Круги на воде

– Доверие – вещь, незнакомая твоему брату, – сокрушенно прошептал Старый бог.

– Что есть, то есть, – согласился с отцом старший сын.

– Думаешь, он поддержит такую рискованную идею? – полюбопытствовал старик.

– Согласится, – усмехнулся рыжеволосый. – Слишком желает властвовать разделяя.

– Час отмщения близок! – вскричал Старый бог.

– Если бы это было так, отец. Если бы, – пробормотал сын. – До отмщения еще очень и очень далеко. Это лишь первый шаг. К счастью, я терпелив и у меня впереди целая вечность.

Рыжеволосый странным нежным жестом погладил застежку своего плаща, словно она была живым существом и могла почувствовать ласку.

2. Год 439 от Великого Раскола

Лес заговорил со мной, когда мне было двенадцать. Я знал, что стану вождем, с самого рождения, но услышал лес лишь в свою первую охоту. Даже сейчас я помнил всё так, словно это случилось вчера. Уже не мальчишка, но еще не мужчина, я крался по заснеженному лесу след в след за дедом, пытаясь запомнить всё, что он говорил. А еще больше силился приметить и запечатлеть в памяти то, что он не упоминал вовсе. Осторожность, неспешность, мягкая поступь. Дед двигался, не издавая ни звука. Я же ломился через лес с таким треском, словно бежало стадо зубров, хотя изо всех сил старался повторять движения деда и на моих ногах были прикопотки[3], дабы заглушить скрип снега под неловкими шагами. Как деду удавалось ступать без единого звука в обыкновенной обуви, я понять не мог. Он был великим охотником и вождем по праву. Кочевой образ жизни только с виду кажется легким, но, попробовав оседлости, я мог сказать, что кочевая жизнь – опасная. Постоянно начеку, в напряжении. Кому пожелаешь каждый день, до краев полный страха? Возможно, именно поэтому дед был слишком мягок с моим отцом, из которого не вышло ничего путного. Когда отец пропал, старика некому было сменить, и он слишком долго нес бремя власти. Даже будучи недостаточно опытным, я понимал, как это тяжело, в таком-то преклонном возрасте. А дед, как ни крути, уже считался старым. Пятьдесят – не шутки. Таких пожилых у нас было немного, и они жили в отдельном, самом большом чуме, были освобождены от дел, разве что иногда помогали с готовкой или несложными делами по хозяйству. Все уважали и почитали старших. Если ты сумел остаться в живых, значит, умен и хитер. Правда, к этому возрасту не все из них дружили с рассудком. Как мудрый и опытный человек может поглупеть? Это было для меня загадкой.

– Не переставай тренировать свой ум, Улак, – говорил мне дед. – В этом их беда. Ум – оружие воина, охотника и любого, кто хочет остаться в живых. Когда угасает ум, в теле не остается сил бороться за жизнь.

Я верил деду. Он единственный во всём поселении имел отдельное жилище и не лишился своего положения к такому преклонному возрасту. Да, плечи его были не так широки, как в былые годы, но поступь оставалась мягкой, голос – властным, а глаз – зорким. И дед всегда оказывался прав. Как только ум стариков притуплялся, следовала неминуемая смерть. Обычно глупая. По невнимательности.

Увлекшись размышлениями, я чуть было не налетел на спину деда, который замер на полшаге посреди оленьей тропы. Словно нутром почувствовав мой испуг, дед обернулся и пронзил меня взглядом. В его глазах не было недовольства или злости, но я всё равно поежился.

– На охоте думай лишь об охоте, – произнес он одними губами.

Я виновато кивнул и посмотрел туда, куда дед указывал пальцем. Кора у дерева была стесана, словно кто-то чесал свои рога на пути к поляне, где вдоволь росло лишайника. Дед сделал еще два шага и, присев бесшумно, приблизил лицо к земле. Лужа мочи растопила припорошивший землю снег, не успев подернуться льдом. Дед жестом велел следовать за ним и быть тише. Я старался изо всех сил, но навыков не хватало. Стадо кормилось, а значит, было начеку. Приблизиться нужно было чуть ли не нос к носу. Сегодня погода благоволила нам: облака заслонили луну, но снежный покров был настолько чист, что всё равно было недостаточно темно. Поверх наших шкур красовались выбеленные накидки. Мы сливались со слабо мерцающим снегом. И, конечно, крались с подветренной стороны.

Мне хотелось ухватиться за оберег и взмолиться Велесу о милости. Страшно оставить голодным всё поселение. Но я боялся сделать лишнее движение, чтобы не помешать деду. В этот самый миг внутри меня разлилось тепло, слух словно бы обострился, и я мог поклясться, что услышал хриплые вдохи и выдохи, поскрипывание снега под копытами животного, которое переступало с ноги на ногу, пока кормилось, и размеренное причмокивание. Мой слух, обоняние и зрение стали острее. Всё чувствовалось, будто тело настроилось и внимало лесу. Я видел, как ноздри деда, который дышал в такт с животным, дернулись и он с показавшимся мне оглушительным свистом выдохнул и превратился в живую статую. В этот самый момент ветви кустарника раздвинулись, показалась морда оленя. Животное размеренно пережевывало ягель, слегка торчавший изо рта, тянуло морду и мимоходом обрывало можжевеловые кусты. Я знал, что в следующий момент олень отодвинется и у нас будет лишь несколько секунд. К нашему счастью и к несчастью оленя, это не самое зоркое животное в мире – хороши у него только нюх и слух, и сейчас нас спасал легкий шелест ветвей на ветру и выгодное нам направление порывов холодного воздуха. Этот олень слишком увлекся, набивая брюхо, и отошел от стада, скрывшись от внимания сородичей.

Движение, которым дед вытащил лук, я даже не успел заметить. Вот олений нос шевелился, влажно поблескивая, а после морда повернулась влево, но вместо глаза животного я увидел лишь оперение стрелы, глубоко вошедшей в голову. Вот так быстро и ладно. Олень, не успев издать ни звука, повалился набок, сминая ветви. Дед, не теряя ни секунды и уже не таясь, подошел ближе и выстрелил второй раз – в сердце, чтобы наверняка. Самец издал слабый утробный рев и через несколько мгновений затих. Он был крупным; я бы даже сказал, огромным. Не похоже, что стадо голодало. Это удача. Послышался испуганный нестройный вскрик нескольких глоток, затем пара мгновений тишины, а после топот. Но это уже неважно, пусть бегут. Со всех сторон стадо окружали охотники. Быть может, животные неслись сейчас прямо на кого-то из соплеменников и сегодня повезет не только нам. Скорее всего, таков и был план.

Странная острота зрения пропала, и мир вернулся к привычным чуть приглушенным запахам и звукам. Я почувствовал потерю, но размышлять было некогда: нужно было мастерить волокуши, чтобы доставить тушу в деревню. Путь предстоял неблизкий. Дед тем временем опустился перед величественным животным на колени и попросил прощения, вознося также благодарность Велесу за ниспосланную пищу. На моей первой охоте не случилось ничего интересного. Позже я узнал, что и не должно было. Хороший охотник просчитывает все наперед, не оставляя шанса случайностям и неожиданностям. Только долгая засада, стальная выдержка и умение ждать. Охота не битва, незачем издавать боевые кличи. И чем быстрее ты убьешь животное и принесешь извинения жертве за отобранную жизнь, тем скорее боги снова обратят на тебя благостный взор. Мой дед умел убивать добычу быстро и стрелял точно, а также всегда искренне печалился об оборвавшейся жизни. Это я перенял от него. Мне даже не пришло в голову интересоваться, каждый ли вождь слышал лес или это только мой дар. Для меня связь с лесом по умолчанию была неразрывно связана с принадлежностью к роду вождей. Какой вожак без тайного знания?

Прошел не один месяц с первой охоты, прежде чем моя рука оборвала жизнь животного. И когда меня сразу же после этого вывернуло наизнанку, дед не стал браниться. Лишь положил руку на мое плечо и сказал, что, раз есть скорбь от убийства, душа моя жива. Без мяса поселение умрет от голода, а хороший вождь должен заботиться о своих людях. Мой дед был хорошим вождем и со всем рвением воспитывал достойного преемника. Я же боялся, что во мне больше от слабого отца, чем от стального деда.

Точно так же, как после первого убийства, меня мутило ровно через год, когда я готовился связать себя с дочерью шамана. Мне стукнуло четырнадцать, и было уже просто неприлично оставаться без жены. В тот день дед с усмешкой смотрел, как я содрогаюсь над ведром для помоев. Мне было совсем не смешно. Но дед шутил и подначивал, обещая, что ночь после обряда связывания гораздо приятнее убийств. Оказалось, дед не всегда прав. Улла, которой я не мог спокойно взглянуть в глаза с тех пор, как нам исполнилось по одиннадцать, была до того красива и надменна, что мне в голову не приходило свататься к ней. Мне вообще не хотелось свататься. Но наши судьбы были решены на собрании. Будущий вождь и преемница шамана – прекрасный союз для племени. Но я беспокоился не об этом. Она скорее отравит меня в первую же ночь, чем станет покорной женой. Улла была настоящей бестией. Каково же было мое удивление, когда, оказавшись в моем чуме, девушка залилась слезами, вздрагивая всем телом. Она повалилась на шкуры, а я стоял как дурак, не зная, с какой стороны подступиться. Я даже не думал, что она умеет плакать. И еще терзался мыслями, чем вызваны ее слезы – отвращением из-за выбора наших родичей или чем-то другим.

В ту ночь она так и уснула, обессилев от слез, а я сидел рядом, не решаясь приблизиться к шкурам и лечь с женой. Первые слова наедине мы сказали друг другу лишь через неделю. До ласк добрались лишь через год, а до постели – и того дольше. Я был терпелив. Хороший охотник всегда терпелив и бывает за это вознагражден. Это было и вправду лучше, чем всё, что случалось со мной прежде. После Улла долго смеялась и говорила, что в первую ночь у меня был такой испуганный вид, что она сразу поняла: я никогда не причиню ей вреда. И это правда. Я боготворил ее. Впервые взяв на руки сына, я вознес хвалу Велесу за продолжение нашего великого рода, но на самом деле больше всего меня волновало, в порядке ли моя жена. Но Улла была сильной – под стать правой руке будущего вождя.

На следующее утро после моей свадьбы у нас появился путник. Дед, увидев вошедшего в его чум для вознесения почестей странника, сам пал перед ним ниц. До этого я видел деда коленопреклоненным лишь во время молитвы.

– Кто этот человек? – спросил я, как только шаман увел гостя из чума деда, чтобы разместить Путешественника со всеми удобствами.

– Это не человек! – отрезал дед. – Нас почтил вниманием Старый бог, посланник воли сына своего Велеса, который призывает нас на службу. Скоро мы узнаем, что происходит во всём мире. А после нас ждут перемены.

Странник был нем и жестами объяснил, что его стоит звать Путешественником. Он принес сыпучие порошки, которые назывались специями и делали пищу ароматной и пряной. А еще дед вызнал у него, как изменился мир за долгие годы, которые мой народ провел на севере, в изгнании. В Столице научились усмирять молнию, сказал дед. Впервые в жизни я видел его таким радостным: он был словно юнец, смастеривший свой первый деревянный кораблик. Это изменит мир, уверял дед. Он говорил, что пришло время для служения истинному богу. Я недоумевал. Как можно изменить мир с помощью молнии? Неужто молния способна излечивать болезни, сделает очаги в домах безопаснее и развеет тьму ночи? Молния заставит коней скакать быстрее, а людей – быть более сытыми?.. Ерунда какая-то.

Когда странник покинул нас, дед стал задумчив. Мало говорил и всё чаще хмурился. А через несколько седмиц провозгласил на общем собрании, что мы больше не будем кочевать. Нужно пускать корни, объявил вождь. Мир ждут изменения, и мы должны быть готовы. Я ничего не понял из всех этих речей, кроме того, что привычная мне с детства жизнь теперь изменится. Так оно и случилось.

Но дед не был бы великим вождем, если бы не делал всё решительно и со знанием дела. Уже через пять зим никто и не вспоминал, что когда-то мой народ был кочевым. Мы словно приросли к земле, на которой обосновались. Я как будущий вождь был благодарен деду, что эту тяжелую ношу перемен он взял на себя. Потому что не был уверен, что смог бы перевернуть все традиции так же гладко и с наименьшими потерями.

В день, когда дед сделал последний вздох, я рыдал на плече Уллы, пока никто не видел. Но прежде провел прощание, собственными руками завернул тело деда в белую ткань и похоронил в дупле самого большого дерева Рощи Перерождения. Я попрощался с ним стойко, и голос мой в прощальной песне ни разу не дрогнул. Вождь не должен быть слабым в глазах своих людей. Улла же была не только женой, но и другом, с ней я мог быть мягким и дать слабину. Она умела ценить это. Мне уже девятнадцать, я стал взрослым мужчиной, охотником, потом отцом и, наконец, вождем.

Я ждал как положено, по традиции. Не верил, конечно, что даже такой великий вождь, как дед, сможет победить смерть и вернуться в обличии волка из-за черты. Никто еще не возвращался. Но в те дни мне хотелось верить. Кому, как не деду, быть Избранным из старых легенд. Но минуло девять дней со смерти вождя, и бремя власти перешло ко мне. Тяжелая ноша, которую трудно осилить одному. Улла была рядом, но порой я спрашивал себя: говорит ли во мне слабая кровь моего отца или же дед тоже постоянно мучился неразрешимыми вопросами и чувством вины?

Не был ли я слишком строг, рассудив ссорящихся соседей? Правильно ли распределил еду между жителями поселения в одну из самых лютых зим? Стоили ли голодные смерти нескольких слабых того, чтобы выжило все поселение? Не распространилась ли болезнь, выкосив всех младенцев, потому что я отказался перенести заболевшего сына из семейного чума в знахарский? Иногда эти мысли сводили с ума.

Но оказалось, что меня ждали такие события и деяния, после которых ответственность моего правления покажется легче перышка. Оказалось, я понятия не имел, насколько могут быть тяжелы последствия принятых решений и чувство вины. Там, дома, обнимая перед сном жену, я казался себе взрослым и мудрым. Но правда заключалась в том, что, разменяв третий десяток, я так и остался наивным юнцом.

3. Год 445 от Великого Раскола

Вокруг простиралась тьма. Ледяной воздух обжигал обнаженную кожу, и я, сколько бы ни всматривался в темноту, не мог разобрать, где нахожусь. Я ощупал голой ступней землю, в пятку впилась острая ветка. Неужели… неужели я среди ночи выбрался на улицу? Я ощупал себя, убеждаясь, что, кроме набедренной повязки, на мне абсолютно ничего нет. Насколько далеко от чума я ушел? Спутанные со сна мысли прояснились на холоде, но, как ни силился, я не мог вспомнить, какое время года сейчас. Слишком темно для зимней ночи, залитой снегом, и слишком холодно для лета. Что же было перед тем, как я провалился в сон? Я еще раз огляделся. Всё так же не видно ни зги. Я начал аккуратно продвигаться на ощупь, пытаясь понять, в какой части поселения нахожусь и как добраться до нашего семейного чума. Надо же! Никогда не ходил во сне.

На следующем шаге запнулся обо что-то и повалился вперед, врезавшись лбом в твердую поверхность. Из глаз полетели искры, и руки инстинктивно вытянулись. Я обнял ствол, кора была шершавой и холодной. В испуге я отдернул ладони, словно обжегся. Голова всё еще гудела. В поселении не было деревьев! Неужели я вышел из-под защиты ограждения?

В тот же самый миг тучи разошлись и луна осветила местность. Я в панике огляделся. Это был лес… Судя по всему, самая глухая его часть. Деревья росли довольно плотно, тут и там виднелись бугорки подтаявшего снега. Раздался шорох, а затем влажный чавкающий звук. Дерево, о которое я чуть не раскроил череп, заслоняло обзор, и я одновременно прижался к стволу ближе, но сместился вбок, чтобы видеть источник звука. Я был совершенно беззащитен. Если это дикий кабан, мне может не поздоровиться.

Но это был волк. Я облегченно выдохнул. Велес берег меня. Встретить волка – благословение: они всегда помогали моему народу. Мои плечи расслабились, и я присмотрелся внимательнее. Сильный самец, но один, без стаи. Зверь склонил морду к земле и пил, жадно причмокивая. Его шерсть была богатой – густой и темной, лапы – мощными, а тело – сильным. Нечасто встретишь такое красивое создание. Волк, словно услышав мои мысли, вскинул морду и посмотрел прямо на дерево, за которым я прятался. Из ощеренной пасти падали вязкие, почти черные капли. Сердце ухнуло прямо в желудок. Это была не вода. Под волком белели разорванные тряпки, а в них – младенец. Тельце младенца. Зверь рвал малыша на куски и питался.

Волк утробно зарычал и наступил передней лапой на ребенка. Младенец забрыкался и истошно заорал. Я дернулся, будто меня ударили. Не может быть, не может быть, не может быть… Ребенок всё еще… жив?

Зверь вновь склонил морду и принялся рвать несчастного на части. Ребенок захлебнулся криком и затих. Я, наконец преодолев ужас, рванул вперед, хотя и понимал: слишком поздно. Подскочив к зверю, впился в загривок в попытке оттащить от растерзанного младенца. Но мой взгляд упал на разорванные тряпки и остатки вышивки на них. Кулак, вцепившийся в жесткую шерсть, разжался, и, хватая ртом воздух, я повалился на землю. Точно такие узоры вышивала Улла на пеленках нашей дочери. Нашей… дочери… Я разинул рот, силясь закричать, только бы не слышать, не видеть, не знать… Последнее, что увидел, – обагренные кровью моего ребенка клыки, щелкнувшие перед самым лицом. Яростный страшный крик наконец разорвал воздух, а после… Темнота.

Я резко сел. Пот стекал ручьями, было невообразимо жарко. Я метался из стороны в сторону, пытаясь вырваться из лап зверя, пока не понял, что у волка не может быть прохладных нежных пальцев. Волки не напевают «ш-ш-ш-ш, Улак… тишетише». Но тело всё-таки вырвалось из нежной хватки, работая вперед головы. Я уже занял боевую стойку, пытаясь оценить соперника. С нашей постели на меня встревоженно смотрела Улла. Она была обнажена, волосы спутаны, а вокруг царила ночь. Воздух разрывали сдавленные хрипы, и лишь несколько мгновений спустя я понял, что именно я и дышу как загнанный зверь.

– Улак, – тихо прошептала Улла, протягивая руки ко мне. – Это всего лишь сон, дорогой муж. Вернись в мои объятия.

Я заозирался. Сын посапывал в кровати, он спал крепко, ночной переполох не разбудил его. Очаг тлел и давал слишком мало света, но я чувствовал, что дома мирно и покойно. Это был кошмар. Всего лишь страшный сон.

Содрогнувшись всем телом, я пополз на коленях к Улле и уткнулся лицом в ее выпирающий живот. Наша дочь еще даже не родилась. Это был только сон, глупый сон.

Но жизнь нашего племени научила, что сны вождя не бывают глупыми. И, задохнувшись, я прохрипел в беременный живот шамана нашего народа:

– Я видел волка… – не в силах выговорить слова, я затих.

– Продолжай, – мягко ответила жена, погладив мои волосы. Я почувствовал, как моя дочь дернула ножкой в безопасности материнской утробы. Маленькая пятка ударила меня точно в висок, а Улла зашипела, бормоча что-то о несносных девчонках.

– Волк причинил вред… нашей дочери, – выдавил я.

– Улак, – жена засмеялась. – Сегодня полнолуние – не время для вещих снов. А наша дочь еще даже не пришла в мир. Ее судьба ведома лишь богам.

Слова Уллы успокоили меня, но лишь немного. Я подтянулся и обхватил жену. Она поерзала, поудобнее устраиваясь в моих объятиях.

– Спи, – сонно прошептала она. – С нашей дочерью всё будет в порядке. Мы позаботимся о ней. Но наговор лишним не будет.

– Куда ночь, туда и сон, – скороговоркой пробормотал я, поглаживая живот Уллы. Я не так сильно верил в наговоры, как прочие в племени.

Жена быстро провалилась в глубокий спокойный сон. Как и в первую беременность, видения покинули моего шамана. Дарить новую жизнь – само по себе чудо. А как любила говорить Улла, она способна лишь на одно чудо за раз. Я поморщился, не желая вспоминать сон, но страшная картина так и всплывала, стоило лишь закрыть глаза. У меня никогда не было дара ясновидения, да и в поведении волка из кошмара не было никакого смысла. Абсолютно неправдоподобно, что животное могло напасть хоть на кого-то из нашего народа – тем более на беззащитного и маленького. Волки – священные животные клана. Они помогают и оберегают нас. Если повстречал волка в чаще – это благословение Велеса и большая удача. Чтобы волк загрыз невинного младенца, я и представить не мог. Скорее, зверь принес бы ребенка к поселению и оставил у ограды, если бы каким-то образом тот оказался ночью в лесу. И откуда только такие мысли, ставшие сном, возникли в моей голове?

До самого утра я не сомкнул глаз, снова и снова прокручивая в воспоминаниях кошмар. Было в этом что-то зловещее: сколько бы я ни гнал образы окровавленной морды зверя и растерзанного младенца, они вновь и вновь возникали передо мной.

Но стоило солнцу встать из-за холмов, вместе с ночью в небытие канули и все страхи. Уже к обеду я и не вспоминал о мрачном сне: слишком много дел и вопросов, которые нужно уладить. Природа готовилась заснуть до следующей весны. Начиналось время охоты. Мужчины во главе со мной готовились к долгому походу. Олени ушли еще севернее. Мы умеем охотиться на расстояниях, но в этот раз стада удалились уж слишком. Они скоро доберутся до края мира и свалятся в бездну. Я не хотел видеть черное ничто, о котором рассказывал дед. Да и людям это не нужно. Не у всех нервы настолько крепкие, чтобы заглянуть в вечную пустоту.

Севернее нас никого не было, и я полагал, что олени, прогулявшись до края, повернут назад. Иначе нам будет совсем нечего есть этой зимой. Я надеялся на инстинкты животных. Ни одна живая тварь не стремилась убить себя добровольно. За жизнь боролись. Поэтому мы двинемся на север и, преодолев половину пути до края, должны будем наткнуться на стадо.

Сейчас в наших местах обитали семь известных мне крупных семейств. Я выслеживал оленей летом, отмечал количество родившегося и пережившего первые месяцы молодняка. Некоторое время назад пришло в голову, что можно было бы отрезать самку и самца от стада и попробовать приручить их. Уже следующий помет мог быть куда более домашним. Иметь собственных оленей на случай неудачной охоты или трудной зимы – это ли не мечта любого вождя? А потому всю весну и лето я был занят, продумывая, как воплотить такой смелый план в жизнь. К следующему году я хотел своих оленей. Улла сказала, что это лучшая моя идея.

Но пока впереди длинный поход за мясом. Запасы поселения подходят к концу, и нужно поторопиться. Дома остаются женщины, старики, дети и юноши. Для защиты я всегда отряжал одного или двух воинов – немного, но до наших мест редко когда добирался кто-то. Ближайшее поселение в двух днях пути – и это если повезет с погодой. На крайний случай есть волкосо́бы. Каждый не уступает по силе хорошему бойцу. Я отказывался брать животных на охоту и воспитывал их охранниками. Решение спорное. Но загонять зверя с нашими мохнатыми друзьями мне никогда не нравилось. Собаки отвлекали меня, а потому, став вождем, я изменил привычный распорядок. Волкособы теперь были защитниками и помощниками. Мы давно ни с кем не имели ссор, но осторожность не повредит. К весне подрастут уже семь невест на выданье. Соседи соседями, а получить жену, не платя выкуп, иногда весьма заманчиво. Конечно, это лишь опасения и догадки, всерьез я не опасностей не ждал, иначе ни за что бы не оставил поселение и беременную Уллу.

Это была заурядная поздняя осень, нас ждала не слишком суровая зима, а охота обещала быть самой обычной. Поэтому я не беспокоился. Страх покинул меня с яркими солнечными лучами и казался теперь смешным, словно ночью я окунулся в детство, в безотчетный ужас темноты и всего необъяснимого. Но в темноте нет ничего страшного. Любого возможного врага я изучил вдоль и поперек и давно не боялся. Не успеет месяц народиться, как мы вернемся с большой добычей.

4. Год 445 от Великого Раскола

Лес встречал привычным и уютным шепотом. Если честно, раньше меня никогда не тянуло спросить у соплеменников, говорит ли лес с ними. Я был уверен, что слышать его может каждый. И все предыдущие годы, охотясь вместе, никогда не обращал внимания, как беспокойно ведут себя мои люди, едва ступив под тень чащи. Я подмечал любые изменения в их настроении, когда мы начинали приближаться к стаду. Слаженная работа на охоте – обязательное условие успеха. Но до самой охоты еще далеко, мы просто идем вперед, и я позволил себе побыть всего-лишь-Улаком-в-лесу. Думал о своем, слушал голос чащи… Взгляд случайно упал на лицо Со́лоха, второго охотника поселения, и с удивлением я обнаружил, что друг напряжен. Он тревожно вглядывался в просветы деревьев, прислушиваясь с таким усердием, что даже наклонил голову к плечу. Он был похож на белку, и я едва сдержал смех. Беспокойная белка. Неужели он не слышит, что на много верст вокруг – ни единой живой души? Лес приветствует нас, с радостью приняв подношение крови у корней старого дуба. Все оставшиеся дни пути я внимательно вглядывался в лица соплеменников. Насторожены, не расслабляются ни на миг. Не испуганы, но немного взвинчены, их тела – словно стрелы, уже вложенные в туго натянутую тетиву. Для них охота – полное опасностей испытание. Странно, но в тот же миг я припомнил, что если мы и теряли людей на охоте, то лишь после того, как разделялись для загонки стада. Никогда еще при мне в лесу не умер ни один охотник.

– Солох, – позвал я друга, когда мы расположились на ночлег. – Хотел спросить. В прошлом году мы потеряли двоих во время большой охоты?

– Точно.

– Я… – мне было непривычно делиться чувствами с кем-то, кроме Уллы. – Я вдруг понял, что за всё время не видел лично ни одного нападения и беды во время охоты.

– Так это всем известно, – усмехнулся Солох и сразу же кивнул в сторону охотников, тянущих жребий, кому заступать первому в ночное дежурство. – Все их молитвы с начала вылазки о том, чтобы попасть с тобой в группу.

– Что? – я спросил, просто чтобы заполнить повисшую тишину, хотя догадка уже оформилась в четкую мысль.

– Они верят, что для леса ты особенный. И лес сохранит тебя и всех, кто рядом, – Солох подтвердил мои предположения. – И, знаешь, так всегда и бывает.

Я потрясенно замолчал. Мои люди возносят молитвы, чтобы я взял их в свою группу, потому что хотят быть в безопасности? Верят, что моя воля и тайное везение сохранят им жизнь? И все эти годы я не догадывался, что мой голос и выбор – благословение для одних, а для других – повод начать молиться о выживании. Конечно, это суеверная чушь. Но хороший вождь должен ведать, во что верят и чему молятся его люди. Солох знал эту традицию, а я столько лет был слеп.

– Спасибо, что рассказал, – я пытался подавить недовольство самим собой, стараясь, чтобы голос звучал тепло и ровно.

Друг лишь усмехнулся и кивнул в ответ.

Конечно, я не собирался позволять глупому суеверию руководить своими поступками, но, когда пришло время разделяться, с раздражением заметил, что пытаюсь мысленно определить в свою группу тех, кто только недавно начал охотиться и был неопытен. Мне хотелось сберечь всех. Но неужели и я на короткий миг поверил в свою магическую связь с лесом? У всех нас равные шансы сохранить жизнь. И они зависят от наших умений. От выдержки, осторожности, терпения. А не от мистической связи с лесом. Я слышал лес и общался с ним, но всё объяснялось просто. Я принадлежал к роду вождей, за мной стояли поколения и поколения сильных умелых охотников, плюс собственное развитое чутье и смекалка. Вот что на самом деле есть связь с лесом. Мои же люди вкладывали совсем другой смысл. Будто бы лес выбрал меня. Допустим, я немного верил в это лет в двенадцать. Но я давно мужчина и вождь, и во мне прибавилось здравого смысла.

Я снова мысленно перетасовал людей и создал группы, которые будут равны по возможностям. Неопытные новички с матерыми охотниками. По одному быстрому бегуну – если придется гнать добычу. Почти все были меткими стрелками, но кто-то умел идеально выслеживать, другой мог подкрадываться к животным почти вплотную, третий – попадать точно в глаз даже с дальнего расстояния. Каждая тройка охотников включала людей с разными умениями, чтобы уравновесить шансы. И никакой магии – только навыки и опыт.

В этот раз в мою команду попал первоходок Йелле. На прошлой седмице ему сравнялось четырнадцать. Я в таком возрасте уже охотился полноценно, но его мать долго не хотела отлучать мальчишку от себя. Я не поощрял. Чем дольше он сидит в поселении, тем выше шанс, что из него вырастет трусливый мужчина. Но Йелле не производил впечатление напуганного юнца. Вокруг он смотрел с детским любопытством, а на лице застыл восторг. Я мог читать его как открытую книгу. Третьим в нашей группе был верный и надежный Осак. Один из самых уважаемых и старых охотников. Лицо его пестрело шрамами, он был молчаливым и неулыбчивым. Но не от злости – от жизненных тягот. В один год он схоронил всю семью, полегшую от незнакомого поветрия, и остался лишь с годовалой внучкой. Сейчас девочке шел восьмой год, и непоседливый ребенок – непростая ноша для такого почтенного возраста. Но Осак не допускал до девочки никого, участвуя во всех играх и проказах озорницы, и только в эти редкие моменты лицо его освещала кривая улыбка, будто бы превращая и без того неровную кожу в смятый тонкий лист веленя[4].

Я задумал, что мы втроем сделаем крюк к северу. Оставлю спутников на ночлег, а сам отслежу оленьи тропы. Если идти всем вместе, то наверняка – а Йелле будет издавать много шума. Осак же присмотрит за мальчишкой ночью. Мы двигались без длительных остановок до самой темноты. Я было думал, что Йелле будет жалиться и просить привал, воды или еды. Но парень шел, упрямо сжав губы, и, хотя веселости и энтузиазма на лице его поубавилось, я не замечал страдания или недовольства. Пожалуй, из него выйдет толк.

– Помоги Осаку расставить вежу, – я указал Йелле на старика, который уже принялся мастерить временное убежище, стоило нам сделать привал с приходом темноты.

– Добро, Вождь! – мальчишка так произнес мое звание, словно я не поселение небольшое возглавлял, а на троне в Столице просиживал. Впору смеяться, сколько в юнце почтительности. Ничего, корона с меня разом слетит, как только он увидит своего вождя, на корточках справляющего нужду, как все прочие.

Осак бормотал себе под нос наставления, но Йелле не переспрашивал его и даже в точности выполнял указания. Работа у них ладилась. Я расчистил место для костра и обошел кругом. Было сыро, и ветки будут больше дымить, чем греть, но и на том спасибо. Проследив, чтобы снега натопилось вдоволь, а костер было еще чем кормить, я засобирался в дорогу. Спутникам должно хватить всего до моего возвращения, чтобы не разделяться опытному и молодому в ночном почти зимнем лесу.

Я уже было открыл рот, чтобы дать последние указания, да так и застыл. Между деревьев, в метре над землей, горели два желтых глаза. Быть может, я долго смотрел на костер? Для верности сморгнул несколько раз и снова уставился в темноту. Костер нещадно чадил, мешая обзору. Йелле что-то рассказывал Осаку, но опытный охотник, увидев мое замешательство, закрыл мальчишке ладонью рот, а после приложил палец к губам. Йелле испуганно закивал. Я же смотрел кругом и видел соплеменников лишь краем глаза. Ничего. Темнота так и осталась темнотой. Я почти поверил, что мне показалось. Расслабив плечи, повернулся к Йелле и Осаку, желая успокоить их, и замер.

За их спинами стоял волк. И я бы хотел возликовать и преклонить колено перед священным животным, да только это был волк из моего сна. Огромный, черный, обнаживший клыки в угрожающем рыке. Время потекло словно густой отвар калины, настоянной в патоке. Я хотел быть быстрым, я должен быть быстрым. Мозг сопротивлялся, не в силах поверить, что оружие можно использовать против волка. Но тело знает лучше. Тело чувствует смертельную угрозу даже сквозь заветы предков.

Я прыгнул, кувыркнувшись через правое плечо. Прямо к вещевому мешку, рядом с которым торчало мое копье. Но волк бросился вперед одновременно со мной. Еще в движении я схватил копье и, мягко перекатившись по земле, вскочил навстречу волку – и одновременно услышал страшный хруст. Начало прыжка зверя я не видел, но, как только взгляд нашел черное мохнатое тело, я с ужасом понял, что не только люди умеют бить в полете. Волк еще только приземлялся на четыре лапы, а рядом с ним уже падал обезглавленный Йелле. Зверь одним безумным рывком оторвал голову мальчику! Осака окатило кровью, но старик не растерялся: откинувшись назад, покатился кубарем, сминая вежу и выламывая из-под основания шатра палку. Я метнул копье, но зверь, будто усмехнувшись, увернулся. Казалось, он не обращает никакого внимания на обходящего со спины Осака. Зверь смотрел мне в глаза, и во взгляде его я видел насмешку. Словно хищник потешался надо мной. Кто теперь добыча? – спрашивал он.

– Улак! – Осак привлек мое внимание коротким окриком, а следом прямо в раскрытую ладонь мне прилетела палка с обломанным острым концом.

Волк громко зарычал, щелкнув зубами. Теперь с его морды капала кровь, совсем как в моем сне. Осак, решив, что хищник отвлекся на меня, сделал отчаянный рывок. Я инстинктивно проследил за его движением взглядом, выдав старого охотника с потрохами. Осак тянулся к костру – выхватить горящую головню и ткнуть зверю в глаз, – но не успел. Волк прыгнул медленно, почти лениво, не сводя с меня взгляда. Он убил матерого охотника и неплохого воина – играючи, забавляясь, как забавляются щенки волкособов в шуточной борьбе. Только пасть зверя клацнула на горле Осака совершенно нешуточно. Волк перекусил шею охотника и отшвырнул тело. Матерый сильный охотник пролетел сажень, врезался с треском в ствол дерева и приземлился на снег бесформенной кучей, будто кто-то скинул на землю старую, потертую и оттого бесполезную звериную шкуру. Я остался один. Всё, что у меня было, – заточенная палка против острых клыков. Бесславная смерть. Для остолопа вроде меня.

Что это за чудовище? Убил двух детей Велеса, не моргнув и глазом. Неужели бог оставил нас?! Думать времени не было. Я пригнулся, изготовившись к прыжку. Бросок мы со зверем совершили одновременно, сталкиваясь в воздухе, и, сплетясь в клубок, полетели на землю. Я приземлился на спину, от удара вышибло дух. А после раздался тошнотворный хруст. Волк навалился сверху всем весом, вгоняя самодельное копье еще глубже в свое тело. Меня обдало вонью из пасти зверя, и на ладони, сжимающие палку, хлынула кровь. Я возликовал, проворачивая оружие, вкручивая его в плоть животного до основания. Но не учел одного: чем сильнее протыкала заостренная палка тушу волка, тем ближе его пасть была ко мне. Клыки сомкнулись на моей шее внезапно, а после была лишь боль. Я закричал и провалился в черное спасительное забытье.

Сознание возвращалось рывками. Просвет мысли на мгновение-другое, а потом снова пустота. В очередной раз придя в себя, я с усилием разлепил глаза. С неба валили крупные белые хлопья. Я глупо поморгал, сосредотачиваясь на столь обыденном событии. Очередной снегопад поздней осени. Справа раздался хрип. Умирал волк. Но и я умирал тоже. Жизнь горячими слабыми толчками выходила из меня с каждым ударом сердца. Я умру здесь, вдали от дома, и мое тело скроют снега́. Никто не обмоет меня, не завернет в саван и не поместит в дупло дерева, чтобы душа переродилась.

Я обречен на вечные скитания неприкаянного вдали от дома. Найдет ли мой смертный дух покой? Смогу ли я из царства теней наблюдать за рождением дочери, взрослением сына? Увижу ли, как волосы Уллы засеребрятся сединой? Почувствует ли моя семья, что я не покинул их?

– Улак, – раздался мелодичный голос, и я решил, что началась горячка. – Ну и забрался ты в этот раз. Насилу отыскали.

– Хватит, Мара, – ответил мужской голос. – Сейчас не время для шуток.

– Любое время подходит для шуток, когда проторчал в этом холоде четыреста лет кряду, – возразила девушка с досадой. – Иногда, милый, ты сущий зануда.

Меня подхватили сильные руки и потащили. Я хотел было выдавить название поселения и умолять отнести домой, но сознание снова ускользнуло.

Сильный болезненный шлепок по щеке привел меня в чувство.

– Наконец! – произнес мужчина. – Боялся, что мы появились слишком поздно.

Я с усилием сосредоточил взгляд на говорившем. Это был сухой молодой мужчина с выбеленными волосами. По его голосу мне показалось, что он гораздо старше.

– Откуда… имя мое знаете? – язык еле ворочался, но страх, что незнакомцы обладают тайным знанием имени, придал сил.

– Домой хочешь, Улак? – спросил мужчина.

Я кивнул и обессиленно прикрыл глаза, почти уверившись, что это не враги и душа моя спасена. Парень опять похлопал меня по лицу, и я нехотя снова приподнял веки. Пусть же оставит меня в покое, мне хочется спать.

– Живым домой хочешь? На своих ногах? – еще раз спросил голос, и, будь у меня силы, я бы засмеялся.

– Кален, – нетерпеливо проговорила девушка. – Он умрет, пока ты будешь ходить вокруг да около.

Моего лица коснулась рука, обернутая скользкой, приятной на ощупь тканью, легко погладив. Я не чувствовал кожи девушки, но на меня повеяло таким мертвенным холодом, что глаза против воли широко раскрылись. Словно ведро ледяной воды вылили на голову. Я смотрел на лицо этой Мары и не сразу смог собрать в голове, что к чему. Мысли путались, и она в первый миг показалась мне уродливой, но потом я понял, что всего лишь смотрю на нее вверх ногами.

– Есть обряд, что поможет остаться в живых, – скороговоркой произнесла девушка, губы ее быстро шевелились. – Но это страшная магия, ты станешь зверем. Бессмертным и беспощадным. Подумай, готов ли ты заплатить такую цену и служить своему богу вечно?

– Вы… вы слуги Велеса? – я не понимал точно, что она предлагает. Никто не оборачивается зверем. Это лишь легенда нашего племени.

– Ты теряешь время, Улак, – нервно пробормотала Мара. – Мы слишком долго тебя ждали, и я спрашиваю еще раз. Готов ли ты стать зверем и служить своему Господину вечность в обмен на жизнь?

Я вспомнил, как волосы жены струятся между моими пальцами. Как смеется маленький сын и как нетерпеливо дочь хочет войти в этот мир, толкая утробу матери ручками и ножками. Я не мог оставить свою семью, что бы ни стояло за этой сделкой. Неужели… легенды о превращении правдивы? Неужто мы утеряли наследие предков? И сейчас, здесь эти двое странных людей предлагают мне обратить легенду в явь?

– Я со… – рот не желал произносить длинные речи, а потому я собрал последние силы и прошептал: – Да…