Помоги проекту - поделись книгой:
И растаяли невиданные леса. Их и так было немного, 1600 тысяч гектаров. Теперь осталась одна шестнадцатая часть. Не повезло и этой шестнадцатой. Через лучший из уцелевших массивов, леса Ваипоуа, потянули автостраду. Тут уж новозеландцы не выдержали, забили тревогу. А когда лесное ведомство стало раздавать лицензии на вырубку участков, в парламент подали петицию протеста. Ее подписали 70 тысяч любителей леса: каждый 200-й житель новозеландских островов. В 1958 году парламент вынужден был прекратить рубку.
Теперь пытаются вернуть хоть часть утраченного. Но это не так просто сделать. Каури — дерево капризное. В природе никогда не начинает жизнь на открытом месте, всегда растет в тени соседей. На вырубках после трав появляется чайное деревце — лептоспермум. Под его защитным пологом подрастают малютки каури. Потом они перерастут своего благодетеля. Однако пока это случится, пройдет лет 200 или 300. И то при условии, что будет довольно семян. С семенами же не всегда все обстоит гладко.
Когда, созрев, рассыпаются шишки, дождь семян падает на почву. Тут их поджидает вета — родич саранчи, из прямокрылых. Разгрызает оболочку. Выедает жирную мякоть. К вете присоединяется и местный попугай — нестор западный. Тот не ждет, пока упадут семена. Сам добывает их из шишек, пока еще не поспели. Выклюет несколько семян, а шишка сваливается недозрелой. Но ни нестор, ни вета, конечно, не съедают весь урожай. Гораздо хуже другое. Семена быстро теряют жизнеспособность, если влажность воздуха слишком велика. Именно такая держится с февраля по апрель, когда идет разлет семян. Замечательно, что в это время в почве для прорастания семян влаги не хватает…
Несмотря на все старания лесоводов, восстановить леса каури пока не удалось. Не надеясь на лучшее будущее, новозеландские лесоводы пока заменяют ее посадками сосны замечательной. Та растет на любой бросовой почве и не боится пертурбаций во влажности.
Кроме каури (агатиса южного), в роде агатис есть и другие виды. Все они уроженцы тихоокеанского бассейна. Почти все обитатели островов. На Новых Гебридах — агатис крупнолистный, в Новой Каледонии — ланцетовидный, на островах Фиджи — фиджийский. Крупнолистному повезло. Его изучили лучше других. Выяснилось, что необходимейшим условием его процветания служат ураганы. Без них смены старому поколению не жди. Когда ураган выхватывает из гущи леса очередную жертву, она падает, выворачивая глыбу почвы. Именно такие места и может занимать молодняк.
Их хвоя похожа на гвозди
Многим жителям острова Маврикий памятен февральский ураган 1960 года. Ветер развил скорость 400 километров в час. Все живое трепетало и рушилось. Падали вывороченные с корнем деревья. Трещали и ломались стволы. Даже у кокосовых пальм. Лишь одна древесная порода спокойно выдерживала натиск взбесившегося Эола: «хуп-пайн», араукария Куннингама. Правда, и у нее ломались ветви, когда порывы ветра становились совершенно невыносимыми. Но это срабатывал предохранительный механизм дерева. Хуп-пайн запрограммирована так удачно, что ради сохранения всего дерева приносит в жертву Эолу сучья. Сучья падают один за другим, пока не останется голый, как столб, ствол. Улягутся вихри, и дерево начнет наращивать новые ветви. Года через четыре от разрушений не остается и следа. А ведь хуп-пайн не местное дерево, она из Австралии. Там, на восточном побережье, в провинции Квинсленд, араукария выносит свою красивую крону в небо метров на 45. Толщиною тоже не обижена, бывает метра по полтора. Хвоя больше похожа на гвозди.
В Австралии немного таких хороших деревьев. Для австралийцев хуп-пайн что для нас сосна. Дает бревна и доски. Рубят много. Запасы невелики. Приходится выращивать. А это дело хлопотное. Местные крысы обрушиваются на плантации. Подкапывают корни. Съедают с них кору. Молодые араукарии сваливаются и засыхают. Впрочем, хуп-пайн несет урон не только на родине. На острове Маврикий ее столь же трудно вырастить. Из-за разных моллюсков. В особенности преуспел гигантский моллюск ахатина. Он очень любит кору сеянцев и обдирает ее, пока та молодая и сочная. Приходится держать араукарию в питомнике дольше обычного, пока кора не затвердеет. Семена хуп-пайн крупные, как у нашего кедра. Особенно любит их попугай какаду.
Своих араукарий австралийцам показалось мало, и они завезли к себе еще один вид — араукарию высокую с острова Норфолка, который известен в мире своей знаменитой каторжной тюрьмой. Норфолкскую араукарию одни называют сосной, другие — елью, кому как нравится. Черты той и другой у нее имеются, хотя в общем ни на сосну, ни на ель она не похожа. Хвоинки ярко-зеленые, формой как сапожные гвозди. Густо укутывают ветви. Высота приличная — метров 70, примерно вдвое больше, чем у наших елей и сосен. Но самое замечательное — конструкция кроны. Ветви на стволе прикреплены мутовками строго горизонтально. Между мутовками нет никаких ветвей. Сами ветви по длине одинаковы и расположены на равных расстояниях друг от друга. Число ветвей тоже одинаково. В общем, идеальная геометрическая фигура. Профессор Э. Корнер из Кембриджа назвал такую форму типом пагоды. Вот за этот-то тип пагоды и вывезли островитянку в Австралию и в разные другие страны.
Она разрослась на побережьях отлично. В особенности похорошел от таких посадок Сидней. Деревья украшали набережную до 1959 года. Затем начали сохнуть вроде бы без причины. Так быстро сохли, что городские озеленители едва успевали спиливать сухие сучья. Вслед за ними пришлось убирать и сами стволы, когда на них не оставалось живой хвоинки. Недавно управляющий австралийскими музеями опубликовал в журнале две фотографии сиднейской бухты. На одной — веселые толпы араукарий-пагод (снимок 1959 года). На другой, сделанной в 1974 году, — унылый, голый пляж без деревьев. Лишь четыре последних ствола доживают свои дни…
Сиднейцы сделали анализ хвои. Выяснилось, что она пропитана морской солью. Источник ее известен — океан. Ветер срывает с бурунов прибоя брызги и мелкой пылью несет на сушу. Казалось непонятным, почему хвоя араукарий стала пропускать соль, если тысячи лет не пропускала? Преградой для соли во все времена служил тонкий, но прочный слой кожицы листа — кутикулы.
Стали выяснять детали. Кроме солей морских, нашли в хвое еще одно чуждое ей вещество — цинк. Его в хвое оказалось куда больше, чем в обычной морской воде. Конечно, в хвою цинк попал не иначе, как из океана. Стали изучать те места, где сливаются в океан сиднейские помои. Увы, предвидение оправдалось. Чем ближе к сточным трубам, тем сильнее повреждения араукарий. И новая неясность: ведь помои сливались всегда, а деревья не сохли. Очевидно, в 50-х годах к помоям, так сказать, естественным добавилось нечто синтетическое. Да, стиральные порошки. Именно они нарушили защитный экран хвоинок, открыв доступ морским солям.
С араукарией высокой может поспорить ее новогвинейская родственница — араукария Ханстайна. Она бывает и повыше. В 1941 году одно дерево достигло 89 метров. Самое высокое дерево Новой Гвинеи! Высоко в горах оно возвышается громадным зонтиком над пологом тропического леса. Очень забавный вид имеет араукария Кука с острова Соснового возле Новой Каледонии. Она так похожа на кипарис, что вначале ее и назвали кипарисом. Впрочем, другим европейцам, которые впервые видели ее на берегах острова, она напоминала… дымящие заводские трубы.
Продолжая знакомство с араукариями, нужно сказать, что настоящее царство этих древних деревьев не в Австралии, не в Новой Гвинее и не на островах Новой Каледонии, а в Южной Америке. В Чилийских Андах склоны покрыты лесами из араукарии чилийской — «обезьяньей загадки». Кроны точно сдвинуты к вершинам стволов и там внезапно расправляются широкими канделябрами. Темно-зеленые, почти черные жесткие хвоинки, широкие и треугольные, спиралью обвивают побеги, а у молодых экземпляров и сам ствол. Украшение, надо сказать, пугающее. Именно из-за него этот вид назвали «обезьяньей загадкой». Говорят, что оно пошло от одного английского садовода. Тот вырастил у себя в саду молодое деревце чилийской араукарии и, демонстрируя его своим знакомым, комментировал: «Забраться на него было бы загадкой для обезьян!» Правда, в ботанических садах «обезьянья загадка» не столько пугает посетителей, сколько привлекает их своим обликом, и приходится ее огораживать проволочными заборами, чтобы не общипали. У нее и шишки-то взъерошенные, лохматые. Они шаровидные, размером с апельсин. Рассыпаются, когда созреют. Семена вкусные.
Замечательно, что у «обезьяньей загадки» есть определенное тяготение к вулканам. Самые лучшие ее леса растут именно здесь, на вулканических почвах. Тут она достигает и рекордной своей высоты — 60 метров. Обходится без деревьев-спутников. Если же кому и дозволяется расти по соседству, то только южному буку — нотофагусу.
Немного напоминает «обезьянью загадку» араукария бразильская. Крона ее, похожая на перевернутый зонт, тоже сдвинута к вершине. Хвоинки поуже, зато шишки крупнее вдвое. Эти уже размером не с апельсин, а с арбузик. Соответственно тяжелее и семена. В килограмме всего сто штук. Очень вкусные. Потребителей всегда много. В особенности любят их свиньи. Иногда так усердствуют, что для возобновления ничего не остается. Лошади и ослы обгладывают молодняк.
Даже без участия лошадей и свиней бразильская араукария не очень успешно восстанавливается. Боится тени. Молодняк ее появляется только вдоль дорог и тропинок или на свежей земле из-под корней вывороченного бурей ствола. Раньше были большие леса араукарии в Южной Бразилии. Их вырубили. Мало что осталось.
Выращивать араукарии на вырубках считают в Бразилии делом хлопотным. Стоит ли возиться, если проще и дешевле засадить их карибской сосной или эвкалиптами? Поэтому будущее древних деревьев неясно.
Укрепленные городища эфедры и песчанок
Лет около ста назад в Бузулукском уезде Самарской губернии проживал народный лекарь Ф. Муховников по прозвищу Кузьмич. Лечил ревматизм, болезни кишечника. Травой лечил, но какой, знали немногие. Народ валил валом. Приезжали даже из-за границы. Когда лекарь оказался не в силах снабжать уйму пациентов сырьем, он пошел на хитрость. По его совету сыновья крадучись пронесли несколько охапок травы с красными цветками и повесили для просушки. Один из пациентов выкрал пучок и отнес ботаникам. Те определили: самая обычная плакун-трава. Как только это стало известно, все принялись заготавливать плакун и ездить к Кузьмичу перестали.
На самом же деле Кузьмич лечил не плакуном, а эфедрой. Секрет эфедры перешел к нему от отца. Тот узнал его от бурят, когда жил в Забайкалье. Там по степям и каменистым склонам растет невзрачная травка без листьев с корявыми ползучими стебельками словно из проволоки. Членистые стебельки делают ее похожей на хвощ. Листочки, строго говоря, у эфедры есть, но крохотные, в виде чешуек, и сидят в узлах стебельков. Весной эфедру в степи можно и не заметить, но зато когда поспевают сочные «ягоды», их яркий ковер виден издалека.
Ягоды оранжевые. Степное зверье очень любит «степную малину» и разносит семена по окрестностям. В каждой ягоде одно семечко, отчего забайкальскую эфедру зовут односемянной. А европейскую ее родственницу просто Кузьмичевой травой.
Из 10 видов эфедры, что растут у нас, не все так приземисты, что можно наступить и раздавить. В пустыне Каракумы эфедра шишконосная, борджок, вырастает в рост человека. Ни на одно из пустынных растений не похожа. В Каракумах она одна вечнозеленая. Уцелеть в страшную летнюю жару и сушь ей удается без труда. Листьев у нее, как и у карликовых собратьев, нет. А главный корень уходит на три метра в глубь почвы. Тратит воду экономнейшим образом, в 13 раз меньше, чем самые стойкие пустынные деревца.
Но все-таки главная роль эфедры в пустыне не в этом. Этот кустарник совершенно преображает пустыню. Человек, придя через несколько лет на то место, где был в молодости, не узнает его, если там поработал борджок. Будут воздвигнуты крепостные стены, на них расположатся сторожевые башни. Правда, одна эфедра такие пертурбации вызвать не может. Ей помогают постоянные спутники — полуденные песчанки, грызуны.
Ветер приносит летучее семечко борджока (у борджока нет сочных шишкоягод!), и из него вырастает кустик. Кустик начинает собирать возле себя песок, примерно так же, как это делает селитрянка в прикаспийских песках. Дальнейшая цепь событий иная. Борджок, хоть он и вечнозеленый, но каждый год часть веточек сбрасывает. Они цементируются песком, который заботливо надувает ветер. В песке много гипса, и цемент получается очень прочный. Песчаный бугор превращается в некоторое подобие термоса. В нем постоянная температура. Она колеблется совсем мало. Этим пользуются жуки, пауки и другая летающая и ползающая мелюзга. Поверхность бугра под борджоком от гипса спекается, образуя прочный свод наподобие крыши. Здесь поселяются полуденные песчанки.
Песчанки делают в верхней части бугра множество ходов. Пока роют, перерезают эфедровые корни. Куст эфедры, теперь уже основательно разросшийся в стороны с помощью корневищ, местами усыхает. Уцелевшие ветви начинают самостоятельную жизнь. Вместо одного куста возникают два или три. А ветер между тем выдувает песок в тех местах, где куст засох и где есть выход песчаночьей норы. Ровный конус бугра как бы разрезается седловиной.
Каждый новый куст собирает возле себя песок, как его прародитель. Вырастают новые бугры, возвышаясь на старом. Затем ход событий повторяется. Через несколько десятков лет объединенными силами эфедры и песчанок сооружается песочный городок высотой метров до пяти с крепостными стенами — остатками первичного бугра и башнями на нем — вторичными дочерними буграми. Полная иллюзия укрепленного городка.
Неизвестно, как долго держалась бы в пустыне эфедровая крепость, если бы в плавную цепь событий не втиснулся черный саксаул. У выходов песчаночьих нор накапливаются семена саксаула. Удобренные пометом грызунов, молодые саксаульники вырастают здесь, пользуясь защитой эфедровых кустов. Под кронами саксаулов появляются «салфетки» — слой просоленного грунта, который несет гибель всем соседям. В том числе и защитившей его в юности эфедре. Под кронами саксаула кончается жизненный путь эфедры. Правда, ей удается все-таки прожить лет до ста.
Как складывается дальнейшая ее судьба? Где возникает новый песчаный городок? Конечно, там, где нет саксаула, где отары овец разбили пески и позволили им двигаться по воле ветра. Таким образом, в наше время у эфедры есть все условия, чтобы расширять свои позиции. Тем более что сами вечнозеленые кусты скот ест мало. Наоборот, выедает все, что повкуснее, и освобождает для эфедры нужную ей площадь.
В мире 40 видов эфедры. Они растут не только у нас. Есть в Средиземноморье, и в Африке, и в обоих Америках. По пустыням и степям. Ближе к тропикам эфедры повыше, помощнее. Южноамериканский вид — эфедра трехтычинковая — небольшое деревце. Напоминает уже не хвощ, а скорее хвощевидную казуарину.
Всю жизнь как проросток
Вельвичию каждый представляет по-своему. Одним она кажется похожей на кожаный передник. Другим — на осьминога. Третьим — на разлохмаченный кочан капусты, увеличенный в десять раз. Сравнивают ее и с седлом, и с пригоревшим караваем хлеба. Вельвичия действительно похожа на все эти вещи.
Встречается в одной из самых пустынных пустынь мира — Намиб в Юго-Западной Африке. Там мало что растет, кроме нашей знакомой. Влаги в почве почти нет. Единственный ее источник — туман. Он ползет с океана, заволакивая континент примерно на сто миль от берега. Такую же полосу земли занимает и вельвичия, потому что существует за счет туманов. А туманы здесь часты. Сто дней в году.
А поскольку из тумана много не выцедишь, высоким деревом вырасти она не может. Однако ствол у нее твердый, древесный. Возвышается над землей не больше, чем обычный пень, и в таком виде многим вельвичия кажется больше похожей не на дерево, а на гигантскую репу. Основная часть ствола в земле. Сверху он как бы раздвоен и имеет форму седла. Или каравая хлеба, треснувшего посредине. В поперечнике у старых растений около метра и даже больше. Выгоняет два громадных листа в несколько метров длиной, жестких, как деревянные доски. Листья никогда не опадают и не сменяются молодыми. Они даны раз и навсегда. На всю жизнь. Нарастают в основании день за днем, год за годом, подобно бесконечно идущей ленте транспортера. Противоположные концы потихоньку стареют, засыхают, нагромождаясь мусорными кучами вокруг живой части.
Вельвичия всю жизнь находится как бы в состоянии проростка. Ботаники в шутку именуют ее «взрослым проростком». С годами концы доскоподобных листьев расщепляются на более узкие ленты, и тогда растение приобретает отдаленное сходство с осьминогом. Другим концы листьев кажутся языками гигантского змея.
Когда приходит время давать потомство, а происходит это сравнительно рано, лет в 20, из караваеподобного ствола вертикально поднимаются малиновые шишки. Опыление ведут, по всей вероятности, жуки одонтопусы, хотя твердо это еще не доказано. Во всяком случае, видели не раз, как жуки едят пыльцу, а потом, насытившись, отдыхают рядом. Так или иначе, опыление все же происходит. Зрелые семена снабжены широкими крыльями и разносятся ветром. Большая часть пропадает зря.
До последнего времени считали, что 100 лет — предел жизни этого феномена. Однако определить точный возраст долгое время не удавалось. Ствол хотя и метровой толщины, а годичных колец в нем нет. Нет и древесины. Вместо нее «темно-бурая субстанция», как туманно выразился датский ботаник Э. Йенсен. Он много поработал в пустыне и попытался определить возраст без годичных колец, по кусочкам отмерших концов листьев. В Мичиганском университете с помощью радиоуглеродного метода установили: 950 лет. Африканский ботаник X. Борнман отыскал покрупнее и постарше— 1500 лет. Поскольку в трудных условиях жизнь растений нередко удлиняется, видимо, этим цифрам можно верить.
Один из первооткрывателей намибского чудища — португальский натуралист Ф. Вельвич, встретивший в середине прошлого века вельвичию, сначала боялся даже прикоснуться к ней — как бы не исчезло видение. Позднее ботаники стали пересаживать ее в горшки и выращивать в оранжереях. И мало-помалу о тех диких, что остались в пустыне Намиб, забыли почти на сто лет.
Но вот в начале 70-х годов вельвичия снова увлекла ботаников. Они поспешили в пустыню Намиб, поскольку, в сущности, об этом уникальном творении природы почти ничего не известно. А затем появились статьи с броскими названиями. «Путешествие в невозможное — я встречаю вельвичию», — пишет один. «Вельвичия снова открыта!» — вторит ему другой. И хоть все еще остается масса «белых пятен», хотя мы по-прежнему не знаем, как ведут себя жуки, мыши, хамелеоны и другая мелюзга, находящая защиту под зеленой крышей вельвичии, все же наши знания пополнились.
Во-первых, ботаники 70-х годов уточнили длину главного корня. Намибские фермеры в один голос клянутся, что предел — 120 метров. Именно такие фантастические шахты приходится им копать, чтобы добыть воду для своей скотины. Копают и находят корни вельвичии. Профессор X. Борнман, африканский ботаник, сильно сомневается в точности и достоверности фермерских наблюдений. Он собрал факты совершенно противоположные.
Недавно стали прокладывать дорогу через пустыню Намиб севернее Брандберга. Бульдозеры крушили все на своем пути, выкорчевывая и попадающиеся навстречу вельвичии. Грустно было смотреть, как гибли редчайшие растения земли. Борнман обмерил длину главного корня у нескольких экземпляров. Увы, длиннее, чем два метра, не нашлось. А чаще всего метр. Зато боковые корни сильно развиты. Они идут близко от поверхности и собирают влагу рос и туманов.
Старые ботаники говорили, что листья рвутся на ленты по воле ветра. Спору нет, бывает и так. Гораздо важнее иная причина. Концы листьев лежат на песке и поджариваются до такой степени, что содержимое клеток свертывается и гибнет. И тогда листья легко расщепляются. И начинает казаться, что у вельвичии не два листа, а несколько десятков. Они нагромождаются высокой «мусорной кучей».
Много было споров, почему так редки вельвичии в Намибе. Оказалось, что взрослая «мусорная куча» дает в хороший год не так уж мало семян — 10 тысяч штук. Правда, половина — невсхожие. Из оставшейся половины четыре пятых отдается на съедение грызунам, на порчу грибком аспергиллом. Но тысяча семян остается! А всходов почти нет. По крайней мере там, где они должны быть, рядом с родителями. Но ведь где-то когда-то прорастают семена и всходы дают. Свидетельство сказанному — группы взрослых вельвичий одного возраста.
X. Борнман попытался проследить, как и где прорастают семена. Наблюдал за ними в туманные утренники и после дождей, когда семена намокали и вот-вот должны были наклюнуться. Увы, вместо этого они начинали распространять вокруг себя отвратительный запах мышиного помета. Казалось, что семена загнили. На самом же деле ничего страшного с ними не случилось. Просто начал вымываться амид — вещество, мешающее до нужной поры семенам прорастать. Он-то и пахнет. Если бы весь амид был выщелочен из семян, они проросли бы дружно и быстро, но для этого требуется много воды. Борнман подсчитал, что по пять ведер воды на один квадратный метр почвы.
В Намибе такое случается редко. Для этого дожди должны лить дня два-три. Зато уж если польют, то семена прорастают за два дня. Главный корешок начинает расти с фантастической скоростью — по два миллиметра в час! В пустыне промедление смерти подобно. Дождевая влага испарится быстро, и упустить ее нельзя.
После шквальных ливней Намиб расцветает. Неожиданно появляются яркие цветки литопсов — «цветущих камней», протягиваются плети диких арбузиков-цитруллюсов. И пустыня становится совсем не такой пустой, как думалось ботаникам прошлого века.
Современник динозавров в автомобильном дыму
Пытаясь заглянуть в прошлое нашей планеты, классик ботаники М. Попов представил себе то время, когда исчез Тетис — древнее Средиземное море. Суша, поднявшаяся на месте вод, оказалась свободной. С юго-запада наступала флора сухих и жарких пустынь, с востока — флора теплых и влажных лесов. На земле нашлось два «живых ископаемых», по одному от каждой флоры. Первую — пустынную — Попов назвал «Флорой Вельвичии», вторую — «Флорой Гинкго».
Древнейшее гинкго! Оно жило еще 125 миллионов лет назад, когда динозавры топтали планету. В нем необычно все: и веероподобные листья, какие бывают, кажется, только у папоротников. И семена, желтые, как сливы, зреющие то на ветвях, то на листьях и соленые на вкус. И воздушные корни, как у фикуса-баньяна, свешивающиеся с ветвей подобно сталактитам. И сам облик кроны, в молодости похожей на грушу, в старости — на осину. Ствол внутри скроен по типу хвойного дерева, а оплодотворение идет, как у саговников. Иногда, впрочем, обходится и без оплодотворения. Семена все равно вызревают.
Самое же главное: в диком виде гинкго на земле не сохранилось. Только в ископаемых остатках. Оно растет возле монастырей и храмов. Где и как раздобыли его священнослужители, история умалчивает. Видимо, это случилось в XI веке. До этого ученые мужи не писали о гинкго ни слова. Скорее всего святые отцы пощадили кусочки леса, где росло дикое гинкго. Вот оно и сохранилось. А потом стали сажать уже как культурное. Иметь такое редкое дерево возле храма очень выгодно. Нигде нет, а в церкви есть.
Предполагают, что родина гинкго — Китай или Япония. Кое-где там в лесах встречаются отдельные деревца, и многие ботаники не выдерживают соблазна и спешат сообщить о находках дикого гинкго. Увы, очень скоро выясняется, что не дикое, а одичалое…
Больше всего было надежд, когда американский агроном Ф. Мейер обнаружил возле китайского города Хангехоу деревья гинкго, разбросанные по лесу. Жители рубили их на дрова наравне с другими деревьями. Нет, и эти гинкго оказались потомками саженых. Кто-то из животных разнес семена с церковных дворов. Кто же?
До сих пор так никого это и не заинтересовало. А ведь именно здесь таится ключ к разгадке. Желтые сливоподобные семена с мясистой оболочкой и твердым ядрышком явно рассчитаны на лесных обитателей. Когда-то их пожирали древние рептилии. Может быть, с не меньшим удовольствием растаскивают и рептилии современные?
Впрочем, если говорить о расселении гинкго по планете, то сейчас пальму первенства перехватил человек. Садоводы еще в XVIII веке прочно и навечно утвердили его в Европе. Сначала на Британских островах, потом на континенте. По этому поводу рассказывают всякое. Вот один из примеров.
Парижский садовод-любитель, некий Петьен, будучи в Англии, осматривал большой питомник с редкими деревьями. Хозяин питомника похвалялся, что добыл из Японии пять семян деревца с веероподобными листьями. Из них вырастил пять саженцев. Сидели саженцы в горшке. Петьену страстно захотелось заполучить японские деревца. Хозяин, конечно, и слышать не желал о продаже. Тогда парижанин схитрил. Пригласил хозяина в ресторан, и тот под хмельком уступил ему всю пятерку. Утром, когда хмель прошел, несчастный понесся к французу, чтобы расторгнуть сделку. Не тут-то было. Парижанин отказал. От этих пяти штук, как говорят, и пошли гинкго на континенте.
Из парков и садов современник динозавров перекочевал на улицы городов. И здесь сыграла роль не только необычная форма листьев и облик кроны. Гораздо важнее оказалась его необыкновенная устойчивость к загазованности воздуха. От древнейшего растения никто таких качеств не ожидал.
Катят мимо машины, извергая синий дым. Двести различных ядов в автомобильном дыму. Другие деревья сохнут, а гинкго хоть бы что! И пожара не боится. Не горит. Поэтому стараются сажать гинкго между домами вместо брандмауэра — каменной разделяющей стены.
Единственное, что смущает городских озеленителей, — запах протухшего масла, который распространяют древнейшие деревья во время созревания семян. Запах противный и привязчивый. Стоит задеть дерево рукой или одеждой, никак не избавишься. Не выветрится до следующего дня. Поэтому стараются не сажать женские экземпляры. Но в молодости трудно узнать, который из саженцев мужской, а который женский. И таким образом женские постоянно попадают в уличные посадки. Ну а раз проскользнули, надо принимать меры. В США прибегают к средству, которое разработали на конференции в 1953 году. Средство простое и решительное. Берут пожарный брандспойт и направляют струю под большим давлением на женское дерево. Вода сшибает семена, пока они еще не вызрели и не причинили неудобств.
Итак, на счету гинкго стойкость к огню и к автомобильному дыму. Этот перечень можно продолжить. Дерево не боится ни болезней, ни насекомых. Оно застраховано так надежно, что знающие библиотекари кладут в редкие книги закладки из вееровидных листочков. Это гарантия, что книжный червь или иная нечисть не сжует ветхие страницы. А знатоки краснодеревщики стараются отделывать стены кабинетов и спален гинкговой дранкой. Ни комар, ни таракан, ни клоп не рискнет появиться в таком помещении.
ПАПОРОТНИКОВИДНЫЕ
Блуждающий по свету
В начале нашего века в Аджарии не было растения более известного, чем орляк. Основатель Батумского ботанического сада профессор А. Краснов прочил ему блестящее будущее. Пока же орляк оставался бичом здешних мест. На брошенных полях разрастался такими неимоверными массами, что запах его туристы слышали еще с моря. Вытягивался выше человеческого роста. Несчастные батумские коровы бродили в зарослях орляка, как в густом лесу, и с трудом находили себе корм. Сам папоротник не трогали. Для них он несъедобен.
Орляк разрастался и на вырубках. Краснову казалось, что, если бы не осенние морозы, папоротник рос бы еще и еще. Но и того, что орляк достигал к осени, было достаточно. Сквозь его чащи пробраться было почти невозможно. И когда человек силился пробиться, ему начинало казаться, что в батумском крае есть только одно растение — орляк. И все живое подчинено ему.
С приходом человека орляк стал его постоянным спутником. В царстве папоротников — в Новой Зеландии — его считают растением номер один в этом почтенном племени. У всех других есть имена, орляк же зовут просто папоротником.
В наших средних широтах орляк тоже видный член лесных сообществ. Правда, здесь он уже не достигает двухметровой высоты. Ограничивается половиной этого роста. И чаща его на вырубках бывает хоть и густа, но уже не столь непроходима. Агрессивную силу его поддерживает одно очень важное обстоятельство. Длинные подземные корневища, которые стелются на большой глубине, иногда до полуметра. Там их не может потревожить ни пожар, ни плуг земледельца.
От корневищ вверх устремляются зачатки листьев. Их называют вайями. Выходят на свет скрученные, как раковины улитки. Вырастая, развертываются, расправляются, как крылья орла, жесткие, крепкие. Не боятся ни солнца, ни ветра, ни дождя, ни града. На обратной стороне листьев, на изнанке, должны бы быть рыжие пятнышки — сорусы со спорами. В нашей умеренной зоне их почти никогда не видно. Но и без спор, с помощью одних только корневищ орляк штурмует луга и вырубки, захватывая их надолго — на годы, на десятилетия.
Животные хоть и не проявляют особого интереса к орляку, однако он пользуется их услугами. Особенно там, где он дает споры. В Новой Зеландии обрывки его листьев постоянно находят в шерсти овец.
В 1910 году английский ботаник Г. Ридли отправился на экскурсию в горный район Паханг на Малайском полуострове. Преодолел большой массив девственного леса в горах и вышел на открытое плато. Нашел небольшую хижину, которую соорудил за четыре года до этого его предшественник биолог Г. Робинсон. По малайскому обычаю хижина была приподнята над землей, и пол ее покоился на деревянных сваях. Для защиты от сырости.
Бросив свои пожитки под висячий пол на случай, если польет дождь, Ридли заметил несколько экземпляров орляка, растущих возле хижины. Он крайне удивился, потому что больше нигде на плато орляк не встречался. В те годы плато было столь уединенным местом, что даже местные жители — малайцы ни разу туда не забредали. Откуда же взялся орляк? И почему вырос рядом с хижиной?
Сопоставив факты, Ридли пришел к выводу, что орляк случайно занес сюда Робинсон. Свои вещи он тоже прятал под деревянным висячим полом хижины. Это могли быть мешки с рисом, к которым могли пристать кусочки листьев со спорами. Если бы споры орляка могли распространяться по воздуху, они давно бы залетели сюда и растение расселилось по всему плато.
В 1955 году редактор американского папоротникового журнала попытался собрать сведения о том, как часто орляковые споры вызывают у людей аллергию. Поводом послужил отказ оформительницы Национального музея США устроить в одном из залов экспозицию папоротников. Когда ее спросили о причине отказа, ответила, что не хочет зарабатывать аллергию. Редактор журнала решил проконсультироваться у ведущего эксперта по части аллергенов из мира спор и пыльцы Р. Воденхауза. Тот сообщил, что в течение 20 лет продает фармацевтам споры папоротников и плаунов и жалоб не поступало. Правда, 130 лет назад был один случай заболевания, но один не в счет. Эксперт пытался ловить споры папоротников на липкие стеклышки из воздуха. Спор оказывалось ничтожно мало, пыльцы трав и деревьев много. Так что заподозрить связь аллергии со спорами папоротников в воздухе затруднительно… Слишком уж мало там спор.
А теперь о дальнейшей судьбе орляка. Не знаю, почему профессор Краснов считал орляк будущим благодетелем батумского края? Думаю, что к такому мнению Краснов пришел, побывав в Японии. Нежные побеги орляка — «вараби» — национальное блюдо жителей Японских островов. Едят их сырыми, с солью, как огурцы. Или, что бывает чаще, отваривают с древесной золой, чтобы удалить горечь. Японцы вывели даже особый сорт с привлекательной зеленой окраской. Чтобы не скучать о любимом блюде, рассаживают орляк зимой на грядки под пленку. Режут потом побеги каждый месяц. Орляк растет быстро. За месяц вырастает сантиметров на пять-шесть.
Заметили, что у лошадей, которые ели орляк, кишечник перестает работать. В тяжелых случаях животные погибают. Искали в орляке яды (фитотоксины) — не нашли. Не оказалось и опасных глюкозидов, алкалоидов и сапонинов. Ничего, что может разрушать здоровье четвероногих. Заметили, однако, что в крови больных лошадей совершенно нет витамина В1. А в листьях орляка обнаружили фермент тиаминазу, которая разрушает витамин В1. Без витамина животным грозит смерть. Лечение оказалось несложным. Инъекция В1 — и обреченное четвероногое возвращается в строй.
Прошло 10 лет. Интерес к папоротнику не иссяк. В 1965 году журнал «Нэйчер» («Природа») объявил, что в орляке найдены канцерогенные вещества. Недаром в Японии особенно распространен рак желудка. Опыты на животных подтвердили предположение. Оставалось неясным, почему болеют раком не все японцы, которые едят орляк с малых лет. Может быть, их спасает то, что при варке содержание канцерогенов уменьшается вчетверо? Однако четвертая часть все-таки остается. Есть много фактов и в пользу орляка. Свиньи, например, с удовольствием пожирают крахмалистые корневища. Правда, из домашних животных, кажется, едят только они, но едят же, и ничего с ними не делается. Большие поклонники орляка — муравьи. У основания нижней пары листьев эти насекомые находят нектарники, из которых черпают сладкий сок, видимо, для них совершенно безвредный. Какая польза от этого орляку, неясно.
Еще большую выгоду извлекают из нашего знакомого мелкие грызуны. Под плотным пологом жестких листьев они находят неплохое убежище. Биологи из Калифорнийского университета С. Глайсман и К. Мюллер вначале решили, что грызуны приходят в орляковые чащи из-за еды. Такой вывод ученые сделали, потому что недосчитались в этих чащах многих растений, которые обитали по соседству, в дубовом лесу и на полянах, где орляка не было.
Чтобы доказать правильность своих расчетов, подобрали для сравнения остров без грызунов. Орляка здесь росло так же много. Увы, ожидания не оправдались. Трав, ради которых делали опыт, на острове не нашли. Значит, виновен сам орляк?
Проверили и эту сторону дела. Убрали из орляковых зарослей отжившие свой век листья-вайи. И травы, которые раньше избегали зарослей орляка, теперь начинали здесь селиться. Тогда поступили наоборот. Устлали вайями почву там, где орляк не растет. Травы зачахли и погибли. Оказалось, что сухая ветошь папоротниковых листьев выделяет целый набор токсинов. Правда, ветошь гибельна не для всех трав. Обычные луговые злаки, костер и овсяница, никак не реагируют на засилье орляка. А ясколка липкая даже умножает свои ряды.
К слову говоря, еще до войны английская «Садовая хроника» обмолвилась, что совсем неплохо применять орляк для защиты редких растений в садах. В те годы в Англии, пожалуй, писали об орляке больше, чем в любой другой стране. Сельские земли пустели. Жители перебирались в города. Заброшенные пастбища и луга занимал орляк. Предлагали разные меры против папоротника. Примкнула к общему хору и «Садовая хроника». Она рекомендовала срезать листья даже зимой и использовать их как подстилку и как корм, когда овес и ячмень так дороги.
Что касается подстилки, может быть, совет и дельный. А вот кормить папоротником — дело опасное. Научные работники зональной северо-западной сельскохозяйственной станции США попытались кормить скот зимой сухим орляковым листом. Загнали овец в помещения и каждый день проверяли вес. Овцы жевали сухой папоротник, и вроде бы это шло им на пользу. Вес прибывал. Это так обрадовало биологов, что они подготовили специальный бюллетень, решив передать свой опыт всем животноводам Запада.
К счастью, отпечатать в типографии к весне рукопись не удалось. А когда пригрело солнышко и животных выпустили из душного помещения на волю, они едва передвигали ногами. Ветеринар признал тяжелое заболевание крови. Вскоре овцы подохли.
Поделиться книгой: