1823
Романс
(«Только узнал я тебя…»)
Только узнал я тебя — И трепетом сладким впервые Сердце забилось во мне. Сжала ты руку мою — И жизнь, и все радости жизни В жертву тебе я принес. Ты мне сказала «люблю» — И чистая радость слетела В мрачную душу мою. Молча гляжу на тебя, — Нет слова все муки, все счастье Выразить страсти моей. Каждую светлую мысль, Высокое каждое чувство Ты зарождаешь в душе. 1823
С. Д. П<ономарев>ой
(При посылке книги «Воспоминание об Испании», соч. Булгарина)
Сонет
{506}
В Испании Амур не чужестранец, Он там не гость, но родственник и свой, Под кастаньет с веселой красотой Поет романс и пляшет, как испанец. Его огнем в щеках блестит румянец, Пылает грудь, сверкает взор живой, Горят уста испанки молодой; И веет мирт, и дышит померанец. Но он и к нам, всесильный, не суров, И к северу мы зрим его вниманье: Не он ли дал очам твоим блистанье. Устам — коралл, жемчужный ряд зубов, И в кудри свил сей мягкий шелк власов, И всю тебя одел в очарованье! 1823
Русская песня
(«Пела, пела пташечка…»)
Пела, пела пташечка И затихла; Знало сердце радости И забыло. Что, певунья-пташечка, Замолчала? Как ты, сердце, сведалось С черным горем? Ах! убили пташечку Злые вьюги; Погубили молодца Злые толки! Полететь бы пташечке К синю морю; Убежать бы молодцу В лес дремучий! На море валы шумят, А не вьюги, В лесе звери лютые, Да не люди! 1824
Разочарование
Протекших дней очарованья{507}, Мне вас душе не возвратить! В любви узнав одни страданья, Она утратила желанья И вновь не просится любить. К ней сны младые не забродят, Опять с надеждой не мирят, В странах волшебных с ней не ходят, Веселых песен не заводят И сладких слов не говорят. Ее один удел печальный: Года бесчувственно провесть И в край, для горестных не дальный, Под глас молитвы погребальной, Одни молитвы перенесть. 1824
Русская песня
(«Соловей мой, соловей…»)
{508}
Соловей мой, соловей, Голосистый соловей! Ты куда, куда летишь, Где всю ночку пропоешь? Кто-то бедная, как я, Ночь прослушает тебя, Не смыкаючи очей, Утопаючи в слезах? Ты лети, мой соловей, Хоть за тридевять земель, Хоть за синие моря, На чужие берега; Побывай во всех странах, В деревнях и в городах: Не найти тебе нигде Горемышнее меня. У меня ли, у младой, Дорог жемчуг на груди, У меня ли, у младой, Жар-колечко на руке, У меня ли, у младой, В сердце миленький дружок. В день осенний на груди Крупный жемчуг потускнел, В зимню ночку на руке Распаялося кольцо, А как нынешней весной Разлюбил меня милой. 1825
Идиллия
(«Некогда Титир и Зоя, под тенью двух юных платанов…»)
Некогда Титир и Зоя, под тенью двух юных платанов, Первые чувства познали любви и, полные счастья, Острым кремнем на коре сих дерев имена начертали; Титир — Зои, а Титира — Зоя, богу Эроту Шумных свидетелей страсти своей посвятивши. Под старость К двум заветным платанам они прибрели и видят Чудо: пни их, друг к другу склонясь, именами срослися. Нимфы дерев сих, тайною силой имен сочетавшись, Ныне в древе двойном вожделеньем на путника веют; Ныне в тени их могила, в могиле той Титир и Зоя. 1827
Русская песня
(«Как за реченькой слободушка стоит…»)
Как за реченькой слободушка стоит, По слободке той дороженька бежит, Путь-дорожка широка, да не длинна, Разбегается в две стороны она: Как налево — на кладбище к мертвецам, А направо — к закавказским молодцам{509}. Грустно было провожать мне, молодой, Двух родимых и по той и по другой; Обручальника по левой проводя, С плачем матерью-землей покрыла я; А налетный друг уехал по другой, На прощанье мне кивнувши головой. 1828
Эпилог
Так певал без принужденья, Как на ветке соловей, Я живые впечатленья Полной юности моей. Счастлив другом, милой девы Все искал душою я. И любви моей напевы Долго кликали тебя. 1828
Четыре возраста фантазии
Вместе с няней фантазия тешит игрушкой младенцев, Даже во сне их уста сладкой улыбкой живит; Вместе с любовницей юношу мучит, маня непрестанно В лучший и лучший мир, новой и новой красой; Мужа степенного лавром иль веткой дубовой прельщает, Бедному ж старцу она тщетным ничем не блестит! Нет! на земле опустевшей кажет печальную урну С прахом потерянных благ, с надписью: в небе найдешь. <1829>
«Не осенний частый дождичек…»
Не осенний частый дождичек Брызжет, брызжет сквозь туман. Слезы горькие льет молодец На свой бархатный кафтан. «Полно, брат молодец! Ты ведь не девица: Пей, тоска пройдет; Пей, пей, тоска пройдет!» «Не тоска, друзья-товарищи, Грусть запала глубоко, Дни веселия, дни радости Отлетели далеко». «Полно, брат молодец! Ты ведь не девица; Пей, тоска пройдет; Пей, пей, тоска пройдет!» «И как русский любит родину, Так люблю я вспоминать Дни веселия, дни радости, Как пришлось мне горевать», «Полно, брат молодец! Ты ведь не девица: Пей, тоска пройдет; Пей, пей, тоска пройдет!» 1829
«Смерть, души успокоенье…»
Смерть, души успокоенье! Наяву или во сне С милой жизнью разлученье Объявить слетишь ко мне? Днем ли, ночью ли задуешь Бренный пламенник ты мой И в обмен его даруешь Мне твой светоч неземной? Утром вечного союза Ты со мной не заключай! По утрам со мною муза, С ней пишу я — не мешай! И к обеду не зову я: Что пугать друзей моих; Их люблю, как есть люблю я Иль как свой счастливый стих. Вечер тоже отдан мною Музам, Вакху и друзьям; Но ночною тишиною Съединиться можно нам: На одре один в молчанье О любви тоскую я, И в напрасном ожиданье Протекает ночь моя. <1830 или 1831>
«Пусть нам даны не навсегда…»
Пусть нам даны не навсегда И жизнь, и жизни наслажденье, Пусть, как падучая звезда, Краса блестит одно мгновенье, Да будет так! Закон богов Без ропота благословляю, А все на путь мой я цветов, Как жизнь минутных, рассыпаю. <?>
«Когда крылам воображенья…»
Когда крылам воображенья Ты вдохновенный миг отдашь, Прости земные обольщенья, Схвати, художник, карандаш. Богами на сие мгновенье Весь озаряется дух наш, Ты вскрикнешь: в тайне я творенья Постигнул помысл, боги, ваш. <?>
«Нет, я не ваш, веселые друзья…»
Нет, я не ваш, веселые друзья, Мне беззаботность изменила. Любовь, любовь к молчанию меня И к тяжким думам приучила. Нет, не сорву с себя ее оков! В ее восторгах неделимых, О, сколько мук! О, сколько сладких снов! О, сколько чар неодолимых! <?>
Н. Языков
{510}
Песня
(«Мы любим шумные пиры…»)
Мы любим шумные пиры, Вино и радости мы любим И пылкой вольности дары Заботой светскою не губим; Мы любим шумные пиры, Вино и радости мы любим. Наш Август смотрит сентябрем{511} — Нам до него какое дело! Мы пьем, пируем и поем Беспечно, радостно и смело. Наш Август смотрит сентябрем — Нам до него какое дело? Здесь нет ни скиптра, ни оков. Мы все равны, мы все свободны, Наш ум не раб чужих умов, И чувства наши благородны. Здесь нет ни скиптра, ни оков, Мы все равны, мы все свободны. Приди сюда хоть русский царь, Мы от бокалов не привстанем. Хоть громом бог в наш стол ударь, Мы пировать не перестанем. Приди сюда хоть русский царь, Мы от бокалов не привстанем. Друзья! бокалы к небесам! Обет правителю природы: «Печаль и радость — пополам, Сердца — на жертвенник свободы!» Друзья! бокалы к небесам! Обет правителю природы: «Да будут наши божества Вино, свобода и веселье! Им наши мысли и слова! Им и занятье и безделье!» Да будут наши божества Вино, свобода и веселье! 1823
Гимн
(«Боже! вина, вина!..»)
{512}
Боже! вина, вина! Трезвому жизнь скучна, Пьяному рай! Жизнь мне прелестную И неизвестную, Чашу ж не тесную, Боже, подай! Пьянства любителей, Мира презрителей, Боже, храни! Души свободные, С Вакховой сходные, Вина безводные Ты помяни! Чаши высокие И преширокие, Боже, храни! Вина им цельные И неподдельные! Вина ж не хмельные Прочь отжени! Пиры полуночные, Зато непорочные, Боже, спасай! Студентам гуляющим, Вино обожающим, Тебе не мешающим, Ты не мешай! 1823
К халату
Как я люблю тебя, халат! Одежда праздности и лени, Товарищ тайных наслаждений И поэтических отрад! Пускай служителям Арея Мила их тесная ливрея; Я волен телом, как душой. От века нашего заразы, От жизни бранной и пустой Я исцелен — и мир со мной! Царей проказы и приказы Не портят юности моей — И дни мои, как я в халате, Стократ пленительнее дней Царя, живущего некстате. Ночного неба президент, Луна сияет золотая; Уснула суетность мирская — Не дремлет мыслящий студента Окутан авторским халатом, Презрев слепого света шум, Смеется он, в восторге дум, Над современным Геростратом{513}; Ему не видятся в мечтах Кинжалы Занда и Лувеля{514}, И наша слава-пустомеля Душе возвышенной — не страх. Простой чубук в его устах, Пред ним, уныло догорая, Стоит свеча не восковая; Небрежно, гордо он сидит С мечтами гения живого — И терпеливого портного За свой халат благодарит! 1823
Элегия
(«Свободы гордой вдохновенье!..»)
Свободы гордой вдохновенье! Тебя не слушает народ: Оно молчит, святое мщенье, И на царя не восстает. Пред адской силой самовластья, Покорны вечному ярму, Сердца не чувствуют несчастья И ум не верует уму. Я видел рабскую Россию Перед святыней алтаря, Гремя цепьми, склонивши выю, Она молилась за царя. 1824
Евпатий
«Ты знаешь ли, витязь, ужасную весть? В рязанские стены вломились татары! Там сильные долго сшибались удары, Там долго сражалась с насилием честь, Но всё победили Батыевы рати; Наш град — пепелище, и князь наш убит!» — Евпатию бледный гонец говорит, И, страшно бледнея, внимает Евпатий{515}. «О, витязь! я видел сей день роковой. Багровое пламя весь град обхватило, Как башня, спрямилось, как буря, завыло; На стогнах смертельный свирепствовал бой, И крики последних молитв и проклятий В дыму заглушали звенящий булат — Все пало… и небо стерпело сей ад!» Ужасно бледнея, внимает Евпатий. Где-где по широкой долине огонь Сверкает во мраке ночного тумана, — То грозная рать победителя-хана Покоится; тихи воитель и конь; Лишь изредка, черной тревожимый грезой, Татарин впросонках с собой говорит. То, вздрогнув, безмолвный, поднимет свой щит, То схватит свое боевое железо. Вдруг… что там за топот в ночной тишине? «На битву, на битву!» — взывают татары. Откуда ж свершитель отчаянной кары? Не все ли погибло в крови и в огне? Отчизна, отчизна! под латами чести Есть сильное чувство, живое, одно… Полмертвую руку подъемлет оно С последним ударом решительной мести. Не синее море кипит и шумит, Почуя незапный набег урагана, — Шумят и волнуются ратники хана; Оружие блещет, труба дребезжит, Толпы за толпами, как тучи густые, Дружину отважных стесняют кругом; Сто копий сражаются с русским копьем… И пало геройство под силой Батыя. Редеет ночного тумана покров, Утихла долина убийства и славы. Кто сей на долине убийства и славы Лежит, окруженный телами врагов? Уста уж не кличут бестрепетных братий, Уж кровь запеклася в отверстиях лат, А длань еще держит кровавый булат: Сей падший воитель свободы — Евпатий! 1824
Элегия
(«Еще молчит гроза народа…»)
Еще молчит гроза народа, Еще окован русский ум, И угнетенная свобода Таит порывы смелых дум. О! долго цепи вековые С рамен отчизны не спадут{516}, Столетья грозно протекут, — И не пробудится Россия! 1824
Родина
Краса полуночной природы, Любовь очей, моя страна! Твоя живая тишина, Твои лихие непогоды, Твои леса, твои луга, И Волги пышные брега, И Волги радостные воды — Все мило мне, как жар стихов, Как жажда пламенная славы, Как шум прибережной дубравы И разыгравшихся валов. Всегда люблю я, вечно живы На крепкой памяти моей Предметы юношеских дней И сердца первые порывы; Когда волшебница мечта Красноречивые места Мне оживляет и рисует, Она свежа, она чиста, Она блестит, она ликует. Но там, где русская природа, Как наших дедов времена, И величава, и грозна, И благодатна, как свобода, — Там вяло дни мои лились, Там не внимают вдохновенью, И люди мирно обреклись Непринужденному забвенью. Целуй меня, моя Лилета, Целуй, целуй! Опять с тобой Восторги вольного поэта, И сила страсти молодой, И голос лиры вдохновенной! Покинув край непросвещенный, Душой высокое любя, Опять тобой воспламененный, Я стану петь и шум военный, И меченосцев, и тебя!{517} 1825
Настоящее. 6 апреля 1825
Элегия
Вчера гуляла непогода, Сегодня то же, что вчера, — И я от утра до утра Уныл и мрачен, как природа. Не то, не то в душе моей, Что восхитительно и мило, Что сердце юноше сулило Для головы и для очей: Болезнь встревоженного духа Мне дум высоких не дает, И, как сибирская пищуха, Моя поэзия поет. 1825
Элегия
(«Счастлив, кто с юношеских дней…»)
{518}
Счастлив, кто с юношеских дней, Живыми чувствами убогой, Идет проселочной дорогой К мете таинственной своей! Кто рассудительной душою Без горьких опытов узнал Всю бедность жизни под луною И ничему не доверял! Зачем не мне такую долю Определили небеса? Идя по жизненному полю, Твержу: мой рай, моя краса, А вижу лишь мою неволю! 1825
Молитва
(«Молю святое провиденье…»)
Молю святое провиденье: Оставь мне тягостные дни, Но дай железное терпенье, Но сердце мне окамени. Пусть, неизменен, жизни новой Приду к таинственным вратам, Как Волги вал белоголовый Доходит целый к берегам. 1825
Элегия
(«Свободен я; уже не трачу…»)
Свободен я; уже не трачу Ни дня, ни ночи, ни стихов За милый взгляд, за пару слов, Мне подаренных наудачу В часы бездушных вечеров; Мои светлеют упованья, Печаль от сердца отошла, И с ней любовь: так пар дыханья Слетает с чистого стекла! 1825
«Поэт свободен. Что награда…»
Поэт свободен. Что награда Его высокого труда? Не милость царственного взгляда, Не золото и не звезда! Служа не созданному богу, Он даст ли нашим божествам Назначить мету и дорогу Своим торжественным мечтам? Он даст ли творческий свой гений В земные цепи заковать, Его ль на подвиг вдохновений Коварной лаской вызывать? 1825
Гений
Когда, гремя и пламенея, Пророк на небо улетал — Огонь могучий проникал Живую душу Елисея{519}: Святыми чувствами полна, Мужала, крепла, возвышалась, И вдохновеньем озарялась, И бога слышала она! Так гений радостно трепещет, Свое величье познает, Когда пред ним гремит и блещет Иного гения полет; Его воскреснувшая сила Мгновенно зреет для чудес… И миру новые светила — Дела избранника небес! 1825
Две картины
Прекрасно озеро Чудское, Когда над ним светило дня Из синих вод, как шар огня, Встает в торжественном покое, Его красой озарена, Цветами радуги играя, Лежит равнина водяная, Необозрима и пышна; Прохлада утренняя веет, Едва колышутся леса; Как блестки золота, светлеет Их переливная роса; У пробудившегося брега Стоят, готовые для бега, И тихо плещут паруса; На лодку мрежи собирая, Рыбак взывает и поет, И песня русская, живая Разносится по глади вод. Прекрасно озеро Чудское, Когда блистательным столбом Светило искрится ночное В его кристалле голубом: Как тень, отброшенная тучей, Вдоль искривленных берегов Чернеют образы лесов, И кое-где огонь плавучий Горит на челнах рыбаков; Безмолвна синяя пучина, В дубровах мрак и тишина, Небес далекая равнина Сиянья мирного полна; Лишь изредка, с богатым ловом Подъемля сети из воды, Рыбак живит веселым словом Своих товарищей труды; Или, путем дугообразным С небесных падая высот, Звезда над озером блеснет, Огнем рассыплется алмазным И в отдаленье пропадет. 1825
«Не вы ль убранство наших дней…»
{520}
Не вы ль убранство наших дней, Свободы искры огневые, — Рылеев умер, как злодей! — О, вспомяни о нем, Россия, Когда восстанешь от цепей И силы двинешь громовые На самовластие царей! 1826
А. С. Пушкину
О ты, чья дружба мне дороже Приветов ласковой молвы, Милее девицы пригожей, Святее царской головы! Огнем стихов ознаменую Те достохвальные края И ту годину золотую, Где и когда мы — ты да я{521}, Два сына Руси православной, Два первенца полночных муз — Постановили своенравно Наш поэтический союз. Пророк изящного! забуду ль, Как волновалася во мне, На самой сердца глубине, Восторгов пламенная удаль, Когда могущественный ром С плодами сладостной Мессины{522}, С немного сахара, с вином, Переработанный огнем, Лился в стаканы-исполины? Как мы, бывало, пьем да пьем, Творим обеты нашей Гебе{523}, Зовем свободу в нашу Русь, И я на вече, я на небе! И славой прадедов горжусь! Мне утешительно доселе, Мне весело воспоминать Сию поэзию во хмеле, Ума и сердца благодать. Теперь, когда Парнаса воды Хвостовы черпают на оды И простодушная Москва, Полна святого упованья, Приготовляет торжества На светлый день царевенчанья, — С челом возвышенным стою Перед скрижалью вдохновений[14] И вольность наших наслаждений И берег Сороти пою!{524} 1826
К няне А. С. Пушкина
{525}
