Внутри

– Красиво здесь! Здорово всё-таки, что была возможность перебраться тебе в новую обстановку. Мне кажется, ты здесь снова повеселела и оправилась. – Нинон провела кончиками пухлой старческой руки по бархатно юной коже внучки. – Ты прямо как цветок, несмотря на погоду.

Сара трепетно улыбнулась, после мамы это был её самый близкий человек до появления Ребекки.

– Да, это действительно здорово. Мне здесь очень нравится…

– Что не так, мой цветочек?

– Иногда, сидя здесь, я вспоминаю наш дом. Я вспоминаю маму. Мне так её не хватает…

По бархатной щеке пробежала слеза, но так быстро, что её никто не заметил. Она растворилась в воздухе, оставив лишь горький след.

– Ты помнишь, как папа приходил домой и всегда с цветами? Он ее обожал. Носил на руках при любой возможности, постоянно говорил ей, какая она красивая. Он всегда ценил её труд и был первым фанатом её духов. Всегда с ней. Всегда за неё.

Наступила тишина, такая злая, такая коварная, когда хочется сказать много, но тишина отбирает все слова.

– После её смерти он совсем другой. Мой отец исчез, на его место пришел потерянный человек. Опустошенный. Ты видела его глаза? Они как будто застланы пеленой, вечной, нерушимой. Я не злюсь на него ни капли. Я знаю, что он возненавидел меня из-за моей похожести с мамой, из-за воспоминаний о ней, о постоянном её образе, который никогда не оживет и не протянет ему руку со словами: «Да, милый, это я. Я жива! Это всё был сон!» И он ненавидит меня за это. И я не злюсь на него. Я понимаю…

– Ты говоришь ужасные вещи, мой цветочек! Он не имеет права так с тобой поступать. Ты не Мария. Ты его дочь! И он не может ненавидеть тебя за то, что так случилось, – отпрянув от неё, с помутнением Нинон встала из-за стола и, посмотрев на Сару, переведя взгляд на дерево с погнутыми ветками в противоположном углу, снова посмотрела на Сару и села. – Я не говорила тебе всего и не уверена, что это то, что ты должна услышать. Но твой отец не заслуживает таких слов. Поверь мне, он не тот человек, каким выглядел в твоих глазах.

– О чем ты? Я не понимаю…

Нинон еще раз отвела взгляд и вернув его на Сару, вздохнув так сильно, что кажется воздух превышал объем легких, выдохнув и собравшись с силой, Нинон решила, что это тот самый момент.

– Нет, ты всё-таки должна знать…,

Где-то далеко от Франции сидели бабушка и внучка с тревогой и печалью в глазах, с завядшими сердцами и огромным количеством пережитой боли и мучений. Бабушка положила свою руку поверх еще маленькой неокрепшей руки.

– Пять лет назад в ресторане «Victor» протекали настоящие светские мероприятия. Приезжали публичные люди и платили за вечер не одну сотню тысяч. Их денег хватало, чтобы обеспечивать всю семью, радовать себя подарками и успевать развивать бизнес. В общем, этого хватало для роскошной жизни. Но в какой-то момент всё изменилось… Люди перестали устраивать свои вечеринки в ресторане твоего отца. Газеты больше не пытались урвать подходящий момент для новой сенсации. И про ресторан «Victor», как и про Виктора Блейка забыли. Прибыли больше не хватало даже на выплату долгов. Всего лишь год поменял жизнь нашего ресторана на все 180 градусов. И вот однажды, спустя полтора года твой отец пришел ко мне и начал кое-что требовать, называя это вежливым и «по-хорошему». А требовал он вот что… Видишь ли, никто не знает, что ресторан «Victor» принадлежит мне не три года, а уже двадцать восемь лет. Твой отец никогда не был его владельцем. Ты спросишь почему тогда все так говорили? Потому что, когда твоя мама выходила за него замуж, ей необходимо было выглядеть в глазах остальных слабее по статусу твоего отца, такие были традиции. И я согласилась с семьей Блейков сохранить тайну и объявить владельцем ресторана Виктора, своего нового зятя. После свадьбы он лишь изредка и для виду приходил в «Victor», сам же в свое отсутствие дома чаще находился в пабах и других заведениях для необремененных. Кстати, и название ресторана, вопреки всем заявлениям твоего папаши и впоследствии СМИ, не в его честь, а в честь моего отца. Виктора Дюваль, который прежде являлся владельцем. И вот, спустя время, твой отец проигрывает приличную сумму денег в одном из заведений, после чего приходит попросить денег у меня – мол мой бизнес приносит неприлично хорошие деньги, которых с лихвой хватит на погашения долга. Но я ему сказала про то, какие времена сейчас настали для «Victor», на что он рассердился еще больше и потребовал от меня передачи ресторана в его официальное владение. Он был пьян и нёс много непристойных вещей, ругал меня на чём дух стоит, говорил, что я никчемный владелец, что погубила прибыльный бизнес. Выслушав это всё, я твердо обозначила свою позицию. Никогда бы не отдала ему свой бизнес, я дорожила им в память о своем отце, а твой, непристойный игрок, никогда бы не добился моего позволения стать владельцем. Это было бы настоящей смертью для ресторана!

Но тут-то он и показал всю свою скользкую натуру… У него был компромат на меня. Квитанция об огромной задолженности ресторана, где числилось моё имя… Он сказал, что дает мне три дня на размышления. Если через три дня я бы не согласилась с его условиями, он бы отнес эту бумагу в суд, где долго разбираться не станут. Затем хлопнул дверью и ушел. Я помню этот отчетливый взгляд, пугающий меня и доводящий до дрожи до сих пор. Я сразу позвонила адвокату, мы встретились, но он сказал, что единственный путь – погасить долг. Это были непомерные деньги для меня – ресторан не приносил прибыли слишком долго, мы были в убытке. На следующий день был праздник – День рождения твоей матери. Мы решили собраться и отпраздновать не так уж роскошно, но всё-таки в нашем ресторане, где отродясь праздновались любые семейные торжества. Пока все сидели за столом, я отвечала твоему отцу на его холодный взгляд, напоминающий мне о времени. Я поняла, что выхода у меня нет и выйдя из-за стола, как бы в туалет, решила зайти в кабинет и позвонить адвокату. Я уведомила его о том, что мне придется переписать ресторан на Виктора. Тот лишь вздохнул и сказал, что это непростое, но единственно верное решение. Я помню, как подумала тогда, что ненавижу и Виктора, и адвоката, за то, что они ничего не могли понять. Адвокат лишь говорил «понимаю», «мне жаль», на самом деле ему было глубоко плевать! И именно в ту секунду моя ненависть породила ещё большую злость. Так происходит всегда. Стоит тебе поддаться ненависти, как она толкает тебя в пропасть. Ты будешь жалеть о том, что сделаешь, оправдываясь, что это всё злость руководила тобой, но для других это навсегда останется лишь оправданием. Ничтожным и жалким оправданием твоим действиям. Запомни, Сара, действовать можно только подавив свою ненависть…

– Что ты сделала? – шёпотом спросила Сара, надеясь, что та скажет, что это всё.

Это было лишь поучение, она вернулась за стол и всё было хорошо. Но так не бывает. В ней была ненависть. Она всё испортила.

– Я пошла по коридору и наткнулась на грузчика, разгружавшего продукты для кухни. Его звали Вильям, а мы звали его Вилли. Я велела ему войти в мой кабинет, пока я вернусь за стол. Заглянуть в третий ящик с левой стороны стола и найти там шкатулку, на которой был замок. Я сказала ему код. Виктор не знал, что я видела. Я боялась лишь, что есть копии. Я велела ему избавиться от бумаги навсегда, чтобы ее никто не увидел. Но я сказала ему ужасную вещь – «Избавься любым способом!». Это и была ненависть. После разговора прошлого дня с адвокатом я позвонила своей знакомой, которая была должна мне хорошую сумму денег, пользуясь моей дружбой к ней. Я позвонила ей и попросила вернуть долг. Она богатая женщина и легко согласилась. Однако деньги она могла перевести не раньше, чем через три дня. Это было на день больше, чем мне дал на раздумья Виктор. Я поняла, что должна как-то задержать Виктора, как-то помешать ему сделать задуманное в срок. И я решила избавиться от бумаги. Ненавистной мной бумаги. Но я не думала, Господь тому свидетель, не думала, что наш Вилли, скромный и сговорчивый Вилли решит сделать то, что он натворил. Я ожидала, что он разорвет её, выбросит или заберет с собой и спрячет в своем грузовике, увезя потом подальше в другую страну. Я думала всё, что угодно, но… Он решил сжечь бумагу. Он не придумал ничего лучше, чем сжечь её…

– Бабушка… Тот пожар… Ты же не хочешь сказать, что…?

– Да, милая. Тот пожар был не случайностью… Вилли решил, что будет лучше сжечь квитанцию вне кабинета, чтобы случайно не оставить следов. Он поджег бумагу, дождался пока сгорит весь текст и бросил оставшийся белый уголок от бумаги в урну, заранее задув огонь. Урна находилась рядом с туалетом, она была по пути к выходу, поэтому он так и сделал. Вилли ушел, но оказывается, что бумагу он до конца не задул… В ту урну обычно скидывали всю ненужную бумагу, чтобы потом её сортировать и сдать на макулатуру. Наша уборщица опустошала её и скидывала всё, что там было в огромную кучу макулатуры за дверью женского туалета. Там были полки, на которых всё и лежало. Так она и поступила в тот раз. Но там был горящий кусочек бумаги, который она конечно же не заметила, потому что слишком торопилась уйти с работы. Спустя время вся бумага загорелась. И как раз в этот момент Мария позвала тебя в дамскую комнату, чтобы поправить твой бантик на юбке… Пожарные нашли её и тебя в той комнате без сознания…

– Да, я помню… Мама пошла посмотреть, что там такое… А мне стало любопытно. Когда мы вошли, пылающая балка у двери оторвалась под давлением огня и преградила нам путь обратно. Я упала первая, а когда открыла глаза, последнее что видела, как мама стоит передо мной на коленях. У нее было грязное лицо, она кашляла.

– Мы услышали крики и побежали в туалет… Но было поздно… Виктор подхватил Марию на руки, я сразу позвонила в скорую… Но она не очнулась.

– Но почему? Почему ты не говорила мне раньше? Почему?! – Сара рыдала. Всё её лицо покрылось слезами при воспоминании того ужаса. Она вспомнила всё. С того самого развязавшегося банта, с нежного маминого «Настоящей леди не позволено ходить с развязанным бантом на юбке», до хруста деревянной балки, до хриплого последнего кашля. Она вспомнила всё.

Англия. Маленькая девочка с заплаканными красными глазами бежит по улицам. Несчастное создание.

Англия. Пожилая женщина, бедная женщина, потерявшая дочь, открыла свою душу. Старушка, чья слеза текла впервые за много лет. Старушка, чья боль открылась и вышла из закупоренной дверцы души. Вышла наружу.

Англия. Женщина, готовившая обед и напевающая мелодии, услышала крики снаружи и поспешила на улицу. Женщина, у которой не было своих детей, но был ребёнок, которому она стала как мать. Ребёнок, который выбежал на улицу, яростно открыв дверь.

Девочка, старушка, женщина. Все они бежали из Парижа. Все они оставили там своё прошлое. Но их прошлое вернулось за ними. Оно не отпустило их.

9.

Англия. Где-то по улице Бэйвик-Хилл шёл мальчик. Он выглядел очень растерянно, взволновано. Его волосы струились на ветру, переливаясь соломенным оттенком. Он ходил и выискивал глазами табличку. «Двадцать пять» – вертелось у него в голове.

Дорога под ногами казалась очень узкой, стесненной. Казалось, что все камни попадают под его кроссовки. «Девятнадцать, двадцать один…». Он завернул за угол, где были последние пять домов на Бэйвик-Хилл.

Двадцать пять. Мальчик встал. С высоты вселенной его было не видно. С его высоты он казался необъятным. Дом стоял самый последний в ряду. Он был огорожен зеленым заборчиком, чуть скосившимся в правом углу. Сам дом напоминал приличную богатую усадьбу. Том выдохнул. Посмотрел ещё раз на табличку, еще раз вздохнул и выдохнул, поднял руку и постучал.

Послышались шаги, всего несколько, но Том успел еще четыре раза сделать вдох и выдох.

– Здравствуйте…– Калитку открыла молодая женщина, лет двадцати пяти в уютном свитере и обтягивающих черных брюках. На голове у нее был высокий хвост струящихся по плечам волос. – Мы знакомы?

– Здравствуйте, меня зовут Том. – слегка заикавшись, но тем не менее более мужественно проговорил мальчик, незаметно поглядывая вглубь участка за отворившейся калиткой, пытаясь уловить взглядом то, что он искал. – Подскажите, это Бэйвик-Хилл, 25, правильно?

Взгляд мальчика скользил по табличке этого дома уже не один десяток раз и это был скорее риторический вопрос.

– Ну да, он самый. Могу чем-то помочь?

– Я могу увидеть Сару, проживающую здесь?

– Кого, простите? – изумленно проговорила девушка, поджимая озябшие от студёной погоды ноги.

– Девочка Сара, такая с рыжими волосами. Мне сказали, она здесь живет.

– Кто сказал? Тут нет никого, кроме меня и моего мужа, который сейчас на работе. Это он вам сказал?

– Нет-нет… А вы не знаете женщину по имени Нинон?

– Понятия не имею, про кого вы говорите. Имя не английское. Она, кажется, не местная?

– Да… Она приезжая… Из Парижа…

Наступила неловка пауза, Девушка явно ждала момента, чтобы уйти обратно в дом, но ей казалось некрасивым закрыть дверь сейчас, на такой незавершенной ноте разговора.

– То есть, вы не знаете их? – с надеждой переспросил мальчик. Непонятно, на что надеясь.

– Нет, мне очень жаль. Не знаю.

– Простите… Да… Тогда, до свидания… Спасибо…

– Ничего, до свидания, – калитка хлопнула.

Перед носом мальчика снова появилась зеленая перегородка. «Нет, мне очень жаль. Не знаю»-вертелось теперь в голове. Как не знает? Но это же Бэйвик-Хилл … Двадцать пять…

На секунду мальчику показалось, что он видел Нинон во сне. Он просто хотел, чтобы это было правдой, он верил в это. Он ещё раз, последний, посмотрел на табличку «Бэйвик-Хилл, 25», утвердился, что правдой является то, что он сейчас слышал и медленно зашагал обратно…

Он просто не знал, что Нинон не сон. Она просто сказала ему: «Бэйвик-Хилл, 25» вместо «Батвик-Хилл, 25» и все… Она нечаянно. Устала после перелёта.

10.

Сара вернулась вечером. Подавленная, прозрачная. Она будто исчезла вместе со своей последней надеждой. Надеждой на что-то хорошее. Вокруг нее был студёный воздух, но ей было душно. Весь мир будто давил на нее. Он высасывал из неё последнее.

На кухне сидела Ребекка. С момента, когда она услышала крики, прошло два часа. С момента, когда Нинон сказала, что лучше ей уехать, не объяснив причины, прошёл час. С момента последней дрожи руки не прошло и минуты.

– Где ты была?! Что вообще произошло?! – Ребекка вскочила, яростно глянув на девочку.