Пера-богатырь с берегов Лупьи

— Чужой не чужой, а не знаю.

Присели Пера и охотник на валежнике, и начал охотник свой рассказ:

— В тот год, как нагрянули в Комму туны и йомы с черных скал, одноглазый леший Вэрса поставил свой лешачий треугольный дом на высокой горе у Кайского волока и пробил охотничью тропу через все леса.

Крепко-накрепко запретил он людям выходить на свою тропу и охотиться на ней темной ночью или средь бела дня. Нашлись смельчаки, не послушались и нарушили его запрет, да всех их лешак перебил без жалости.

Хозяйничает он по всем лесам, много зла делает людям. То распугает и разгонит в лесу зверей и птиц, а то украдет у охотника правильную дорогу; и тогда бродит-бродит наш брат-охотник по лесу и день и два, а все без толку: ни добычи в котомке, ни просвета впереди. Ясно, водит его леший. Тогда уж не до охоты, рад бывает человек, если выберется живым из лесу.

Давно уже наши люди не перечат ему, ублажить стараются.

Говорят, что он любит пироги с рыбой и яйца от черной птицы, так у нас каждый день кто-нибудь печет пирог с начинкой из окуней или шарит по вороньим гнездам. Принесут пирог и яйца в лес, сложат на осиновом пне, скажут: «Ешь, Вэрса, мы тебе угощение принесли. Ешь, а нас не трогай».

Прискачет Вэрса, сожрет все, а потом еще злее лютует.

В своих-то лесах люди давно уже все зверье побили, а к его заповедным лесам и подступиться боятся…

Кончил охотник свой рассказ и вздохнул, заглянул в свою котомку — да много ли в ней увидишь, когда котомка пуста.

Натянул Пера свой лук из тугой крушины, зазвенела тетива, сплетенная из крепких лосиных жил, просвистела стрела, и на тропу упали сразу три подбитых рябчика.

— Возьми птиц, — сказал Пера охотнику, — нечего пустую котомку таскать.

— Что ты! Что ты! — замахал руками охотник. — Не нужно мне лешачьих рябчиков, своя жизнь дороже!

Подхватил охотник котомку и бегом от Перы, только затрещали кусты, зашуршала трава.

Невесело усмехнулся Пера, подобрал подбитых рябчиков, сложил в свой мешок и пошел дальше.

Шел-шел Пера по лешачьей прямой тропе, глядь — тропа направо уходит, а налево блестит река. Свернул он с тропы и вышел на берег светлой Камы.

Течет Кама-река меж густых лесов и зеленых лугов, в светлых волнах всякая рыба играет, а на берегу сидит старик рыбак. Подошел к нему Пера и спросил:

— Как, отец, рыбка ловится?

— Да вот с утра ловлю — три ершика выловил, — ответил старик.

— Что так? В прежние времена в Каме-реке рыба ходуном ходила.

— Сейчас тоже в Каме рыбы полно, да появился в наших краях Ва Куль — водяной. Ни в Большой Каме, ни в Лупье-реке, ни в маленьких речках не дает промышлять рыбакам. Морды поставишь, сети закинешь, а Ва Куль рыбу разгонит, в морды накидает песку, сети набьет травой. Давно уж мы рыбы досыта не едали.

Взялся Пера за старикову сеть, потянул — тяжело сеть идет.

— Ну, видать, на этот раз тебе повезло, — сказал Пера. — Полна сеть.

Ничего не ответил рыбак. Стали они вытаскивать сеть вдвоем. Вытащили, а в ней воз черного ила и полвоза черной подводной травы.

— Вот тебе и рыба! — вздохнул старик.

И в это время забурлила вода и со дна послышался хохот, как будто кто по дну начал камни катать.

— Что это? — прислушался Пера.

— Он смеется. Рад, что нас с тобой обманул, — тихо ответил рыбак.

Вытряхнул старик ил и траву и снова забросил сеть, а Пера пошел дальше.

Наступила темная ночь. Хоть вперед смотри, хоть назад смотри — ничего не видать.

Набрел Пера на краю поля на низкую крестьянскую избушку, нащупал дверь и постучался:

— Эй, есть кто-нибудь в дому?

— Входи, добрый человек, — отозвался из избы тихий голос, — гостем будешь.

Нагнулся Пера и кое-как втиснулся в избу.

Темно в лесу, а в черной избе еще темнее.

— Почему, хозяин, сидишь ты без света да в холоде? — спросил Пера.

— Нет у нас огня, добрый человек. Сами не заметили, как по всей земле Комму затушил очаги тун Пам, обрек людей на мрак и холод. Один тун знает тайну, как зажечь огонь, да скрывает ее от людей. Вот мы и живем так: во тьме и холоде.

Вздохнул невидимый в темноте хозяин, вздохнул Пера.

— Накорми меня, хозяин, — попросил Пера.

Дал мужик Пере вяленого рябчика. Пожевал Пера рябчика, словно глины поел. Дал мужик Пере сухую лепешку из пихтовой коры. Откусил Пера кусок и не стал есть лепешку.

Усмехнулся хозяин:

— Непривычен ты, вижу, парень, к нашей еде. Погоди, поживешь у нас — и не то станешь есть. Мы тут так живем: день едим, два голодаем.

— Разве поля на южных склонах холмов перестали родить хлеб? — спросил Пера.

— Поля-то по-прежнему родят.

— Или сох у людей нет?

— Сохи есть, да пахать нечего. Все поля и весь хлеб на них давно уж не наши. Опутал тун Пам людей хитростью и черным колдовством. Отнял он у нас все наши поля. Мы пашем, мы сеем, а хлебушек складываем в его амбар. Жаден тун, цепки его руки, глотка у него, как бездонный колодец, зол и свиреп он, как взбесившийся медведь…

Невеселыми вестями встретила Перу родная земля — край Комму.

С каждым словом крестьянина все ниже и ниже опускал Пера голову.

А мужик продолжал:

— Нечего стало людям есть, негде жить: земли наши отнял Пам, в лесах наших хозяйничает Вэрса, воды захватил Ва Куль…

Давно ушли старшие братья Кудым Оша — Ошъяс и Мизя — с Иньвы в дальние места, на Лупью-реку. Сами-то они, люди говорят, уже померли, а род их и ныне живет где-то на Лупье…

А иные люди ушли из селений в лес, вырыли там глубокие пещеры, подперли потолки в них подпорками и стали жить в норах, как звери.

Но и там нашли их проклятые туны и йомы с черных скал, пришли к их норам, потребовали тяжкой дани.

Тогда люди зарыдали, в отчаяньи подрубили подпорки и похоронили себя с женами, детьми и со всем добром среди темного леса. Много их теперь, таких могил, в пармах Комму и мало людей…

Умолк мужик. Застонал Пера от боли и гнева.

Но мужик, помолчав, добавил:

— Но говорят еще люди, что вернется в Комму из дальних краев Пера, сын мудрого Кудым Оша, и тогда придет конец власти злого колдовского племени над народом Комму. Только Перы нет и нет, а народу нашего остается все меньше и меньше…

Совсем низко склонил голову Пера и тихо вышел из темной избы.

Высоко над пармой возвышается холм. Широко раскинулись вокруг леса: стройные сосновые боры, частые ельники, светлые березняки; далеко по низинам текут реки, лежат поросшие багульником болота. Где-то среди лесов и болот стоят селения и прячутся в тени вековых деревьев охотничьи избушки.

Но во тьме не видать ни бора, ни ельника, ни березняка, ни рек, ни болот, ни селений, ни лесных избушек. В холодной тьме тонет Комму.

И вдруг увидел Пера: далеко среди леса, среди непроглядной тьмы, словно злой волчий глаз, светится костерок.

Пошел Пера напрямик через лес на огонь. Шел, шел и вышел к костру. Горит костер на полянке, висит над костром котелок, в котелке булькает вода, варится ужин.

А у костра сидит на валежине тун Пам, поглядывает в огонь, толстое брюхо поглаживает и свои злые думы думает.

Увидел Тун Перу — зарычал, как взбесившийся медведь:

— Уходи отсюда, человек. Не для тебя свет моего костра, не для тебя тепло моего костра.

В злобе Пам разметал огонь, затоптал красные угли. Погас костер, и наступила тьма.

— Эй, Пам, не рычи на меня, как взбесившийся медведь: видал я кое-что пострашнее тебя и то не боялся, — сказал Пера. — А правду ли говорят люди, что ты умен и хитер и тебе одному подвластен огонь в Комму?

— Правду говорят люди, — ответил Пам, — и умен и хитер я, и огонь мне подвластен.

— Люди говорят, а мне не верится. Ну-ка покажи свою власть, зажги огонь. Если вправду ты повелеваешь огнем, то отдам я тебе этот пестерь с великим сокровищем, которое подарил мне грозный повелитель ветров, сам чуткоухий Войпель.

Снял Пера с плеч тяжелый пестерь с заветной глыбой от сокрушенной скалы и положил на землю у своих ног.

— Давай скорее сокровище чуткоухого повелителя ветров, — нетерпеливо закричал тун и протянул длинную, как черная кочерга, свою руку к пестерю.

— Стой, Пам. Я видел, что ты можешь потушить огонь. А вот сможешь ли ты зажечь его?

— Ты не веришь мне? Так смотри!

Взял Пам в одну руку желтый камень, а в другую — черный и ударил камнем по камню.

Как звезды, посыпались искры, брызнули они на белый мох, вспыхнул белый мох желтым пламенем, побежал огонь по веткам, и вновь загорелся костер.

Бросил тун на землю свои камни и схватился за тяжелый пестерь. Тужился, тужился Пам, но не смог его поднять: не по силам оказалась ему богатырская ноша.

— Эй, Пам, — усмехнулся Пера, — давай помогу тебе.

— Помоги, парень.

Хоть и умен и хитер был Пам, только жадность его была сильнее ума, больше хитрости.

Поднял Пера свой тяжелый пестерь и положил его на спину жадному туну. Закачался Пам, повалился на землю, и раздавила его могучая глыба.

А Пера вышел на запретную лешачью тропу, взял в одну руку желтый камень, в другую — черный и ударил камнем по камню.

Как звезды, посыпались искры, брызнули они на белый мох, вспыхнул белый мох желтым пламенем, побежал огонь по веткам, и запылал веселый костер.

Сел Пера у костра на запретной лешачьей тропе и стал жарить рябчиков.

И вдруг зашумели-затрещали деревья, загудел лес, разнесся по чаще страшный рев: «Ах-хай! Ах-хай! Ах-хай!» — и на свою тропу, меченную хитрыми зарубками, вышел одноглазый леший — мохнатоухий Вэрса.

— Эй ты, голоухий, прочь с моей дороги! — закричал Вэрса так громко, что с берез и осин посыпались листья, а с сосен и елей попадала хвоя.

— Коли надо тебе пройти — обойдешь стороной, а я где сел, там и буду сидеть, — ответил Пера.

Повернулся Вэрса на своей вывернутой ноге — и поднялся ветер. В лесу повалились деревья, от костра до неба взвились искры, поднялись в воздух камни.

Но Пера сидел у костра, жарил жаркое, как будто вокруг не буря бушует, а дует легкий ветерок.

Посмотрел на него Вэрса и сказал:

— Если не хочешь добром с моей тропы уходить, то давай силой мериться. Осилишь — будет твоя тропа, не осилишь— пойдешь ко мне в работники на всю жизнь работать тяжелую работу.

— Ладно, — согласился Пера. — А на чем будем силой мериться?

— Давай на палице тягаться, — сказал мохнатоухий леший Вэрса.

Выдернул он десятивершковую елку, обломил ей вершинку и очистил ее от сучьев.

Сели Пера и Вэрса друг против друга. Вэрса взялся за один конец елки, Пера — за другой, и стали тянуть: кто кого перетянет.