Помоги проекту - поделись книгой:
Совсем непохож на других стеркулиевых брахихитон — бутылочное дерево. По виду оно даже ближе к баобабам. Ствол, правда, не так толст, как у патриарха саванн, но все же достигает двух метров в толщину при совсем небольшой высоте— 10–15 метров. Листья у разных видов разные. То похожи на клен-лопастные, то узкие, простые. Цветки в крупных кистях: желтые или красные колокольчики. Плоды у одних сухие, у других сочные, съедобные. Древесина тоже бывает съедобная для скота.
Много бутылочников в Австралии. Их там 22 вида. Четвероногие больше всего любят брахихитон каменный. Он растет на камнях, на скалах. В стволе — сладкий сок, густой, как желе, а между корой и древесиной — запас воды. Сердцевину, как и листья, животные едят в трудное время, так что вся «бутыль» может быть выпита и съедена почти без остатка.
По низким, заболоченным берегам Индийского океана, по тропическим болотам растет херитиера прибрежная — вечнозеленое дерево с розовой корой и кожистыми листьями, поблескивающими снизу серебром шелковистых волосков. Ее крупные, как огурцы, плоды напоминают лодочку с килем. Тысячи таких лодочек дрейфуют в море, а затем прорастают, когда волной выбросит на берег. Другой вид херитиеры — херитиера фомес — имеет такие широкие «контрфорсы», что их отпиливают и используют в строительстве вместо обычных досок.
Самая печальная участь постигла два главных дерева с острова Святой Елены: черную и красную трохеции. Некогда эти вечнозеленые деревья с крупными белыми цветками покрывали все горы и холмы острова. К несчастью, их древесина оказалась слишком ценной. В короткий срок оба вида были начисто вырублены. Козы, которых европейцы захватили с собой, сожрали молодую поросль. Если бы вовремя ботаники не спохватились и не вывезли эти деревья в ботанические сады Европы, трохеции исчезли бы с лица Земли. На острове Святой Елены их место заняла другая растительность, которая встречается по всему тропическому поясу.
Куда девались липы?
Испокон веку основным строителем лесов в Подмосковье считали дуб. Так думали знаменитый московский ботаник В. Алехин и многие другие. И, входя под сень подмосковной дубравы, можно было себе представить, какими могущественными были они в средней России много веков назад.
А на самом деле не дубы, а гигантские липы властвовали в подмосковных лесах. Достигали они двух метров в поперечнике. Полоса липовых рощ начиналась из-за Урала и тянулась через среднюю Россию и Белоруссию до самых Карпат, где эстафету от липы принимал теплолюбивый бук.
Обнаружил это совсем недавно московский лесовод С. Курнаев. Он обратил внимание на кроны липы и дуба. Как они непохожи, хотя и растут рядом. Дуб на свободе напоминает баобаб. Только ствол потоньше да крона погуще. Любит дуб стоять один раздольно, широко. Тогда крона в ширину больше, чем в высоту. Так растут деревья степные. У липы облик совсем иной. Крона конусом устремлена в небо. Даже если растет на свободе, на открытом месте, все равно на баобаб непохожа. По липовой кроне видно, что она лесной житель: потому и привыкла тянуться вверх, чтобы не отстать от соседних деревьев. Одна расти не любит. Да и редко кто видел липу в одиночестве.
Лист у дуба на липовый тоже непохож. Он кожистый, жесткий, глянцевитый. Такие листья у деревьев засушливых мест (а какая под Москвой засуха?). У липы лист широкий, в виде сердца. Он мягкий, нежный. Настоящий лесной лист.
Итак, кажется, ясно, дуб — житель степей, а липа — лесов. Каким же образом такие несхожие деревья оказались под Москвой вместе да еще перемешались так тесно, что ботаники не смогли сразу разобраться, которая из них коренная порода?
Ничего особенного в этом нет. Между дубравами и липняками нет строгой границы. Дуб забирается далеко на север в липовое царство, липа же проникает во владения дуба до южной границы лесостепи. На юге теплее, но суше. Липа, привыкшая к июльским и августовским дождям, страдает там от сухости и раньше времени сбрасывает зеленый наряд. Ее травянистая свита тоже увядает раньше времени, а порою травки и не зацветают.
Дуб на севере тоже страдает. Под Москвой его прихватывают морозы. Не часто. Раз в 150 лет. Но дуб может тысячу лет жить и за такой срок сколько морозобоин получит? И все же на огромной площади обе породы уживаются. К югу больше дуба, к северу липы.
Но вот пришел человек. Взаимоотношения пород резко изменились. Люди познакомились с липой и решили, что лучшего дерева для быта нет и быть не может. В коре — прочнейший луб, из которого стали плести лапти, делать мочалки да рогожные кули. Из древесины — ложки, чашки и иную посуду. В старой России в год сплетали 50 миллионов лаптей. На это уходило 1,5 миллиарда лип!
Липа стала исчезать с поразительной быстротой. Правда, она быстро давала поросль, но нежные побеги — слишком большое искушение для четвероногих друзей человека. Они разыскивают их даже поздней осенью, уже без листьев. Обгрызают под самый корешок. И место липы стал занимать дуб. Его тоже рубили, но он давал больше поросли, и его не так жадно ела скотина.
И когда на севере липы стало меньше, чем дуба, все так перепуталось в лесах, что ботаники сразу не могли разобраться, кто же кого вытесняет: дуб липу или липа дуб? Решили, что липа дуб. А на самом деле дуб липу.
В былое время переселенцы завезли на Дальний Восток украинскую пчелу. К их удивлению, пчела стала собирать меда гораздо больше, чем на Украине. Выяснили, что в лесах растет липа, но не одна, а две. Амурская с мелкими листьями и маньчжурская с крупными. Амурская цветет раньше, маньчжурская позже. Медовый сезон растягивается, и меда больше. Потом заметили, что цветет амурская липа слишком долго. Разобрались, и оказалось, что их две. Первая — «ранняя», вторая — «средняя». Ранняя цветет с конца июня, в середине июля ее сменяет средняя, а в начале августа маньчжурская.
В липовых лесах дождевых червей больше, чем в любом другом лесу. Липовый лист, разлагаясь, дает этим червям пищу. А где много червей, там лучше почва. Хорошо, если бы липа равномерно распределялась по лесу и улучшила почву. Но липа растет куртинами. Где густо, а где пусто. Почему, пока еще не ясно.
Другие липовые
В тропической Америке растет вечнозеленая мунтингия калабура, которую называют вишневым деревом. Всем своим обликом она похожа на вишню. И высота у нее примерно та же, метров пять-семь, и ветви повислы, и листья овальные, простые. Цветки белые и плоды красные на длинных плодоножках. Чем не вишня? Только внутри плодов не косточки, а мелкие желтые семена.
Мунтингия круглый год с плодами. Это было бы превосходно для ее хозяев, если бы не летучие мыши. Днем этих рукокрылых не видно. Они живут под стрехами в каждом доме и днем спят. Но ночью начинается аврал. То и дело курсируют летучие мыши из дома в сад и обратно, в саду ведут сбор «вишен», в комнатах и на верандах разбрызгивают желтые семена. Утром квартиру нельзя узнать, все окрашено в желтый цвет. Иной раз у хозяев нервы не выдерживают. Они хватают топор и в ярости вырубают мунтингию. Но это не всегда помогает: мунтингия растет и у соседей, и в диких зарослях, куда предприимчивые рукокрылые заблаговременно натаскали желтых семян и где множество таких же деревьев.
Но школьные учителя в тропиках считают мунтингию для классных работ находкой. Это живое наглядное пособие, потому что:
1. Деревце цветет каждый день без перерыва с того момента, как ему исполнится год. Учитель может в любой день и час выйти во двор и сорвать цветок для урока.
2. Цветок мунтингии наипростейший и в то же время крупный. Школьникам не нужно напрягать зрение и рассматривать его в лупу.
3. Если мунтингии нет рядом со школой, учитель может послать любого ученика в любую сторону, и он тотчас же вернется с нужным цветком.
Но, пожалуй, самое интересное дерево среди липовых слоанея яванская. В 1944 году, когда профессор Е. Корнер еще работал в ботаническом саду в Сингапуре, бродя по дикому лесу, он нашел плоды растения, которые никак не мог опознать. Плоды были красные с крупными черными семенами. Семена висели на длинных канатиках. Корнер показал красный плод директору сада, но и вдвоем определить сразу не удалось. Сначала казалось, что из семейства баобабовых, родич дуриана. Потом решили, что из стеркулиевых, родич какао. Прикинули — и к другим семействам подходит по всем признакам: к сапиндовым, мелиевым, флакуртиевым… А плод принадлежал к липовым!
Это так озадачило ботаников, что мелькнула мысль: а не является ли он предком всей этой группы семейств? Раз в каждом из них есть растения с такими плодами. А если так, то почему красному плоду не быть родоначальником всех цветковых растений? От этой находки, от красного плода слоанеи и пришел впоследствии профессор Е. Корнер к своей «дуриан-теории».
В гордом одиночестве
И вот последнее из мальвоцветных — семейство мальвовых. Оно самое крупное — 1500 видов. Здесь же, пожалуй, и больше растений, в жизни которых еще много спорного и неясного. Даже у самых известных растений. Например, у хлопчатника.
В 1915 году молодой ботаник Л. Декапрелевич решил развести в Грузии длинноволокнистый египетский хлопчатник. Кто-то когда-то завез на Кавказ хлопчатник, но неважный, даже имени его не знали. Но другого не было, выращивали и такой. Дикий хлопчатник на Кавказе не встречался. Получив из Египта семена, Декапрелевич обнаружил в них примесь сорняка — хлопчатника хинди. Родина хинди — Антильские острова, Гаити и Куба. С них он начал путешествовать. Попал сначала в Мексику. Оттуда в Восточную Африку. Из Африки в Египет и Индию. Через двести лет добрался до Кавказа.
Хинди невелик ростом: от метра до трех. Красные стебли. Мелкие желтые цветки. Мелкие сердцевидные листья. Мелкие коробочки. Но семена с длинными волосками.
Когда Декапрелевич сравнил хинди с тем хлопчатником, что рос на полях в Грузии, он понял, это тот же самый хинди. Видимо, кто-то давно завез семена египетского хлопчатника и с ними вместе хинди. В посевах египетский сорт вымерз. Хинди остался. За неимением лучшего сорнячок оставили и стали сеять. Благо давал он такое же длинное волокно.
Справедливости ради нужно отметить, что и египетский хлопчатник тоже переселенец. Родина его вовсе не Египет. Здесь его только акклиматизировали и вывели хорошие сорта. На Ближний Восток он прибыл из Перу. И настоящее имя его — перувианский. В Перу его возделывали. Там он одичал. Но в диком виде никто в Перу перувианского хлопчатника не находил. Откуда же он попал в Перу?
В 1937 году выяснили, что дикого и быть не может. Перувианец — гибрид двух хлопчатников — старосветского и новосветского. Это поразительное открытие сразу же вызвало законные вопросы: кто родители? Где они встретились и скрестились?
Предположили, что родителями могут быть африканский дикий хлопчатник гуза и хлопчатник Раймонда из северного Перу. Гуза — травянистый полукустарник из полупустынь Мозамбика. Раймонд — более высок, до трех метров, с крупными листьями, как у подсолнуха, и длинными, до восьми сантиметров, цветками. В коробочках семена с зеленоватыми волосками.
Встречу гузы и Раймонда оказалось представить себе гораздо сложнее. Может быть, гуза проник в Америку в древние, более теплые времена через Чукотку и Аляску? Но тогда там росли субтропические леса, густые, тенистые и влажные. Как мог пробраться сквозь них житель солнечных пустынь гуза? Вдобавок гуза — травянистое растение, а среди хлопчатников в те далекие годы травянистых не было. Если же предположить, что гуза проник из Южной Африки в Перу через гипотетический сухопутный «мост», связывавший Африку с. Бразилией через Атлантику, то в Бразилии ему должен был встретиться дикий новосветский вид. А в Бразилии диких хлопчатников нет и не было. Все они обитают на тихоокеанских берегах. Проблема осталась неразрешенной.
Но ведь мы и не знаем точно родителей. Только предполагаем. А может быть, они были совсем другие, не гуза и не Раймонд? Диких хлопчатников на свете много, и они разбросаны по всем континентам. Не встречаются только в Европе и в Антарктике, потому что там нет пустынь. Все дикие хлопчатники — дети пустынь. Они многолетние. Приземистые, не выше двух-трех метров. К влаге, однако, не совсем равнодушны. Поэтому обитают чаще в приморских местностях, где иногда ощущается влажное дыхание океана.
Если же вдали от океанов, то выбирают места где повлажнее: в западинках, в ущельях или на камнях, которые ночью конденсируют воду. Один такой хлопчатник, имя ему — необычайный, растет на южной окраине Сахары, там, где на кремнистой почве балансируют между жизнью и смертью редкие колючие травы. Он и сам еле сводит концы с концами, потому что имеет необычные для сухой пустыни широкие лопастные листья и желтые ворончатые цветки.
Верблюды очень хорошо знают этот дикий хлопчатник. Они выискивают его в безбрежном каменном море и с наслаждением жуют пушистые листья. Все остальные травы для них несъедобны. Удивительно, как еще удается сохраняться хлопчатнику в таких условиях. Может быть, выручает то, что растет он редко, отдельными кустиками, как, впрочем, и все его дикие сородичи. До сих пор ни одному ботанику не удалось найти мало-мальски густую заросль.
Описывая степи и пустыни, ни один ботаник не включил ни один вид хлопчатника в списки растений. Точно они и не существуют вообще. А они и в Америке, и в Африке, и в Австралии. Но всегда в гордом одиночестве.
Люди заставили хлопчатник расти густыми зарослями; И послушный воле человека, он выстроился на полях ровными рядами. Но зато стал страдать от болезней. Пришлось защищать его с помощью химии. А когда уже становится невмоготу, отправляются в пустыню и ищут там дикий куст хлопчатника, устойчивый к болезням, чтобы влить свежие соки в культурные сорта. И пока сохранились в пустынях дикие сородичи, за судьбу культурных сортов можно не тревожиться.
Хохерии и плагиантусы
В горах Новой Зеландии среди мрачных вечнозеленых лесов можно часто заметить светло-зеленые купы необычных для этой страны листопадных деревьев хохерий. Обликом они похожи на наши березы. Только в пору цветения, поздним летом, одеваются массой белых цветков. Тогда хохерии становятся похожими на вишни, тем более что высотой они, как вишни, метров пять или семь. И листья, как у вишен, простые, удлиненные. Осенью, когда опадают лепестки, «вишни» снова становятся «березами». Их листва так же желтеет. Иногда краснеет, как у осины.
Хохерии растут в поясе туманов, где воздух насыщен водяными парами. Поэтому их стволики закутаны в мох, а сверху во мху растут разные папоротники. Там, где нет мха, гладкая светлая кора отслаивается длинными лентами, за что их зовут «ленточными деревьями» или тесемочниками.
Тесемочники взбираются в горы так высоко, что составляют верхнюю границу леса. Здесь они надежный заслон против обвалов, потому что первыми принимают на себя удары камней, которые скатываются с горных вершин. А если каменная лавина все же сильней и сшибла первые ряды тесемочников, то они опять поселяются на изуродованной земле. Первыми заселяют вырубки и другие освободившиеся места в лесных чащобах.
Другой тесемочник — плагиантус березовый — растет в предгорьях. Это единственный в растительном мире феномен, трижды в течение жизни меняющий облик. В молодости ветви стволика устремлены почти вертикально вверх. Листья довольно крупные и мягкие. Затем стройное деревце по непонятным причинам неожиданно становится раскидистым кустом с извилистыми, поникающими вниз ветвями. Листья мельчают, теряют единообразную форму, становятся суше и жестче. Наконец в зрелом возрасте куст превращается в березоподобное деревце, а листья вновь делаются крупными и мягкими.
Ботаник Л. Кокэйн, сорок лет проработавший в лесах Новой Зеландии, предположил, что эти изменения тесемочника отражают многотысячную историю дерева, начиная с тех архидавних времен, когда климат был мягким, а гор еще не было. Той древней фазе соответствует форма молодого тесемочника. Кустовидная, мелколистная внешность — память о более позднем периоде, эпохе жарких и сухих пустынь. Облик взрослого дерева — это как бы возврат к современному климату: умеренному и достаточно влажному.
С млечным соком и без
В жарких лесах Центральной Америки, от Венесуэлы до Коста-Рики встречается вечнозеленое деревце бросимиум полезный. Если надрезать ствол, потечет сок с запахом корицы, по вкусу напоминающий молоко. Местные жители выращивают бросимиум в саду. Когда нужно, молоко под рукой.
Один из путешественников, блуждавший по лесам Амазонии, надрезал по ошибке не бросимиум — деревце из семейства тутовых, а ствол другого дерева, из семейства молочайных. Потекла молочного цвета жидкость. Нацедив полную кружку, он выпил ее залпом. Вскоре почувствовал неладное. Затошнило. Началась рвота. «Со страхом и удивлением, — вспоминал он, — я наблюдал, как вместе с жидкостью из меня вылетали резиновые шарики». Это свернулся латекс — сок, содержащий каучук. Несведущему человеку отличить деревья молочайных от других не всегда легко. Особенно от кактусов. Хотя, немного зная те и другие, можно сделать это без труда.
Древовидные молочаи часто напоминают кактусы. Мясистые ветви и стволы. Шипы. Листьев нет. Е. Корнер как-то в шутку заметил, что отличить молочаи от кактусов очень просто. У молочаев есть млечный сок, у кактусов — нет. Кроме того, у молочаев шипы (когда они есть!) расположены попарно. Поэтому стоит только подумать о растительной корове с рогами и молоком, чтобы понять: перед тобой — молочай!
Правда, млечный сок молочаев, как правило, ядовит. В Южной Африке известен только один молочай, млечный сок которого съедобен. Это молочай ужасный: невысокий мясистый кустарник. Скотина так и ходит вокруг, стараясь отщипнуть кусочек. Но надежная защита из крепких, как сталь, длинных и острых шипов не дает им даже понюхать, чем пахнет сочный куст в царстве всеобщей жары и сухости. Вдобавок шипы еще и ядовиты. Только домашняя коза со своей дьявольской изворотливостью способна просунуть морду между шипами и урвать малую толику от его вкусного водянистого тела. Еще так могут делать некоторые птицы.
Местные фермеры, наблюдая за своими козами, быстро смекнули, что молочай ужасный — их надежда и выручка в период засухи, в особенности когда корм на исходе. Единственное препятствие — ядовитые шипы. Это препятствие и было преодолено самым простым способом. Выгоняя скотину на молочайное пастбище, фермеры берут с собой паяльную лампу. Пламенем опаливают шипы. Скот тотчас набрасывается на беззащитные кусты, объедая их до корней, да так основательно, что даже пенька не остается. Удивительно, что после такой жестокой операции молочай способен довольно быстро восстановить съеденную зелень. Может быть, это свойство у него выработалось в ответ на степные пожары?
Хорошо еще, что так поступают с одним молочаем ужасным. Другие пока не трогают. Напротив, в Северной Нигерии, например, канделябровые молочаи остаются часто единственными живыми существами, когда все деревья вокруг уничтожены для домашних надобностей, а трава съедена скотом. Географ Л. Браун, написавший недавно прекрасную книгу об Африке, вероятно, имел в виду подобную картину, когда заявил, что от канделябровых молочаев нет никакого проку ни людям, ни животным. И что даже на топливо они не годятся.
Мне кажется, что Л. Браун слишком категоричен. Если говорить о людях, им от молочаев определенная выгода. Один из самых высоких — молочай камерунский — высаживают вместо изгороди. Все деревни и фермы окружены молочайными заборами. Зеленые четырехгранные ветви камерунского молочая создают непреодолимый барьер. Другой его собрат, молочай поиссона, украшает ландшафт. Можно себе представить, какими унылыми и монотонными были бы холмы Африки без этого растения. Что касается диких животных, то они умеют использовать молочай, даже когда он ядовит. И вообще ядовитых растений они не всегда боятся. В особенности черный носорог. Эти редкие животные с удовольствием и пользой для себя употребляют дурман и не менее ядовитую фитолакку. Что им ядовитые молочаи?
Но Д. Годдард из Кении все же решил проверить, так ли велика любовь носорогов к древовидным молочаям? Пользуясь мирным нравом и близорукостью животных, он сел за руль «лендровера» и стал следовать за носорогами во время кормежки. Иногда взбирался на дерево и наблюдал оттуда. Так просидел 307 часов. Изучил 180 носорогов.
Из всех растений самое любимое блюдо для носорога — пальчатый молочай. Это настоящее дерево. Верхние сучья как жерди. Чем выше, тем вкуснее, тем нежнее. Чтобы добыть верхние сучья, животное упирается лбом в крупный молочай так, чтобы зацепить его ствол между передним и задним рогом. Затем дает «задний ход» и тащит дерево, как трактор. Ствол трещит, ломается. Молочай повержен. Теперь можно содрать кору и съесть сочные листья с млечным соком.
Остается добавить, что пальчатый молочай — абориген Индии. Когда его завезли в Африку, владения черных носорогов намного расширились, теперь этих животных встречают там, где раньше им нечего было пить. И питьевая проблема решена: в млечном соке молочая влаги предостаточно в любое время года.
Благодаря молочайным лесам на юге Мадагаскара сохранились забавные зверьки сифаки, родичи лемуров. Здесь они в относительной безопасности. Молочайные леса занимают самую неуютную, пустынную часть этого острова. Там жарко и сухо.
Кажется на первый взгляд странным, что Мадагаскар, так сильно опустошенный и вырубленный еще в прошлом веке, сохранил молочайные леса почти нетронутыми. Им не то что повезло. Просто молочай не горит. В молочайных лесах не бывает пожаров. Жители не ходят туда собирать топливо. Домашний скот не ест (ядовит!). И кроме заборов, молочай, действительно к счастью для него, никуда не годен. И это спасло уникальнейшие леса, может быть, старейшие в мире.
Из 750 видов молочаев у нас в СССР растет 150. Все они травы. Все ядовитые. Все несъедобные. И, подобно своим африканским древовидным родичам, часто разрастаются на пастбищах и свалках.
Кроме самих молочаев, в семействе молочайных множество других растений, и среди них совсем недавно выдвинувшееся в разряд знаменитых тропическое дерево макаранга. Раньше, когда сохранялись на земле густые девственные леса, макарангу можно было встретить лишь по речным берегам, где она росла невысоким деревцем, как наша ива. Ее называли «кино». Стоило поранить кору или срезать веточку, как начинала сочиться красная камедь, похожая на застывающую кровь.
Теперь макаранга расселилась по вырубкам, густыми чащами окружила деревни и оставшиеся островки леса. Она словно специально приспособлена для нашей техногенной эпохи, когда все больше накапливается пустошей, где почва испорчена, содрана или смыта. Горе тем районам, где нет макаранги. Когда стали искать причину, почему на Мадагаскаре сами собой не восстановились вырубленные леса, оказалось, что там отсутствует макаранга. Только она могла бы молниеносно схватить вырубки и разрастись на них защитным пологом, пока под ее тенью не поднялись бы более долговечные и могучие деревья.
Макаранга растет даже там, где почти не осталось почвы, а только камни. И растет неплохо. Для жителей она служит даровым топливом, которое и сушить не надо. Древесина содержит мало воды. Листья особенно сухи. Если потереть между пальцами только что сорванный лист, он рассыпается в порошок.
Выглядит это дерево довольно забавно. Ростом невелико, зато листья огромные, больше полуметра. Снизу они покрыты слоем воска, издали кажутся сизоватыми. Когда дует ветер, словно голубые волны бегут по кроне. Несмотря на огромные размеры, листья дают очень мало тени: они висят таким образом, что солнечные лучи свободно проходят между ними. Фермеры этим пользуются и сажают под макарангой овощи и фруктовые деревья, которые не выносят убийственной силы тропического солнца. Макаранга и сама дает плоды: мясистые, от множества крошечных железок золотистые, точно опудренные золотой пылью.
Когда макаранга еще молода, не достигла высоты картофельного куста, ее стволики в междоузлиях ненормально распухают, принимая вид колбасок, перевязанных веревочками. Внутри стволиков поселяются муравьи. Прогрызают длинные ходы внутри ветвей. Держат там тлей, как стада слепого скота. Те высасывают из веточек сладкий сок и выделяют сахаристый секрет, который тут же пожирают их хозяева. Дерево, в свою очередь, подкармливает постояльцев. На нижней стороне молодых листьев (чтобы не смыл дождь!) образуются крошечные белые шарики — пищевые тельца. Ими питаются муравьи-квартиранты.
Если неосторожно срезать ветку макаранги, муравьи выскакивают из своих темных убежищ и набрасываются на нарушителя. Иногда объясняют связь муравьев с деревом именно такой защитой. Но это еще окончательно не доказано. По крайней мере, встречаются деревья макаранги вполне здоровые, неповрежденные, в которых нет муравьев.
Есть у макаранги и еще одно защитное приспособление — колючки на стволе. Особенно много колючек на молодых стволиках. И это понятно: с молодого деревца животные охотнее станут сдирать кору, чем со старого. Колючки у макаранги особенные. Пока надо защищаться от врагов, они остаются колючками. Зато чем старше дерево, тем кора толще и опасность обгрызания меньше. Да и дерево становится выше, его может повалить ветер.
И тут с колючками неожиданно происходят странные превращения. Чешский ботаник Я. Еник, работавший в лесах Африки, недавно заметил, что колючки в нижней части ствола трогаются в рост, вытягиваются, потом описывают дугу, устремляются к земле и превращаются в ходульные корни-подпорки. Они поддерживают дерево, чтобы его не повалило ветром.
Манцинелла, гевея и пролеска
На побережьях Вест-Индии, у самой кромки воды, где на песчаный пляж накатываются бесконечные волны, растет деревце. Ветви его вытянуты как по линейке над волнами, словно руки помощи утопающим. Блестящие листья имеют отдаленное сходство с яблоневыми, только покрупнее. А сладко пахнущие зеленовато-желтые «яблочки» своим внешним видом и превосходной сочной мякотью определенно напоминают наши ранетки. Лишь твердая косточка внутри говорит о том, что это вовсе не яблочки, а плоды ядовитого родича молочая — манцинеллы.
Немало жертв связано с манцинеллой. Во время второй мировой войны с корабля, потерпевшего аварию в Мексиканском заливе, спаслось несколько моряков. Выбравшись на берег и изнемогая от голода, они, к великой радости, увидели дерево с желтеющими плодами. Сладкий запах соблазнил моряков. Только благодаря счастливой случайности отравившиеся моряки были обнаружены и доставлены в госпиталь. Подобный же случай произошел в 1885 году, когда 54 германских моряка отравились манцинелловыми яблочками. Пятерых спасти не удалось.
У манцинеллы ядовиты не только плоды. «Даже тень ее смертельна», — говорит старая пословица. В прошлом считалось опасным спать под ядовитой кроной: можно уснуть навеки. И хоть в этом была доля преувеличения, все же и по сию пору манцинелла считается опасной. Там, где она растет, не пасут скот. В 1733 году был издан королевский указ, обязывающий уничтожить все ядовитые деревья вблизи Санкт-Бартелеми на острове Пуэрто-Рико. В южной Флориде предприняли всеобщую выкорчевку опасных растений вокруг поселений.
Уничтожить манцинеллу оказалось непросто. Когда пытались рубить деревья, ядовитый сок брызгал в глаза, вызывал воспаление, жгучую боль. Человек терял работоспособность, а порою слеп. На коже возникали волдыри, которые долго не заживали. Приходилось обжигать кору дерева перед рубкой, чтобы сок свернулся. Но и дым был опасен для глаз.
Впрочем, манцинелла не всегда оказывается столь коварной. Известны случаи, когда люди преспокойно ели сочные «ранетки» и не испытывали неприятных ощущений. Один съел сразу 24 штуки и не заболел. Мед же с зеленоватых цветков и вообще деликатес. И хоть манцинелла еще слабо изучена, все же считается, что дерево ядовито в определенные сезоны года. Может быть, ядовиты только незрелые плоды? Ведь зреют они очень долго, больше года!
Не только манцинеллу боятся рубить лесорубы Вест-Индии. Таков же сок и у хуры. Она очень красива. Ее вечнозеленые стволы толщиной до двух метров увешаны красными звездочками цветков, которые ярко выделяются на фоне крупных, как у подсолнуха, листьев. Самое замечательное у хуры — плоды. Они, как маленькие тыквины, размером с крупное яблоко. Деревянистые. Когда созревают, лопаются с таким шумом, словно выстрелили из пистолета. Крупные, как орехи лещины, семена разлетаются в стороны метров на шестьдесят. На родине хуру называют обезьяньим гонгом. Оглушительный треск лопающихся плодов привлекает обезьян, которые немедленно приступают к сбору урожая семян.
Бразильская гевея, давшая миру каучук, растет в тропических лесах Амазонки. Еще недавно по тропической гилее — дождевому лесу Амазонки — шарили толпы старателей, охваченных каучуковой лихорадкой. За сорок лет, с 1872 года, население Амазонки выросло вчетверо и перевалило за миллион. В глубине лесов был заложен город Фордзония. Неизвестно, чем бы это кончилось, если бы бразильскую гевею не вывезли на остров Яву. Каучук Явы стоил дешевле. Искусственные посадки давали в несколько раз больше каучука, чем дикие дождевые леса. Плантации стали создавать и в других странах.
На родине, в Бразилии, гевея растет примерно в таких же лесах, как и какао. Это не очень высокое дерево, хотя некоторые виды и достигают 40 метров высоты и живут до 200 лет. Листья цельные, кожистые. Новые листья появляются не постепенно, а вдруг, как бы «толчками». То неожиданно появится новая партия листьев, то надолго, на несколько дней, а иной раз и месяцев, дерево замрет и прекратит рост. Никогда не достигает верхнего яруса леса, а всегда растет под защитой более высоких стволов сейбы и бобовых деревьев.
Когда создавали плантации в Малайзии, вырубили могучие леса из высочайших диптерокарпусов с подлеском из диких бананов. Посадили гевею. Оставшись без защиты, гевея погибла, а почву смыло дождем. Только потом сообразили, что нужно закреплять почву, и стали высевать бобовые.
Создавая плантации в Ассаме (Индия), учли, что самые крупные, самые мощные деревья гевеи вырастают на незаболоченных возвышенностях. И выбрали подходящие места для посадки. Но в Амазонии такие деревья давали мало млечного сока. А те, что росли по низинам, где их заливало полыми водами, были приземистыми, метров до 15, зато млечного сока производили гораздо больше. В Ассаме вышло так же, как на Амазонке. Деревца выросли крупными и высокими. Но, когда попытались сделать на стволах надрезы и собрать млечный сок, он стал выделяться отдельными каплями. Товарный каучук из такой малости получить так и не удалось. Плантации гевеи пришлось уничтожить.
Но, пожалуй, больше всего загадок задала ботаникам обычнейшая лесная травка Европы — меркуриалис перистый, или пролеска, которая тоже относится к молочайным. Ростом пролеска чуть выше костяники. Листья собраны пучком на верхушке стебля. Там же и цветки: мелкие желто-зеленые, словно нанизаны на стебелек друг за другом.
Пролеска — травка северная. Если почва достаточно плодородна, то растет в разных лесах и на севере добирается до Финляндии. И вдруг обнаружили, что в Ирландии ее почти нет. Встречается, правда, кое-где крохотными островками. Они годами остаются такими, как были. Расположены они подозрительно близко к иноземным деревьям, посаженным в давние времена. Удивляло, почему не расселяется по лесам эта травка, которой полным-полно не только на Европейском континенте, но и в соседней Англии.
Подозрение пало на распространителей семян. Чаще всего семена растений разносят мыши и муравьи — самые многочисленные обитатели леса. Решили проследить, какую роль они выполняют по отношению к пролеске.
Вначале взялись за мышей. Выяснили: самая обычная полевая мышь одинаково часто встречается и в Англии и в Ирландии. Если бы семена пролески разносила она, то что помешало бы ей расселить эту травку и по Ирландии? Кроме мышей, из грызунов-разносчиков есть еще соня. Очертили границы владений сони. На севере они почти совпали с границами пролески. В Англии соня есть, а в Ирландии ее нет!
Однако нужно еще доказать, едят ли оба подозреваемых животных семена пролески. В Лондонском ботаническом саду предложили семена и соне, и полевой мыши, подмешав к обычной пище. К следующему дню они съели весь корм.
Раз полевая мышь ест, значит, может и распространять семена пролески в Ирландии. Но два обстоятельства мешают этому. Во-первых: там, где по соседству живут оба грызуна, полевая мышь ест траву, а соня — семена. Во-вторых, полевая мышь делает свои запасы под землей, где семена не могут прорасти и дать новые растения. Соня же прячет семена в кучах листьев. Прорасти они могут легко и свободно. Но ест ли в природе соня семена пролески — это вопрос. А если не ест, то и не распространяет.
Пришлось обратиться к муравьям. Заметили: они утаскивают семена пролески на 20–30 метров. Однако какие муравьи могут таскать семена? Все ли? В Англии трудятся на благо леса 30 видов муравьев. В Ирландии вполовину меньше. Из этой половины только три вида таскают семена в свои гнезда. Из этих трех в Ирландии чаще всего встречается черный муравей акантомиопс, а самый обычный лесной труженик — рыжий муравей формика обилен только в Англии. В Ирландии его почти нет. Остается под подозрением один черный акантомиопс. Но он маленький, не больше пяти миллиметров. Под силу ли ему таскать четырехмиллиметровые плоды пролески, которые весят по десять-пятнадцать миллиграммов?
Итак, к чему мы пришли? Могла бы распространять семена пролески в Ирландии соня, но ее там нет. Могли бы муравьи, но нужных распространителей в Ирландии тоже нет. Этим и объясняется, что завезенная сюда пролеска не расселяется по лесам.
РУТОЦВЕТНЫЕ И ГЕРАНЕЦВЕТНЫЕ
Поделиться книгой: