Помоги проекту - поделись книгой:
– Я все-таки хотел бы получить извинения в протоколе, но, может, сейчас не время…
– Гав, гав, – согласились члены клуба, и Чарли опустил руку.
– Доклады комитетов?
Низкое отрицательное ворчание было ему ответом.
– Отлично. – Заключительным жестом Грир стукнул молотком по ребру трибуны: трам-бам! – Значит, новые вопросы? – Большая белая кость застыла в высшей точке. – А? – Никто, казалось, не мог придумать никаких новых вопросов.
В глубине зала у самых дверей Брат во Псах Айзек Саллас наклонил стул к стене, оторвав от пола передние ножки, и расслабился. Грир справится, он это видел, при всех трясучках и тревогах. В бито-псовых ритуалах таился один секрет: они удерживали членов клуба от того, чтобы отнестись слишком всерьез к любым вопросам, старым или новым. Ну наконец-то. Уэйн Альтенхоффен положил свой блокнот на пол и поднял руку. Грир тяжело вздохнул:
– Слово опять предоставляется писарю Альтенхоффену. Что у тебя на уме, Бедный Мозг?
Альтенхоффен встал под легкое рычание. Поднял палец.
– Я буду краток, – пообещал он и набрал воздуха. – Мистер вице-президент… Братья во Псах… Сограждане… Я хотел бы поставить на обсуждение вопрос, который с учетом участия Ордена в столь многих памятных событиях нашего славного прошлого…
– Р-р-р-р, – предупредили члены клуба. Они слишком хорошо знали, сколь многословны бывают преамбулы Бедного Мозга.
– …вопрос в следующем, – заторопился тот. – Как Битые Псы намерены получить причитающийся им кусок от будущих киносъемок?
– Гав-гав, – поддержали члены клуба.
Грир выпятил заросший подбородок:
– Очень интересный вопрос, писарь. Есть другие темы для обсуждения? Если нет…
– У меня вопрос еще интереснее! – перебил кто-то с другой стороны зала. – Как нам, простым Псам, получить приглашения на завтрашний прием, которые уже есть у некоторых жополизов?
– Вы нарушаете очередь, Брат Пес. – Грир стукнул молотком. Он не видел, кто говорит.
– И где же наша очередь, мистер вице-президент? – прорычал кто-то другой. – За луповским свинарником?
Грир попробовал обратить это в шутку и по-галльски пожал плечами:
– От такое ж вам кино… – но у членов клуба пропало настроение шутить.
Встала миссис Херб Том и, словно пистолетом, нацелилась на Грира ярко-красным ногтем:
– Грир, пока что на весь Куинак только у тебя хватило сосалки забраться на эту плавучую кормушку. Не вздумай спорить, весь город знает. А теперь весь город хочет знать, что ты сделал для того, чтобы мы, твои верные Братья во Псах, тоже получили свои объедки, черт бы побрал твою тощую черную жопу! У нас тут клуб первого класса или как? Я не для того плачу свои пять сотен, чтобы сидеть дома и смотреть, как весь мир катается в первом классе. Чем так, я бы лучше отдала эти деньги Хербу, купил бы себе новую тарелку. Так как… – схватив свою черную кожаную сумку, миссис Херб очень целенаправленно сунула в нее руку с красными ногтями, – насчет этого?
Грир немного разволновался:
– Миссис Херб… Братья Псы… Клянусь, я спрашивал о том, чтобы клуб получил приглашения на борт. Только пара, с которой я общался, ни слова не понимала по-английски – они то ли русские, то ли еще кто, – и я вообще не видел Стюбинса.
Миссис Херб это не удовлетворило.
– А как же твой приятель-альбинос? Толковый мужик – сперва посмотрел, как ты трахаешь его жену, потом привел тебе две штуки на замену.
– Провалился под палубу, Брат миссис Херб, сразу после того, как передал нас русским. Провалился под палубу. Я с тех пор его не видел. Клянусь Псовой честью. – Лоб Грира снова сморщился, руки задрожали. – По-любому я этого альбиноса почти не знаю. Послушайте все. Алиса Кармоди – вот кто вам нужен. Она его мать…
Это предложение не удостоилось даже слов, только рычания.
Айк опустил передние ножки стула на пол. Глупые детсадовские разборки – только нельзя забывать ни на минуту, что дети на этом собрании вполне взрослы, обычно пьяны, часто взвинчены и с большой вероятностью вооружены. В бытность свою президентом он не раз лицезрел во время таких вот детсадовских разборок наставленный на него пистолет. А в прошлом году маленький мирный Куинак занял третье место в стране по числу смертей от стрелкового оружия на душу населения – вслед за Хьюстоном, Техас, и Вашингтоном, округ Колумбия.
– Тогда вам надо к Айку Салласу. – Грир в отчаянии наставил на него свою кость. – Айк сидел с этим сукиным сыном в тюрьме, а я только с его женой…
Головы повернулись – лица горят и дергаются. Первый признак послескутного похмелья. Даже женские. Айк сразу вспомнил, почему перестал ходить на эти полные веселья ежемесячные собрания.
– Что скажешь, Саллас? – грозно спросила миссис Херб Том.
– Не надо на меня смотреть. Никакая славянская цаца не притаскивала серебряных карточек с моим именем.
– И с моим тоже, – закричал Грир. – Нет у меня этой вонючей карточки.
Псов это не умиротворило. Одни продолжали таращиться на Айзека, другие – на Грира. Ропот все усиливался. В третий раз за два дня Айк пожалел, что оставил Тедди дома; в тот же миг, словно сама эта мысль спустила курок, в зале раздался громкий выстрел. Норман Вон размахивал над головой револьвером системы «кольт» сорок четвертого калибра, из четырнадцатидюймового ствола поднимался дымок. Это был антиквариат времен Гражданской войны, собственность Ордена. Кольт вручался начальнику службы безопасности на инаугурации и должен был передаваться из рук в руки. И пост, и антиквариат принадлежали Норману со дня основания клуба. К счастью, этот самый хладнокровный из всех Вонов брат прибегал к нему, только если этого требовала процедура.
– Порядок в логове, – заговорил Норман, когда все ошеломленно притихли. Это был приказ. Хлопушки или там «узи» – одно дело, а большой сорок четвертый калибр – исторический авторитет. – Это официальное собрание. Следите за собой и ведите себя соответственно!
Толпа с ворчанием расселась по деревянным стульям, повернувшись обратно к трибуне. Грир показал зубы и попытался выгнуть дугой брови, изображая ямайскую невозмутимость.
– Через два дня вернется Кальмар, о Братья, – заверил он всех. – Уж он-то о нас позаботится.
Утихший было ропот поднялся вновь.
– У Кальмара Билли нет друзей на этом корыте, мистер вице-президент, – отметила миссис Херб. – У тебя есть.
– Гав-гав-вх.
Айк слушал поднимающийся ропот: вопросы, требования, обвинения. Он опять вспомнил звук, слышанный от полевых рабочих и во многих других местах: в бараках Эль-Торо, в камерах шерифского лагеря, полных бессонных мужчин. Рожденный болью звук обычен настолько, что произвести его может любая низкоранговая группа, на дне любой социальной лестницы. То был не мелодичный вой блюзового хора Битых Псов; то была темная и опасная жалоба
Запертый в передней части зала Грир, запинаясь, все сыпал остротами и заверениями, но ропот нарастал. К пронзительной назойливости миссис Херб добавились голоса сестер Босуэлл. Начальник безопасности Вон помахал большим пистолетом, снова призывая к порядку, но это уже не действовало. Все новые члены клуба, выпучив глаза, вскакивали со стульев. Норман Вон грозил пистолетом; Грир стучал костяным молотком; ропот уже переходил в грозовые перекаты. Как вдруг на пике смятения лампочки в зале вспыхнули и резко погасли – словно по сигналу, – а оглушительный грохот настоящего метеорологического грома заглушил песье рычание.
Должно быть, та маленькая тучка, разобравшись с солнцем, доползла наконец до города посмотреть, что происходит. Несколько минут она размышляла над суматохой у Битых Псов, но потом ее внимание привлекла расположенная в двух кварталах городская электростанция. Ах эти провода, изоляторы и дизельные генераторы! Свою единственную стрелу она швырнула в месиво машинерии с такой страстью, что вздрогнула земля, а ручная тележка приварилась к металлическому штабелю. Удовлетворившись содеянным и освобождаясь на ходу от небольшого дождевого груза, тучка повернула назад к морю.
Разумеется, члены клуба немедленно успокоились, и наступила полная почтительная тишина. Урок, который выучивают все, живущие внизу: почитай манифестации, что приходят сверху, от того, кто над лестницей, – например, от погоды. Высокоранговые могут позволить себе игнорировать такие неприятности, низкоранговые – никогда. Они зависят от милости этих тайн.
И были они тихи и неподвижны, пока барабанил дождь, да выли под крыльцом настоящие псы, проникаясь моментом мистики. Затем включился резервный генератор, и укрощенное электричество вернулось в лампочки. Пауза длилась не больше минуты, но воздействие ее на собрание Битых Псов было огромным. Напряжение в зале мгновенно изменилось, словно кто-то переключил тумблер с минуса на плюс. Никто ни о чем не спрашивал. Все повскакали на ноги, стали смеяться, толкаться, хватать друг друга за плечи и хлопать лапами. Айк чувствовал, как его вместе со всеми подхватывает волна облегчения.
Грир бросил молоток на трибуну, спрыгнул со сцены и направился к дверям. По мнению председательствующего преза, собрание закончилось. Он застыл на полушаге за миг до того, как его ладонь коснулась дверной ручки. С той стороны шершавого стекла кто-то был. Грир стоял так неподвижно, с таким встревоженным, приниженно-удивленным и испуганным лицом, что члены клуба заметили, и веселье стало стихать. Когда все умолкли окончательно, из-за стекла раздалось дружеское мурлыканье:
– Привет, ребята. Можно чужаку в священное логово?
В другое время ответом на такой вопрос стал бы Предупреждающий Рык Битых Псов, но сейчас члены клуба слишком устали – они только и могли таращиться на силуэт за стеклом. Наконец Грир встряхнулся, выводя себя из транса.
– Конечно, почему нет? Собрание закончено, мон. Заходи. – Он щелкнул засовом и распахнул дверь. – Братья во Псах, это Николас Левертов.
Николас шагнул вперед под взгляды удивленных глаз. Он был одет в кремовые брюки и рубашку, с плеч, словно мантия, свисал бледно-персиковый плащ. Специальные очки закрывали глаза, на шее – тонкая цепь с золотым распятием. Он оделся, чтобы подходить под стереотип итальянского киномагната, догадался Айк, вплоть до фетровой шляпы Феллини.
– Джентльмены, надеюсь, вы простите мне столь неуместное вторжение – привет, Айзек, как я тебе? – но я не мог придумать другого способа застать вас всех вместе.
– Ну, застал, – сказал Норман Вон. – Дальше что?
Норману не понравилось, что Грир так быстро отодвинул засов: решать, когда логово открыто для публики, – обязанность начальника службы безопасности.
– Ну, я просто скинуть, Большой Друг, – белые пальцы щелкнули, и в них появилась черная карта, – вот это. – Он сунул ее Норману в кобуру к сорок четвертому калибру. – И вот это. – Веер других карт раскрылся в каждой руке. – Будьте так добры.
Карты выглядели одинаково, все с надписью «Благородный Битый Пес», но тем не менее это были официальные приглашения, и притом для всех. Последняя карта в веере была широким жестом вручена Айку Салласу. Когда тот запротестовал – мол, разлюбил сборища, – гость наклонился и что-то коротко сказал Айку в ухо, после чего вихрем вылетел за дверь – туда же, откуда пришел. Сгрудившиеся на крыльце Братья во Псах смотрели, как лимузин прыгает по ухабам грязной от дождя улицы.
– Что это за мистер Икс? – первым заговорил писарь Альтенхоффен. – Одинокий рейнджер или Зубная фея?
– Наверное, Зубная фея, – рассудила миссис Херб Том. – Одинокий рейнджер не стал бы целовать Айка Салласа в щечку.
– Это был не поцелуй, – возразил Айк. Клуб притих. – Скорее приказ царствующей особы, – продолжил он, неодобрительно поведя плечами. – Ник сказал, что Его Величество мистер Стюбинс желают меня видеть. Лично. Поехали домой, Грир. Я считаю, старый Марли уже достаточно потерся локтями и готов лечь в люльку. Я так точно.
7. Что хочешь ты, с огнем в глазах,
С седою бородой?[30]
На утрене в русской православной церкви отец Прибилов обнаружил больше народу, чем прежде на Рождество и Пасху вместе взятые. Все сидячие места оказались заняты, – когда зазвонил колокол на старой шаткой колокольне, оставались только стоячие. Люди шли, подобно пилигримам, выразить благодарность за нежданный подарок.
Большинство собравшихся были так же стары и шатки, как их молельный дом, да и сам батюшка. Осколки лучших времен: рыбаки былых путин со своими запутавшимися рыбачками, старые пра. Очень много старых пра. Кто бы мог подумать, что в округе обитает так много старых, замшелых, но вполне живых пра. Они толпой валили в церковь, как будто хотели отметить поимку огромного кита. Может, им и не досталась тисненая карта с приглашением в избранный круг китового празднества, но уж ворвань-то при такой добыче поймать всяко будет можно.
Отец Прибилов выбрал текст для проповеди за три дня до того, как явился большой, обитый железом кит, но все в этом осененном благодатью приходе были уверены, что старый хитрый батюшка кроил свою проповедь специально. Темой его свободного плетения словес стала Пагубная Сеть, а книгой – Екклесиаст. И только сам батюшка знал, что любая проповедь – дело судьбы, а не плана, ее невозможно скроить заранее, а стежки в ней прокладывает Игла Господа Всемогущего. Отец Прибилов был всего лишь скромной нитью разума. И если в прялке времени эта нить все дальше сбивалась с православного пути на пророческий, значит так было нужно пастве: перекрученный шнур ничем не хуже для нанизывания слов, нежели золотая тесьма.
– Ибо О, человек не знает своего времени! – гремел Отец, приближаясь к финалу, насколько вообще мог греметь его тонкий девяносточетырехлетний голос. – Как рыбы попадаются в пагубную сеть и как птицы запутываются в силках, так сыны человеческие уловляются в бедственное время[31].
Паства заерзала в предвкушении на тесных кедровых скамьях. Бедственное время, говорите? Тащите сюда!
– Жил-был, О, город небольшой, – воодушевленно продолжал Отец, – и людей в нем не много. И О, к нему подступил великий царь и обложил его. Но в нем нашелся добрый человек, бедный, но мудрый, и он спас своею мудростью этот город[32]. И что же,
Толпа затрясла головами в довольном отрицании: ага, щас.
– Но я говорю, О, мудрость лучше силы, и, однако же, мудрость бедняка пренебрегается, и слов его не слушают. Я говорю, Слова мудрых, высказанные спокойно, выслушиваются лучше, нежели крик властелина между глупыми.
Носы сморщились, а ноздри раздулись, готовые к добавке.
– Так говорю я вам, – и руки с набухшими венами затрепетали над золотой парчой его сутаны, точно ослепленные птицы, – пускайте свой хлеб по водам, но не мечите бисер перед свиньями. Так молю я вас, чтобы помнили: «Блаженны нищие духом[34], хоть и
– А-минь! – отвечали они ему быстро, готовые к хлебу, бисеру и свиньям. – О Аминь, а-минь!
Потом на улице, греясь на слабом солнышке и принимая похвалы за вдохновенную проповедь, добрый патриарх вынужденно признался, что да, он лично получил приглашение на сегодняшний прием, и да, он, конечно, пойдет – Герхардт Стюбинс в письме специально его просил. Но он пойдет туда как священник, дабы благословить начинание, а не как местный заправила. Великим китам тоже нужно немного благословения, да и свиньям оно не повредит.
– И тем не менее блаженны нищие духом!
Ко времени воскресного обеда весь город знал, кто из местных заправил удостоился приглашения, а кто нет. Иные граждане узнавали новости по телефону, другие слушали местное радио «Рыболовная сеть». Кто-то прочел экстренный выпуск «Маяка Куинакской бухты», напечатанный за ночь Уэйном Альтенхоффеном, а кто-то еще узнал все от читателей «Маяка». Но большинство услыхало это прямо, через акустический феномен, свойственный многим прибрежным городам Аляски. Запертый с трех сторон отвесными пиками и ледниковым утесом, звук города питает сам себя. Ему просто некуда деться. Он вихрится и кружится, как молитва в плену церковного купола. В обычные дни этот феномен воплощается простым множеством грязных шумов, но по воскресеньям, когда лодки смирно стоят на починке и наконец затихает железный протест консервных заводов, кружащийся вихрь очищается от грязи, и звуки разделяются на четко различимые голоса. Всяк, навострив уши, может услыхать кого угодно, близко и лично. На Аляске нет анонимного дорожного гула, как на более столичном юге. В запертых городках звук мотора индивидуален, он распознается и интерпретируется на каждом городском крыльце.
– Вот старуха Лероя Данестрона рвет с места, чтоб порыдать на плече у мамочки, – старого малибу так надолго не хватит!
А дебаты у дверей каждого из трех баров бывают услышаны и осуждены командами присяжных, что болтаются у двух других:
– Там, в «Потте», Лерой говорит, его старуха крепко обижена, что им так и не дали билетов. Он говорит, что она говорит, единственных хиропрактиков в городе могли бы и пригласить. А я говорю, провались этот мешок потрохов! Лероева старуха пролезет туда по-любому, как и все остальные олухи, а? Хоть билетом, хоть шевролетом.
Изредка между обилеченными и необилеченными возникали перепалки, но ничего серьезного – весь город намеревался явиться в доки с приглашением или без. Все знали, что на причале тоже будет много чего происходить. Приготовления начались с первыми лучами света, собирая толпу олухов. «Морской ворон» соорудил палатку для бинго и пивную. Местное «Орлиное братство» собрало дощатый танцпол и уже сзывало чечеточников. Не меньше дюжины девяностоваттных переносных динамиков бухтели отборными ритмами – чтобы каждому чечеточнику нашлось под что поцокать подошвами.
Омар Луп был из тех немногих, кто отказался участвовать хоть в чем-то, – оскорбленный до глубины души тем, что Бергстром не желал сажать в камеру этого придурочного сукина-сына-зятя, Омар ровно в полдень закрыл на замок парадную дверь своего кегельбана. В знак протеста он будет играть в кегли один. Сыновья, однако, не устояли. Соорудив в багажнике Омарова пикапа вертел и набросав на поддон угольных брикетов, они жарили, отрезали и продавали куски от туши огромной свиноматки, которую за неделю до того потрепал медведь; мягкая свинина и ложка фасоли – двадцать пять баксов за порцию.
Плотным потоком плыли гидросамолеты – в основном кукурузники из соседних городов, но попадались и экзотические пришельцы. Ровно в шесть вечера спикировали вниз два «Морских ястреба» – они проехались по заливу, выгрузили на веерный подъемник яхты сначала техников, потом алюминиевые ящики с оборудованием, после чего взлетели вновь, крыло к крылу, как пара водоплавающих со стальными перьями. Чуть позже явился вертолет и, повертев пропеллером, выпустил из себя полдюжины визжащих девчонок с волосами цвета красных фальшфейеров. Поднялся гвалт. Это были не кто иные, как «Вишенки», группа из Анкориджа, уже почти прославившаяся на всю страну программой «Классические хиты в Четвертом мире». Волосы у всей шестерки были натурально-рыжими, а прославились они тем, что носили костюмы с разрезами, доказывающими эту натуральность. Девчонки стремглав вылетали из-под вихря лопастей и мчались наверх, тряся кудрями под аккомпанемент воплей и аплодисментов зрителей:
– Гребаные ягодки, слопанные вишенки! Гуляем!
Гигант на верхушке сходни, отступив в сторону, пропустил девчонок на борт.
За несколько минут до семи над западным горизонтом появилось радужное зелено-желтое мерцание. Эта переливающаяся химера быстро снижалась в ореоле оглушительного воя и дыма. Над парковкой она вдруг устремила в небо клюв и зависла в воздухе, как огромная колибри; затем снова встала горизонтально и опустилась на вспученный асфальт.
Когда дым рассеялся, показалось слово «МИЦУБИСИ» отчетливыми черными буквами. По веревочной лестнице сошли три азиата в темно-синих костюмах, и им сразу спустили на веревках три чемоданчика. Выдавал им эти чемоданчики отнюдь не азиат. То был настоящий американский бич-бой в белых яхтенных штиблетах, шортах для серфинга и гавайской рубашке с узором из райских птичек. Он тоже спрыгнул на землю, и в струе горячего воздуха из мотора замерцал светлый пух его коротких волос. Лучезарно улыбнувшись и помахав кольцу зрителей, он поспешил вдогонку за тремя своими серьезными попутчиками. Когда все четверо отошли на безопасное расстояние, летательный аппарат с тем же воем завис в воздухе, потом накренил моторы и исчез из виду раньше, чем его пассажиры добрались до края парковки. Стряхнув благоговейный транс, Уэйн Альтенхоффен написал: «После явления прыгучего джета никто бы не удивился, если бы на поверхность всплыла атомная субмарина…»
В самом начале девятого из-за каната вновь показалось лицо вскормленного кукурузой истинного американца, улыбающееся на этот раз в ручной микрофон. При нем был Николас Левертов в шляпе и темных очках. Улыбчивый истинный американец сиял над толпой, кивая во все стороны; вскоре болтовня утихла, динамики замолчали, и тогда он заговорил в микрофон:
– Привет, братва! – Так приветствуют студийную аудиторию ведущие игровых шоу. – Как улов?
Смех и свист были ему ответом. Когда они угомонились, он снова включил микрофон:
– Позвольте мне представиться, люди. Меня зовут Кларк. Кларк Кларк. Кларк Б. Кларк. Теперь слушайте. Плевать, если вы забудете мое имя, плевать, если вы забудете фамилию, но вот к среднему инициалу я весьма чувствителен. Вот вам небольшой трюк для памяти, я его сам придумал. Повторяйте за мной, Кларк-как-Кент…
Они на пробу повторили.
– Б-как-бардак…
Они отозвались с большим энтузиазмом.
– Потом Кларк-как-имя. Кларк Б. Кларк. Думаю, у моей матушки после родов возникли проблемы с речью. Но не у меня. Я рот-огород, официальный спикер корпорации «Чернобурая лиса», и первым делом, чтобы настроиться на правильную волну, я хочу поблагодарить вас всех вместе и по отдельности, граждан Куинака, от всего нашего корпоративного сердца за тот теплый прием, которого вы нас удостоили. Б-как?.. Ну, вы поняли. Подтягивайтесь, подтягивайтесь поближе. Передо мной также стоит приятная задача приветствовать вас на борту «Чернобурки», друзья, поскольку – и тут я перехожу прямо к делу – у
На палубу выскочили девчонки с беспроводными гитарами и микрофонами у подбородков, заверещали «На север, в Аляску» разрывающим горло фальцетом, невероятно пронзительным. Гости, обступившие группу, едва устояли на ногах под натиском усиленного звука. Прочие шумы исчезли. Люди на парковке сложили переносные динамики и унесли их прочь.
Час спустя, когда приехали Айк с Гриром, главная палуба большого судна была забита до самых поручней, а пролитое шампанское плескалось через фальшборты. «Вишенки» вскарабкались на мостик и орали оттуда свой хит «Петрушка, шалфей, розмарин и „Ньюсуик“»[35] под грязный фоновый ритм и слишком тяжелую перкуссию. Несмотря на ясный день, судовые прожектора уже включили и направили на магниевый парус. Он еще сильнее стал похож на лезвие ножа, а его длинная черная тень простиралась теперь через всю заставленную машинами парковку, доставая до «геркулеса».
– Не становись в этот бардак, мон, – сказал Грир Айку. – Если вдруг какое дерьмо, мы в жизни не выберемся. Паркуйся здесь, гулять полезно.
Две последние ночи выдули много ветра из Грировых парусов. Лицо его распухло, а глаза казались стеклянными даже после восемнадцати часов отключки. Пока они ехали, он, выпросив у Айка бинокль, все время нервно прилаживал и переприлаживал окуляры к глазам, словно высматривая, нет ли засады.
Айк остановил фургон на Приморской у выезда на Кук и вышел. Грир замешкался, хмуро высматривая что-то через бинокль и ветровое стекло. Он искал на парковке «мустанг» с огненными полосами – машину Беллизариуса, – все еще надеясь, что явится спаситель, снимет с его узких плеч тяжелую мантию ответственности и можно будет спокойно наслаждаться вечеринкой. Но никаких следов матерчатой крыши Кальмаровой машины на парковке не было. Грир, однако, нашел утешение в толчках и воплях скакавших по крыше мостика «Вишенок». Увиденное собственными глазами свидетельство того, что рыжий цвет волос у них и впрямь натуральный, прибавило ему храбрости.
– Ммм, спасибо тебе, хоспади. То, что мне надо.
– Рассмотрел что-то знакомое? – спросил Айк.
– «Вишенок», чувак, вполне знакомо. Ого. А еще тысячу пьяных Псов.
– Мы не обязаны туда идти, – предложил Айк.
Поделиться книгой: