Новый день

– Они… их уже казнили, да? – очень тихо, напряжённо спросила она, похолодев.

Заир молча, нехотя на неё посмотрел. Она опустила голову и сжала её руками.

«Бесчеловечно… – в каком-то тумане подумала она. – Так быстро и… навсегда. И все годы, что жили они, и все мысли, что когда-то думали… Всё теперь не имеет смысла…».

Она вдруг почувствовала, что металл маски стал ещё холоднее. Быстро стерев нежданные слёзы, она поднялась.

– Ты не должна винить себя… – произнёс Пьер, и она резко перебила:

– Я и не виню.

Но это была ложь.

– На днях отпустят остальных, – добавил Заир, – и вам всем нужно будет сразу уехать. А ты не должна была сюда и приезжать!

– Не должна… – повторила она. – Да, я понимаю. Понимаю, не беспокойтесь… Я знаю, что их уже не вернуть…

Её голос был до странности спокоен. Хрустально спокоен и слишком чист. Как хрустальный кувшин, готовый разбиться от слишком высокого звука, если тот внезапно прозвучит…

Конечно, при соответствующей внешности и поведению его ноты можно было принять за слишком юный голос молодого человека. Но уже не сейчас, когда к нему обращались, как к женщине. Теперь всё вставало на свои места, и султан, находящийся в это время в коридоре за дверью вместе с Халибом, услышал то, что так хотел рассказать ему визирь, который и привёл его к покоям Заира.

Всё же Юсуф бесстрастно взглянул на Халиба, показывая, что ему не важен этот секрет, и уже готов был развернуться и уйти, как вдруг тот, резко распахнув дверь, вошёл в комнату.

– Что случилось? – спросил Заир, не ожидая, что вновь так скоро его увидит.

– Всё в порядке, друг мой! Узнал, что у тебя в покоях освобождённые милостивым владыкой чужеземцы… Вот, решил лично сообщить им новость: наверняка, по доброте своей ты ещё не рассказал им о том, что некоторых их спутников уже казнили!

Говоря это, он медленно приближался к Доминик. Не обращая на него внимания, она стояла у окна – перед ним можно было не скрывать отчаянных глаз. И она не могла ожидать, что, подойдя, он вдруг сорвёт с её головы шлем-маску!

Она обернулась. Тёмные волосы, обрезанные до плеч, небрежно рассыпались; на лице её, удручённом и отчаявшемся, были мокрые полосы невысохших слёз. Увидев их, Халиб ласково улыбнулся, но она уже смотрела не на него, а в сторону двери – та была открыта, и за ней стоял повелитель, непередаваемым взором глядя прямо на неё…

Резко оттолкнув Халиба, Пьер встал перед Доминик, закрывая от чужих глаз. Заир оглянулся на султана: тот посмотрел на верного друга странно – как хозяин, от которого слуга утаил жемчужину, способную украсить его казну.

Халиб, бросив враждебный взор на Пьера, вышел неторопливо, будто смакуя момент. Дверь за ним медленно закрылась, и в комнате повисла пауза, но ненадолго – как только в коридоре затихли быстрые, лёгкие шаги султана и тяжёлые – визиря, Заир кинулся к ошеломлённой Доминик:

– Немедленно уходите!

Пьер с Доминик бросились собирать свои вещи, разложенные на столе. Их было мало, главное было – забрать оружие, и они спешно пристегнули ножны обратно к поясам. Уже через пару минут, собираясь сопроводить их до конюшни и убедиться, что они уехали, Заир отворил дверь в коридор. И тут же опешил – здесь стояло несколько мамлюков из охраны султана.

– Эти люди – со мной! – не растерявшись, приказал он их пропустить, но это не помогло:

– Мудрейший, по приказу владыки они не могут покинуть ваших покоев! – стражник даже поёжился, увидев чёрный взгляд визиря.

– А я?

– Ваша милость может делать всё, что хочет, но они должны остаться внутри, – он мельком глянул на показавшихся из-за спины Заира чужеземцев, заинтригованный тем, что же ещё те натворили.

– Возвращайтесь в комнату! – обернулся к ним Заир. – Я скоро вернусь.

Кинув напоследок опытный взгляд на вооружённых стражей и поняв, что через них живыми не пройти, Пьер закрыл дверь, а визирь поспешил к владыке. Он знал одно – или он сумеет уговорить отпустить чужаков в их земли, или же – нет. Что было бы после этого «нет», он сейчас думать не хотел…

Султан в своих покоях был один. Увидев Заира, он нисколько не удивился, очевидно, ожидая его прихода.

– Ты солгал мне? – спросил он, глядя так пристально, будто разрезая на части, чтобы рассмотреть, где внутри истина. – Ты сказал, юнец спас тебе жизнь.

– И это правда, повелитель, всё до единого слова! Не было лжи – ни в словах, ни в поступках. Да, это не юноша… Но неужели это перекрывает все дела и помыслы? Ты обещал отпустить…

– Юношу.

Заир похолодел.

– Разве она не имеет права на свой путь?

Юсуф, задумавшись, не ответил. Мог ли он объяснить, что почувствовал, увидев Доминик?.. И так сквозь прорези маски горящие смелостью глаза молодого человека привлекли слишком много его внимания, заставляя удивляться скрытому внутри отчаянному бесстрашию. Теперь же – видеть в памяти это лицо, такое грустное и нежное; помнить этот звонкий голос и представлять, как она могла бы смеяться и улыбаться… Нет, он не мог её отпустить!

Он резко встал, и Заир вдруг ощутил, как на него навалилась такая тяжесть, которой не было, даже когда он узнал о поспешной казни тамплиеров. Он понял одно: Юсуф не собирается продолжать разговор. Не о чем… Всё уже решено.

– Повелитель! Прошу, ещё пару слов!

Тот пронзительно посмотрел на слугу, осмелившегося ему перечить.

– Она не выдержит плена. Она зачахнет, и ты никогда не увидишь её улыбку… Владыка, разве тебе нужны её слёзы?

Его голос был очень напряжён, он не знал, как объяснить то, что сознавал сам. Но Юсуф как будто сразу понял, что он имеет в виду.

– Она так много путешествует, живёт наравне с воинами… Ей нужна свобода, – тихо добавил Заир, видя на лице господина проблеск понимания.

Тот снова задумчиво присел.

– А разве через месяц-другой она не привыкнет к своему новому положению, не станет послушна?

– Ты видел: она была готова расстаться с жизнью, чтобы спасти других, – осторожно напомнил визирь. – А что будет, если лишить свободы её саму?..

Владыка постучал пальцем по подлокотнику.

– Ступай пока! Я подумаю, как с этим быть… – махнул он рукой, и Заир медленно вышел, оглядываясь на задумавшегося господина.

«Свобода… – усмехнулся тот. – К чему она, когда бедствуешь, передвигаясь по чужим землям и терпя лишения; к чему она, если её можно продать за покой и богатство? Свобода нужна мужчинам, не женщинам. Что они будут делать, если станут свободны? Жизнь станет для них скучна и бессмысленна! Да, Заир прав: это странная женщина, если она так печётся о своей свободе. Но понимает ли она, что за такой свободой стоит пустота?..».

Когда визирь вернулся в свои покои, Доминик всё также стояла у окна, от которого как будто и не отходила всё это время. Она не оглянулась на шум открывшейся двери, и он сам осторожно подошёл к ней.

Полумаска, как всегда, скрывала её лицо; а глаза спрятать было невозможно… Она посмотрела на него молча и даже грустно улыбнулась, но Заир прочёл в этом взгляде такую чёрную тоску, что ужаснулся.

– Меня ждёт казнь? – спросила она, снова уткнувшись в окно, будто её не интересовал ответ.

– Нет, ни за что! Владыка не хочет отпускать тебя… – прошептал визирь, но она, казалось, не слышала – проглотив сухой комок в горле, она глухо повторила:

– Меня ждёт казнь

Он понял. Он ещё немного постоял рядом, чтобы попробовать спросить:

– Разве ты не можешь…

Но она тихо перебила:

– Смирение – это не моя жизнь.

Он говорил что-то ещё, но её взгляд, проходя сквозь окно, отрешенно упирался в глубокое небо. И Заир сдался, видя, что слова его не могут ничего изменить – ни в душе султана, ни в сердце Доминик.

А она ощущала глубокую, тягостную пустоту сейчас. Конечно, теперь, в конце этого странствия, этого пути, который она сама выбрала, было невероятно досадным проиграть в неравной борьбе с другими людьми! – она хотела отправиться в дорогу, а её задерживали… Но гораздо большим страхом был не этот проигрыш, не понимание, что кто-то другой может быть сильнее, может считать своё собственное решение по твоей судьбе главнее, а иное – потерять свободу. Свобода так сладка! – даже несколько дней, проведённых с нею, напрочь меняют сердца, не позволяя им более смиряться. А рабство, плен для того, кто не может смириться, – это жгучее пламя, медленно сжирающее душу…

Дверь снова хлопнула: в комнату вошёл Юсуф. В глазах его мелькнули молнии, когда он увидел, что Пьер, резко поднявшись и встав рядом, снова загородил собой Доминик. Она обернулась и, заметив султана, помрачнела.

– Вы обещали нас отпустить. Или это не так? – отвернувшись, сухо спросила она, не желая на него смотреть, и он ощутил, что душа его горит. На миг нахмурившись с досады, что действительно обещал отпустить юнца и его слугу, он тут же взял себя в руки.

– Конечно, обещание нерушимо! Но я хочу вам кое-что предложить: в темнице томятся ваши спутники – я готов отпустить и их, если вы согласитесь некоторое время пожить в моём дворце.

– Я много слышала о великодушии и мудрости султана и убеждена в том, что ни в чём не повинные люди и так будут освобождены! – ответила она, помня, что сказал Заир: владыка не собирался казнить её спутников, а значит, ему придётся отпустить их независимо от её ответа – просто потому что справедливые люди по-другому поступить не могут.

– Вы правы, – пристально глядя на неё, усмехнулся султан её уверенности, – невиновные будут отпущены… Но ведь есть и другой – тот, кто напал на меня. Кстати, он ранен и скоро сгниёт в темнице от своих ран; а, может, я всё-таки отправлю к нему лекаря – но лишь, чтобы он в сознании видел тот час, когда его поведут на плаху! – жёстко сказал он и, заметив, что Доминик побледнела, чуть мягче добавил. – Всё же я смогу забыть о его проступке и прислать ему лекаря, и даже отпустить на свободу, когда раны затянутся, – но только если вы этого захотите. Взамен же я прошу лишь одного: немного поживите в этом дворце, радуя нас своим присутствием. Мне кажется, это не такая дорогая цена за жизнь, чтобы от неё отказываться?

Она помолчала, обдумывая.

– Не смей! – услышала она на ухо шёпот Пьера. – Ты не должна

«Не должна… Не должна… – как в тумане, понеслись в её голове мысли. – Я никому ничего не должна… Я уже говорила так, очень давно, в прошлом, говорила!.. У меня был выбор, и я его сделала, и где я сейчас?.. Могла ли я поступить иначе тогда? И могу ли поступить иначе теперь…».

– Сколько времени мне нужно пробыть здесь, чтобы оплатить вашу щедрость? – хмуро спросила она.

– Сколько сами решите, но, конечно, не меньше, чем потребуется для выздоровления вашего спутника.

– И я могу жить тут так, как привыкла сама? – недоверчиво уточнила она, но он не ответил, сдержанно глядя на неё, не споря и не выдавая истинных чувств.

Он был уверен: главное – это убедить её остаться. «Когда она поживёт здесь, в уюте и спокойствии, она расслабится», – подумал он. «Это ведь странствия и близость к опасностям сделали её сильной и осторожной. Она отдохнёт и снова вспомнит свою женскую сущность, и сама захочет остаться тут, в роскоши и комфорте. Нужно лишь время… А если позже она и решит всерьёз покинуть дворец, то тогда и узнает, что это невозможно. Ей останется только смириться, но это будет легко – она ведь уже привыкнет жить здесь», – мысленно отметил он, бесстрастно глядя на неё.

Доминик оглянулась, будто в поисках помощи или знака, указавшего бы, как поступить. Но во взгляде Пьера она прочла категоричный отказ, а в глазах Заира прочесть совет или подсказку было невозможно…

Ещё раз она подумала о том, как хорошо было бы прямо сейчас же отправиться в путь и, проехав крепостные ворота, навсегда забыть об этих тяжёлых днях!.. Но тут же ощутила, что на душе её вечно висела бы тень казнённого Гильберта. Да, она не знала его, как человека, никогда не беседовала с ним по душам, не считала другом… Но он был человеком – живым. И, если бы она отказалась, он навсегда исчез бы из этого мира. «Могу ли я это позволить? Могу ли я позволить это самой себе?», – снова подумала она и, наконец, решилась.

– У меня нет другого выхода, – тихо произнесла она, и Пьер мысленно выругался. – Я останусь здесь… ненадолго – пока Гильберт не поправится… Вы ведь направите к нему лекаря?

Она вопрошающе взглянула на Юсуфа, и тот довольно про себя отметил, что в её глазах не было неприязни к нему. Тонко улыбнувшись, он кивнул в ответ и направился к выходу, по пути махнув рукой Заиру. Тот пошёл следом, сам не понимая, рад ли тому, что всё так произошло… – он был верным слугой и другом султана, но он был другом и для Доминик… Он бы желал, чтобы они оба были счастливы! А было ли это возможно, он не знал.

Глава 5

Когда в комнаты Заира аль-Хикмета пришли слуги, чтобы отвести Доминик в её покои, она всё ещё нервничала, беспокоясь, что за словами султана скрывалось нечто иное, не то, что она на самом деле слышала. И всё же, как оказалось, опасаться было нечего: ей выделили с десяток комнат, обставленных так изысканно, что она ощутила себя в райском месте, и на гарем это похоже не было, как не было тут и никаких наложниц. Впрочем, шуму было достаточно и без них – как только она вошла, её сразу обступили служанки. Их было много, они без умолку щебетали и, казалось, только и мечтали ей угодить. Причём, говорили они лишь на арабском, и Доминик, до сих пор скрывающая, что знает язык, не могла объяснить им, что они уже слишком навязчивы…

Жестом указав, чтобы они не мешались под ногами, она прошлась, внимательно осматривая каждый угол, по всем комнатам вместе с Пьером. Сколько времени она собиралась здесь пробыть, она и сама не знала, и надеялась лишь, что вскоре Гильберт, набравшись сил, сумеет сесть на коня, и они снова отправятся в дорогу. Теперь, когда остальных их спутников выпустили из темницы и, вернув пожитки и коней, слишком спешно, несмотря на уходящий дневной свет, проводили из дворца до самых ворот Уршалим ал-Кудс, им троим нужно было держаться вместе. Потому, когда слуги явились за ней в комнаты Заира, она захватила с собой и Пьера, и они неторопливо прошли по дворцовым коридорам, стремясь запомнить путь к её покоям, а после тщательно изучили и их. Осмотрев всё, Доминик проводила Пьера и осталась в обществе служанок.

Вернувшись в одну из комнат, она замерла у резного окна – внизу посреди зелёных аллей раскинулся цветущий сад, и на миг она им залюбовалась.

«Святой Мир давно занял место в моём сердце, хоть и не ждала, что когда-нибудь ещё сюда вернусь… – задумалась она. – И эта красота мне снилась, и этот воздух песчаный – тоже…». Она глубоко вздохнула, ощутив грусть: перед глазами её в прозрачном пространстве чистого неба медленно проявлялись воспоминания – из далёкого прошлого, того самого, страшного… Когда она стала одинока и так бессмысленно печальна в этом мире.

Это случилось недалеко от этих мест: она оказалась в пустыне – там, где нет людей, где никто не может помочь, если окажешься один… И это так сложно – оказаться в беде одному, без надежды спастись самому, но с отчаянным знанием – что где-то недалеко есть так много людей и каждый из них мог бы чем-то помочь!..

Тогда она открыла глаза – и увидела песок: жёлтый, рассыпающийся в ладонях, движущийся под ногами; норовящий утопить в себе. Горячий, как бред воспалённого сознания, которое не хотело верить, что то, что оно сейчас видит, – это реальность! Новая реальность её бытия.

Когда порывы ветра, кружащие вокруг неё миллионы песчинок в бесконечном танце, резко стихли, она увидела невдалеке человека – он смотрел на неё, не двигаясь с места, и поначалу она решила, что это мираж. Но он подошёл ближе и спросил, откуда она. И, узнав, не назвал безумной, потому что сам видел, как внезапно она появилась в пустом пространстве. Это он поддержал её, помог обрести себя в этом мире и дал всё, чтобы она смогла жить и искать свой путь. «Искать и жить, даже в этом, чужом для меня мире… – подумала она с тоской. – Он подарил мне смелость и надежду и помог понять, что только вера никогда не предаёт нас. Если только мы сами не предаём её…».

Теперь же Онфруа – единственного друга, знавшего о ней всю правду на этой земле, – больше не было. А то время, которое она провела здесь, рядом с ним, с его мудростью, осталось для неё самым счастливым и светлым в этом мире, и нигде не было ничего, способного так же ярко напомнить о нём, как её собственные воспоминания…

Рядом раздался шум, и мысли её, словно испугавшись быть замеченными со стороны, резко метнулись в настоящее. Доминик обернулась: за спиной её опять стояли служанки. В руках у одних были подносы с угощениями, у других – драгоценности. Сдержав разочарованный вздох, – девушки подходили уже не в первый раз, будто специально пытаясь отвлечь её от раздумий, – она отмахнулась от них и отправилась в спальню.

Сдвинув стоящие на столе зеркало, пару шкатулок и гребни, она бережно разложила свои вещи: меч, небольшой мешочек с деньгами, кинжал, шлем, слитый с полумаской; сняла и положила рядом плащ и кольчужную рубашку. Остальное было в походных сумках, прикрученных к седлу – сейчас те должны были лежать в стойле рядом с расседланным Аженти, к которому Доминик то и дело мысленно возвращалась, надеясь, что и ему приготовили достойные условия для проживания.

Устало она прилегла на кровать. Через пару минут немыслимого покоя поняв, что очень быстро засыпает, неимоверным усилием она заставила себя подняться и забрать со стола кинжал – его она спрятала под подушку и только потом позволила себе положить на неё голову, и моментально уснула.

Проснувшись на следующий день, она с удовольствием отметила, что прекрасно отдохнула! Ещё немного она понежилась в кровати, а после неторопливо поднялась. Первой мыслью её было снова пройтись по комнатам, чтобы вдоволь насмотреться на окружающую красоту и насладиться видами из окон, но взгляд её упал на стол, и благодушное настроение резко изменилось – на столе лежал мешочек с монетами, но других оставленных там вчера вещей не оказалось.

Поспешно сунув руку под подушку, она поняла, что кинжал на месте, и сразу пристегнула его к поясу, радуясь, что из-за усталости накануне не надела приготовленную для неё ночную сорочку. Иначе, судя по всему, её лишили бы и этого, столь удобного, походного костюма мужского покроя, удачно скрывающего женскую фигуру!

Обыскав спальню и убедившись, что меча и кольчужной рубашки здесь на самом деле нет, она прошлась по остальным комнатам. Везде было красиво, стояли удобные диванчики с подушками из золотой нити и столики с искусно вырезанным орнаментом по краям; в воздухе висело благоухание, доводящее до безумия… Суетились служанки, уставляя подносы со сладостями, быстро передвигаясь из комнаты в комнату и поправляя занавески, окуривая покои немного душным ароматом, будто дыхания цветов было мало… А вот меча и остальных её вещей нигде видно не было. Поняв, что сама ничего не найдёт, Доминик попыталась выяснить что-нибудь у одной из служанок, но безрезультатно – эта говорила только на арабском и вопросов не понимала. Она дёрнула вторую, и третью, но всё было без толку!

В конце концов, под руку ей попалась и главная – Бухзатан. Та достаточно знала чужой язык, чтобы сообщить:

– Вещей нет, госпожа! Их унесли.

Говорила она это весьма почтительно и, Доминик, открывшая было рот, чтобы возмутиться, проглотила негодование.

– Куда же? – уточнила она, надеясь на миролюбивое разрешение вопроса, но та просто развела руками. – А почему?

– А зачем они вам? – вместо ответа спросила Бухзатан, глядя так удивлённо, будто не видела ни единой причины, отчего госпоже нужно было бы знать, где её старые вещи, и Доминик снова осеклась – взгляд служанки был так простодушен, наивен и чист…

– А кто знает, где они?

– Моя госпожа, мы собрали вещи, чтобы они вам не мешали, и отдали их слугам.

– Утром? Недавно?

– Ночью ещё, сразу, как вы уснули.

– А каким слугам? Где они сейчас? – уточнила она, уже теряя терпение.

Служанка молчала, простодушно глядя в ответ, будто не понимая вопроса.

– Спрашиваю, слуги чьи были? Визиря, султана? – повторила она, и та закивала:

– Визиря, султана…