Совсем как ты

– Поймите правильно. Чтиво, если хотите знать, весьма низкопробное. Всякие антиутопические напасти.

– Ужас какой. Хорошо, что мои сыновья от этого далеки и все выходные просиживают, разинув рот, перед мониторами. Дочери живут с вашей бывшей?

– Да. Ко мне приезжают по субботам раз в две недели. Банальная история.

– И как вы к этому относитесь?

– Ну как – разумеется, болезненно.

Люси прикинула, что обречена выслушивать различные версии одной и той же истории еще лет десять, а то и пятнадцать, пока не начнет встречаться с мужчинами, чьи дети поступили в колледж. А кроме того, ей стало любопытно, скажет ли хоть кто-нибудь из ее новых знакомых: да это же просто офигеть! Я их поддерживаю материально, я с ними вижусь, но остальное время принадлежит мне. В такой возможности она тут же усомнилась. Прежде всего, это против правил. При всей свежести ощущений ей не следует завязывать ни сексуальных, ни эмоциональных контактов с таким мужчиной.

– Могу себе представить.

Ну вот. Приличия соблюдены, можно двигаться дальше.

В качестве первого они выбрали какое-то блюдо на двоих – из креветок, обильно приправленных чесноком, и она, естественно, начала думать, есть ли у нее в сумочке жевательная резинка и не обидится ли он, если по пути домой она предложит жвачку и ему. А потом она стала думать, какой в этом будет подтекст – насколько прямолинейный и насколько ханжеский, а потом забеспокоилась, как бы он не заметил, что она задумывается о том, чего следует и чего не следует ожидать в дальнейшем, и не уделяет внимания текущей беседе. Она взяла себя в руки и развеяла все тревоги относительно жвачки.

Разговор зашел о писательском ремесле, потом о преподавании, о референдуме. (Майкл высмеял мысль о том, что страна когда-либо проголосует против своих собственных экономических интересов, и Люси прониклась его убежденностью.) Поговорили также о своих неудачных браках, и его объяснения краха собственной семейной жизни не отличались ни легковесностью, ни своекорыстным самобичеванием. Он ей нравился. Она пригласила его к себе на бокал вина, и он ответил ей взглядом, изображающим страх. Но при этом с улыбкой.

– Джозеф – Майкл. Майкл – Джозеф.

Они пожали друг другу руки.

– Как издательство, – сказал Майкл.

Джозеф ответил ему непонимающим взглядом.

– Есть такое издательство, «Майкл Джозеф», – пояснил Майкл.

– А, – сказал Джозеф.

– Да, – подтвердил Майкл и усмехнулся. – Меня такая книжная продукция не слишком интересует[4].

– Майкл – писатель, – сказала она в отчаянной попытке объяснить, почему ее гость в первые десять секунд знакомства упомянул издательство «Майкл Джозеф».

– Круто, – сказал Джозеф.

Он не собирался уточнять, какие книги написал Майкл, – Люси это сразу поняла. Вряд ли его интересовали подобные сведения. Время от времени Люси приглашала местных писателей выступить перед школьниками, но такие выступления всегда наталкивались на полное равнодушие. Поначалу она расстраивалась (в ее школьные годы учащихся знакомили только с мертвыми писателями), но многие из ее выпускников уже повзрослели; из них вышли медсестры, полицейские, турагенты, продавцы, работники лондонского метрополитена. Вспоминались также двое профессиональных футболистов, один бухгалтер, один ветеринар и один рэпер. Они стали ценными и оцененными членами общества без помощи художественной литературы.

Мужчины немного помолчали, уставившись в пол, а Люси, глядя на них, старалась ни о чем не думать. Перед ней стояли просто писатель-романист Майкл, с которым она только что поужинала, и бебиситтер Джозеф, работник мясной лавки. Но с особой настойчивостью она гнала от себя мысли об их физическом различии: гладкое лицо Джозефа – и седеющая щетина Майкла, рослая, поджарая фигура Джозефа – и брюшко Майкла, да еще старческие пигментные пятна на руках. Если взять годы каждого, сложить и разделить пополам, то получится примерно ее возраст, но жизнь, к несчастью, движется только в одном направлении. Люси стремительно удалялась от Джозефа в сторону Майкла и чувствовала, что ориентироваться можно лишь на то, что впереди, но никак не на то, что утрачено навсегда.

– Как прошел вечер? – спросил Джозеф.

– Пусть Люси ответит, – сказал Майкл.

– Ну… от фильма мы оба не в восторге, а ужин был хорош.

– Это лучше, чем наоборот, – сказал Джозеф, и Люси посмеялась – наверное, дольше, чем того заслуживала эта шутка.

– Мальчики хорошо себя вели?

– Отлично. Мы не скучали.

– За приставкой?

– Да и за домашкой тоже.

– Они вызвались делать уроки?

– Нет. Я спросил, что им задано, и тогда они сели за домашнее задание.

– Ого. Ничего себе.

Потребуй кто-нибудь от Люси составить список вещей и занятий, которые она считает сексуальными, «домашнее задание» не попало бы туда ни под каким видом, будь этот список длиной в сотни страниц. Однако сейчас ее пронзило внезапное, знакомое, но почти забытое чувство. Неужели она достигла того возраста, в котором ответственность и непреклонность становятся привлекательными чертами? И как удалось Джозефу обогнать ее на десятилетия в достижении этого рубежа?

Вручив Джозефу сорок фунтов (расставание с такой суммой далось все же менее мучительно, чем былая необходимость раскошелиться за какой-нибудь скверный вечер, проведенный с Полом в шумном ресторане), она проводила его до порога, оставив Майкла ждать в кухне.

– Спасибо, – сказала она и необдуманно чмокнула его в щеку.

Джозеф усмехнулся и зашагал по тротуару.

Она крикнула ему вслед:

– Слушайте, может, вам «Убер» вызвать?

– Нет, я сам доберусь.

С этими словами он остановился и повернул назад, к ее дому.

– Беру свои слова обратно, – сказал он. – Существует только один тип.

– Простите?

– Ну… о чем мы говорили. Эх. Забудьте.

И на этот раз побежал трусцой.

Она откупорила бутылку вина, принесла два бокала, проводила его в гостиную и сделала вид, будто методично выбирает компакт-диск.

– Вы какую музыку предпочитаете? – спросила она.

– А что у вас есть?

– Да практически все. Марвин Гэй? – Боже, у Марвина Гэя, считай, все песни о сексе. – Джони Митчелл? Адель?

– Адель – стоящая певица? К сожалению, я не в курсе музыкальных новинок.

Решив не разрушать его иллюзию относительно крутизны Адель, она поставила купленный Полом CD Боба Дилана – от этого Майкл испытал явное облегчение и успокоился – и присела рядом с ним на диван.

– О, это же Боб, – сказал он.

– Точно.

Боб очень кстати поспособствовал началу разговора, совсем как «Майкл Джозеф».

Наступила пауза, и они оба выпили вина. Майкл положил руку на колено Люси, но не похотливо, а вполне дружески.

– Должен сказать, что нынче может случиться и так и этак. Нет, давайте не будем говорить «нынче». Скажем так: «в данный момент».

Люси не уловила смысла.

– Хорошо.

– Просто… Раз уж мы движемся в этом направлении, мне подумалось, что лучше объяснить заранее, нежели оставить вас в недоумении потом.

– Спасибо.

Похоже, он решил проявить честность и своего рода заботу, вот она и решила, что поблагодарить будет нелишне.

– Позвольте спросить… Мм, как понимать «так»? И как понимать «этак»?

– Ах да. Напрасно я напустил туману. Если попросту… «Так» – это когда система функционирует нормально. А «этак» – когда ничего не происходит.

Туман рассеялся. Она по-прежнему считала, что он – факмен, вот только глаза у него, как выражалась ее мать, завидущие, и это, вероятно, путает ему все карты.

– Зачем брать пример с тех мужчин, которые говорят: «Ну надо же, никогда со мной такого не случалось». Если на самом деле такое случается.

– Разумно.

– Ну вот, собственно.

– А вы не планируете… обратиться к врачу?

– Планирую. Конечно. Все чаще и чаще. Но потом вдруг все приходит в норму, и я начинаю думать: ого, я восстановился. Вам знакомы такие жуткие истории, да?

– А вам?

– Знакомы. О том, как… прелюдия затягивается, ее сменяет неловкость, а потом невыносимый стыд.

Вот, значит, куда она несется во весь опор, если представить, что на пути не будет каких-нибудь других остановок? Она привыкла думать, что виагра и прочее возникает где-то в конце пути – скажем, в Плимуте, если направляешься в Корнуолл. А что происходит на остановках Рединг, Бат, Бристоль-Темпл-Мидз? Что служит интимным эквивалентом бристольского вокзала Темпл-Мидз, она не знала, – видимо, задремала и проехала эту остановку.

– Это весьма неаппетитно, я понимаю. Но непредсказуемая природа этого дела всегда сбивает с толку.

– Вы обнаружили какую-нибудь логику в этом «и так и этак»?

Майкл вновь обратился к своему бокалу.

– Кое-какие гипотезы были, но… Не уверен, что я готов их обсуждать. И потом, это будет несправедливо по… по… Ладно, не важно.

– Ой, простите, что я…

– Нет-нет, это не…

Что же у него за гипотезы? И в чем их несправедливость? И как он собирался закончить высказывание насчет несправедливости? Люси не встревожилась, нет, ее просто разбирало любопытство. Если он имел в виду, что это будет несправедливо по отношению к возможной сексуальной партнерше, значит неудачи, надо понимать, случались только при контактах с определенной категорией женщин. Но с какой? Неужели от его партнерши требовался определенный интеллектуальный уровень? И если ты недостаточно умна для титулованного писателя Майкла Марвуда, то его агрегат будет просто лежать, откинувшись, в тоске и неудовлетворенности? Или, еще того хуже, приподнимется и тут же испустит дух? Но ведь решающим фактором может оказаться что угодно: размер груди, размер задницы, масса тела… Люси приказала себе немедленно прекратить всякие догадки, покуда они не приняли совсем уж темные, изощренные формы. Не замешана ли тут его мать? Или женщина, совсем не похожая на его мать? Или, наоборот, больше всех похожая на мать? Наименее/наиболее похожая на его отца? Да с какой стати все мыслительные построения и тревоги должны упираться в родителей и потенциальных сексуальных партнерш?

– А кроме того… Очевидно, я рискую, когда выкладываю вам подробности. Но меня подкупает ваша деликатность. Если не ошибаюсь, одна писательница развлекала гостей историями о моих неудачах.

– На основе личного опыта? Или понаслышке?

– Один-ноль в вашу пользу.

Один-ноль? Она не острила, не делала намеков. Всего лишь задала вопрос, вот и все. Наверное, в данном контексте «один-ноль» означало «заткнись».

Люси замялась.

– Можно добавить только одно соображение?

– После чего мы сменим тему.

– Секс – это нечто намного большее.

– Намного большее?

– Намного.

Она понятия не имела, верно это или нет. Проблемы Пола зачастую вызывали дисфункцию, однако они с ним ничего не делали для ее преодоления: он бесился, а ей в итоге было не до секса. Но она знала, что говорится именно так.

– Думаю, это справедливо в случае прочных отношений. Не уверен, что точно так же дело обстоит на… как бы это сказать… На свидании. Если можно считать, что у меня сейчас свидание. И у вас. У нас с вами, если вдуматься.

– А разве нет?

– Уже пару лет после развода я зачастую ищу близости с женщинами, которые по той или иной причине утратили веру в себя. Одну муж променял на молодую, другая давно не… Ну, то есть причин могут быть сотни, правда?

– У обоих партнеров, я бы сказала.

Ей вспомнился бедняга Тед, который искал кого-нибудь попроще.

– Да. Да. Безусловно. У обоих. Однако я ложусь в постель с партнершей – и ничего не происходит… Вы, конечно, можете сколько угодно говорить, что секс – это… это… нечто большее, и будете правы, но вы же сами видите, что…

– Да. Да.

Ей просто хотелось, чтобы он оставил эту тему немедленно. Какой-то краешек ее сознания неудержимо стремился выяснить, кто же она в действительности: «так» или «этак», но основная часть, куда более обширная, требовала закончить этот вечер как можно скорее.