их, наоборот, всегда не хватает. Это была лишь часть, так сказать, на расходы, а вот это тебе уже за работу.

Герцог отцепил кожаный мешок от пояса и бросил мне. Я ловко схватил его на лету левой рукой. Мешок был достаточно увесистый.

— Это честная плата. Эх, лучше бы заговор какой, чем вот это все, — протянул задумчиво Роберт

— Кто-нибудь еще, кроме тебя, знает о графине и баронессе и их любовниках?

— С моей стороны явно никто, кроме вас, графа и барона, со стороны братьев Даттон и сестер, полагаю, что тоже никого, поскольку, если б кто-то еще об этом знал, рано или поздно все равно проболтался бы. Такое в тайне сложно сохранить. Хотя, возможно, кто-то из слуг и знал или видел что-то.

— Что ждет Филиппа и Гордена Даттон и Юлиану с Анной, как все закончится?

— Их судьбу решит совет, после того как получат признание от братьев Даттон. Ну а на сегодня, пожалуй, хватит разговоров. Ты тоже отдыхай, впереди еще много работы, — ударив ладонью по колену, Роберт встал и пошел в свою комнату.

Сидя вечером у камина и попивая вино, я размышлял о сделанном. Может, мне надо было позволить бандитам в ту ночь ограбить и прирезать братьев Даттон, тогда бы никто ни о чем не догадался. Но все равно при первом визите в графство герцог бы справился о его подарке, и тогда было бы то, что было.

А может, надо было предупредить графиню, но она ведь не верна своему мужу, а это грех. Нет, я все верно сделал, они все виновны. Братья Даттон виновны в том, что соблазнили замужних дам, да еще и более знатных. Они не дети и прекрасно должны были знать, с каким огнем играют. А Юлиана с Анной — в неверности своим мужьям.

Утром после привычной зарядки и завтрака решил прогуляться по окрестностям графского замка. Фруктовые сады завораживали. По периметру располагался искусственный водоем шириной не более трех-четырёх метров, периодически встречались мостики. Дорожки вдоль водоема выложены из камня. В центре сада располагался фонтан, рядом с которым стояли беседки. Так, бродя по прекрасным окрестностям замка, я вышел к невысокому и мрачному зданию, это была темница и пыточная для узников. Это здание соединялось подземным ходом с замком графа.

***

Лежавшие на сыром и грязном полу в камере братья Даттон познали все мучения, которые могли обеспечить им местные палачи. Еще вчера они были красавцами с темными кудрявыми волосами, в светлых камзолах, а сейчас они лежат в грязи избитые и презираемые. Их было не узнать, лица превратились в сплошную незаживающую рану от побоев и пыток. У них не было даже сил стоять на ногах. Палачи подвесили их за кандалы на кроки, торчащие из стены.

Разумеется, братья отрицали любовные связи с графиней Алиронской и баронессой Гегенской. Но спустя несколько дней палачи смогли выбить признание из молодых конюших.

Вечером шестого дня после приезда герцога Линского в графство въехал кортеж графа Генриха Валерианского. Выйдя из кареты, граф сразу же направился в зал, где уже был собран совет.

— Где мои дочери? Я желаю их видеть, — сказал нервно Генрих присутствующим благородным господам.

— Успокойтесь, ваше сиятельство, ваши дочери в башне. С ними пока все в порядке. Присядьте за стол, — на удивление спокойным голосом ответил Роберт.

— В чем они виновны, и какие доказательства есть? — тем же нервным голосом спросил граф Валерианский.

— Вот протокол допроса, в котором указано, что братья Даттон сознались в прелюбодействе с вашими дочерями, Юлианой и Анной, — протянув документ графу, сказал герцог Линский.

Прочитав документ, граф Валерианский, опустив глаза в пол и нервно поглаживая пояс, сказал:

— Я хочу услышать своих дочерей, и как можно скорей.

Роберт кивком дал понять сэру Алену, чтобы тот проводил графа в башню к дочерям.

— Ратибор, помоги сэру Алену и проводи графа в башню.

Откланявшись, наше трио отправилось в башню, где содержались графиня с баронессой. Впереди шел сэр Ален, а я шел за графом.

Передо мной шел высокий, но сутулившийся мужчина сорока пяти лет с худощавым лицом и тонким длинным носом, со светло-голубыми глазами. Виски его уже были покрыты седыми волосами, а на макушке пробивалась лысина.

Он шел, уткнувшись взглядом в ноги сэра Алена, и как будто вокруг ничего не замечал. Дойдя до башни, мы поднялись на самый верх, сэр Ален распорядился открыть двери, и мы вошли в большую комнату, в которой располагались всего две кровати и стол.

— Отец, — вскрикнула Юлиана и со слезами бросилась ему на шею.

Следом подбежала Анна и обняла отца. Обе дочери стояли и плакали. Граф Генрих прижал их головы и поцеловал по очереди в макушки.

— Что вы натворили, дочери мои, рассказывайте все как есть, иначе я помочь вам не смогу. Это правда, что я слышал, что мне сейчас сказали? Вы вступили в связь с этими мерзавцами конюшими? — прошептал граф, и из его глаз упали слезы на головы дочерей.

Юлиана подняла заплаканные глаза на отца:

— Да, отец, это правда. Я люблю Филиппа Даттона. С ним, в его объятиях, я самая счастливая женщина на свете. Ты выдал меня замуж за человека, который даже спит в другой постели. Мы были близки с ним последний раз около года назад, он отвратителен мне.

— Я тоже не люблю своего супруга, он мне противен. В постели он ничего не может. Он на охоте проводит времени больше, чем со мной. А мы, женщины, хотим любить и быть любимыми, — истерично завопила Анна.

— Дочери мои, я вас выдавал замуж за самых богатых и уважаемых людей нашего герцогства, а не за любовников. Вы понимаете, что натворили? Вас за это могут казнить. Хорошо, что ваша мать не дожила до этого и не видит такого позора, — еще сильней граф прижал дочерей к груди, и из его глаз полились слезы.

— Папа, ты знаешь, что с Филиппом и Горденом? — прошептала Юлиана.

— Мне дали прочитать протокол. Допрос вел мессир Морэ. Я наслышан о его методах. Сейчас совет решает их дальнейшую судьбу. Насчет вас еще разговора не было, но я приложу все усилия, чтоб вам сохранили жизнь, — смахивая слезы с лица, чтоб никто не видел, тихонько произнес Генрих.

— Граф, нам пора, — произнес сэр Ален.

Попрощавшись с дочерями, как будто видит их в последний раз, граф отступил на пару шагов и отвернулся. За нашими спинами закрылась тяжелая дверь, отрезая покои с неверными женами от всего остального мира.

Идя в замок, граф Генрих Валерианский, вновь опустив голову, смотрел себе под ноги. В лучах закатного света на его лице проявлялись морщины, которых по пути в башню не было видно. Создалось такое ощущение, что он за пять минут общения с дочерями постарел на десять лет.

Зайдя в зал, где ожидал совет, граф Валерианский подошел к столу. Словно гора, перед ним из-за стола встал герцог Линский с бумагой в руке.

— Граф, вы как раз вовремя, совет вынес приговор братьям Даттон, я оглашу его. Филипп и Горден Даттон признаны виновными в порочащей связи и нанесении тяжкого оскорбления графу Карлу и барону Беннету. Через два дня, в полдень, на центральной площади им будут переломаны кости рук и ног, после чего приговоренные будут оскоплены, с них будет содрана кожа. После их обезглавят, и их головы будут выставлены на всеобщее обозрение.

— Что насчет моих дочерей, приговор уже вынесен? — дрожащим голосом произнес граф Генрих.

— Нет, граф, без вас мы не можем приступить к разрешению данного вопроса. Мы вернемся к нему после казни конюших, — ответил Роберт.

Граф Валерианский кивнул и, подойдя к герцогу Линскому, тихо попросил о снисхождении для братьев Даттон, дабы сохранить им жизни. На что Роберт ответил, что он не вправе изменить приговор, поскольку тот был вынесен и утвержден советом достойнейших.

Глава 6

С самого утра после оглашения приговора братьям Даттон на центральной площади графства Алирон застучали молотки и топоры.

Строили помост для казни конюших. Горожане начинали понемногу сходиться и занимать места получше, не каждый день казнят придворных. Среди них пошла молва, якобы казнят их за любовную связь с графиней, некоторые упоминали о связи с ведьмами, но точно никто не знал, только слухи ходили.

В это время в подземелье мессир Морэ и его подручные палачи готовили к казни молодых людей. Слегка зашивали им рваные раны, а также остригали волосы.

Палачи мессира Морэ сделали просто месиво из лиц братьев, носы разбиты, глаза заплывшие. Руки и ноги были закованы в кандалы и скреплены цепью перед собой.

Братья подымались наверх по винтовой лестнице почти на ощупь.

— Помолись, брат, скоро все закончится, — раздавался тихий шепот Филиппа, пытавшегося поддержать и успокоить своего брата.

На выходе из заклятого подземелья солнечные лучи ударили в глаза, отчего Филипп и Горден зажмурились, хотя глаза и так были заплывшие от регулярных побоев. Им было больно смотреть на солнце, а понимание, что скоро их ждет смерть, сковывало их лучше любых кандалов, со стороны казалось, что братья смирились со своей участью.

Дав им немного пройтись и прийти в себя после ужасов подземелья, их усадили в стальную клетку на повозке с черным пологом, закрывающими братьев от сторонних взоров. Повозка медленно двинулась по направлению к центральной площади. Братья про себя молили господа бога, чтоб их мучения быстрей закончились, они не знали, что им уготовано.

Повозка въехала на улицы города, где за темным пологом слышались улюлюканья толпы, от этого страх Филиппа и Гордена еще больше усиливался. Повозка резко остановилась, и занавес полога открылся, давая братьям возможность осмотреться. Подошел один из палачей и открыл стальную клетку, и по одному, их затащили на построенный к этому времени помост.

Палачи сорвали с братьев всю одежду, толпа с удовольствием за этим наблюдала, а крики, улюлюканье и веселый смех неслись из каждого угла. Братьев привязали к огромным деревянным колесам, и палачи на помосте встали, ожидая дальнейших приказов, скрестив руки на груди.

Горден плакал, ему это казалось несправедливым, хотелось верить, что все это происходит не с ним, что это все какая-то ошибка. Даже поддержка брата не помогала ему успокоиться.

Филип же был, наоборот, спокоен, он прекрасно понимал, что смерть у них не будет легкой, но его губы продолжали шептать молитву, обращенную к богу, с просьбой подарить легкую и быструю смерть и избавить от мучений.

Мессир Морэ ожидал возле лестницы на помост. Гул толпы начал немного успокаиваться, все ждали продолжения. В этот момент на площадь въехала еще одна повозка, вслед за которой тянулся кортеж из двух карет в сопровождении пятидесяти тяжеловооруженных солдат. В одном из экипажей прибыли граф Карл Алиронский и герцог Линский, во втором же граф Генрих Валерианский и барон Беннет Гегенский. Остальные члены совета остались в замке, поскольку не хотели смотреть на кровавое зрелище.

Из кареты легко выбрался герцог Линский, возвышаясь над горожанами, он был расслаблен, и на его лице блуждала легкая улыбка, его же брат Карл оставался сумрачен, а его движения скованными.

Стражники разгоняли копьями горожан, освобождая проход к помосту для благородных. Толпа расступилась и прибывшие проследовали в сопровождении плотного кольца из охраны к помосту, где на отдельной площадке были приготовлены для них удобные места.

Вдруг к помосту подошел мессир Морэ с двумя солдатами, которые вели впереди себя двух человек в длинных плащах. На головах у них темнели большие капюшоны, надетые так, что лиц не было видно. Подойдя к помосту и встав неподалеку от круга, в котором располагалась вся знать, мессир Морэ махнул рукой, дав команду к началу казни.

На помост поднялся глашатай и начал говорить четко поставленным голосом, он не пытался перекричать людей, но с каждым сказанным словом толпа затихала, прислушиваясь.

— Они совершили злодейство, они попрали все законы и покусились на честь и достоинство людей, приютивших их, дававших им кров и хлеб в доме своем. Ибо, как сказано в святом писании, если кто согрешит и сделает что-нибудь против заповедей Господних, чего не надлежало делать, и сделается виновным и понесет на себе грех. И воздастся им кара за грехи их.

Глашатай, закончив свою речь, удалился с помоста.

А палачи приступили к своей работе, подтащили ящик со специальными принадлежностями для пыток и казней и достали оттуда по здоровенной дубине. Подойдя к братьям Даттон, они синхронно как будто по команде нанесли сокрушительные удары по голеням.

Послышался хруст раздробленных костей. Из уст несчастных вырвался вопль боли. После чего тем же способом были раздроблены предплечья рук. От болевого шока Филипп и Горден начали терять сознание, их головы опустились на грудь.

Палачи повернули колеса так, что конюшие оказались вверх ногами, для того чтобы кровь прилила к голове. После чего, положив дубины в ящик, достали из него предмет, напоминающий серп для уборки зерна, только немного меньшего размера.

Подойдя к братьям и взяв их за половые органы, одним быстрым движением нанесли удары, и провели оскопление. Тут же раздался нечеловеческий крик. Братья Даттон закричали и начали биться в путах.

К их крикам присоединились два человека в длинных плащах и капюшонах. Капюшоны спали с их лиц, обнажая гладко выбритые головы, это были женщины, еще недавно поражающие окружающих своей красотой. Графиня Юлиана и ее сестра Анна пребывали в истерике, они зажимали ладошками себе рты, но их всхлипы были слышны окружающим.

Лица Филиппа и Гордена залила горячая кровь, хлынувшая из раны. Толпа пришла в истерическую эйфорию, кто-то свистел, кто-то кричал: Давай еще, — подбадривая мучителей.

Палачи были неутомимы и делали все монотонно, вновь подойдя к ящику, взяли небольшие ножи и крюки с зажимами.

Сделав круговой разрез на щиколотке ноги, движением вниз разрезали заднюю часть голени до подколенного сустава. За оттопыренные уголки кожи были зацеплены зажимы с крюками, после чего начали тащить за них вниз. Раздавался треск разрывающейся плоти. У братьев Даттон к тому моменту уже не было сил кричать. Из их уст раздавался только хрип. Они были в предсмертной агонии. К тому моменту, как с их животов начали сдирать кожу, они были уже мертвы, но палачи продолжали свои действия, до тех пор пока последний кусок кожи не был ободран.

После чего одним ударом топора были отсечены головы и надеты на пики, которые после были прикреплены к поручням, расположенным по краям помоста, и оставлены до следующего дня.

После того как головы были подняты на пики, Юлиану и Анну стража, взяв под руки, отвела к повозке. В их глазах была пустота, никаких эмоций, они шли словно куклы, все, что они любили и ради чего жили, было уничтожено на помосте.

Граф Генрих, видя обритых наголо дочерей, проходящих мимо него под конвоем, вцепился в пояс руками, а из его глаз непроизвольно потекли слезы, в этот раз он не скрывал их от сторонних взглядов.

Усадив графиню и баронессу в повозку, они двинулись в сторону башни, где их содержали уже несколько дней.

Роберт и сопровождавшие его члены совета встали с кресел и, не говоря ни слова, проследовали в свои кареты, на которых они возвратились в замок.

Добравшись в замок, Роберт заперся у себя в кабинете. И спустя час слуга передал мне, что герцог меня зовет к себе.

Зайдя в кабинет, я увидел, что Роберт сидит в кресле у камина, положив ногу на ногу, и в руке болтает бокал с вином, но этот бокал был объёмом не менее литра. Жестом герцог подозвал меня к себе, подойдя, я уселся в кресло рядом с ним.

— Я не поощряю такие казни, как сегодняшняя, не люблю излишнюю жестокость, если в ней нет необходимости, — пояснил он.

А дальше мы сидели в тишине, герцог смотрел в огонь, изредка прикладываясь к бокалу.

Этим же вечером я вырвался в город, мне не хотелось находиться в замке. Прогуливаясь по городским улочкам, я вышел на центральную площадь, где сегодня были казнены братья Даттон. Возле помоста, на котором лежали изуродованные тела Филиппа и Гордена, дежурил караул из трех вооруженных стражников.

Горожане ходили мимо помоста, как будто это обыденное дело, лицезреть залитую кровью площадь и растерзанные тела.

Вдруг я заметил девушку, она выделялась на фоне остальных горожанок, но и в замке за все время своего пребывания ее не видел.

На ней был длинный роскошный плащ с капюшоном. Она подошла к старшему стражи, что-то ему шепнула на ухо, и в ее руке сверкнула пара серебряных монет. Кивком он дал понять двум другим, чтоб девушку пропустили на помост к телам конюших. Так как уже было достаточно поздно и людей на площади почти не оставалось, на нее никто не обращал внимания.

Поднявшись на помост к изуродованным телам Филиппа и Гордена, девушка достала из-под плаща небольшой нож и с хирургической точностью сделала разрез вверху живота под ребрами, просунув руку внутрь, она вырвала окровавленное сердце Филиппа. То же самое она проделала и с телом Гордена. Спустившись с помоста, завернула сердца в ткань и положила все это в маленький мешочек, после чего вытерла руки платком. Кивнув стражникам напоследок, двинулась по темной улице по направлению к выходу из замка. Решив узнать, в чем дело, я последовал за ней.

Странно все так, и я двинулся следом за женщиной.

Идя по темным улицам, я достал молот, держа его в правой руке вдоль правого бедра. Вдруг девушка свернула в один из переулков. И когда я повернул вслед за ней, её уже там не было. Остановившись, я прислушался.