Помоги проекту - поделись книгой:
– А ты почему не занимался? – услышал я знакомый голос.
Повернулся и, пожав протянутую для рукопожатия руку, сказал:
– Доброе утро, полковник «Кра».
– Кра?! – удивлённо фыркнул тот. – Что ещё за «кра»? Это ты так мою фамилию сократил?
– Ну да. Мы ж на спецоперации. Кравцов – звучит слишком длинно, – пояснил старшему товарищу пионер.
– А «Кра», звучит слишком глупо! Так что не надо мои ФИО сокращать, – ответил тот.
– Как хотите. Я-то думал, что именно такой позывной был у Вас там, – кивнул в сторону океана.
– Где это там?
– Ну не знаю, где Вы были в своей карьере… В Анголе там, или в Южной Америке. Ну или ещё где… В Африке, например… Я ж не знаю, где Вы конкретно воевали в качестве наёмника… э-э… гм… – не подумав, брякнул я и попытался исправиться. – Я имею в виду, где Вы иногда, немного, гм, выполняли свой интернациональный долг. Вот…
– Васин, я тебе уже не раз говорил, что тебе, для твоей же пользы, лучше было бы родиться вовсе без языка. Ну, коль он у тебя с рождения всё же есть, и он ещё не отсох, то, наверное, его следовало бы у тебя ампутировать для большего спокойствия окружающих или хотя бы рот зашить! – недовольно пробурчал Кравцов.
– Да я, собственно, не это имел в виду… – стал пояснять Васин.
– Я заметил, что ты вообще последнее время, когда говоришь, не понятно, что имеешь в виду. Так что при к действию сказанное в мудрой пословице.
– Какой?
– Молчание – золото.
– Да ладно Вам, – махнул я рукой, решив не обращать внимание на брюзгу, и перевёл разговор на другую интересующую меня тему. – Вы лучше вот что скажите: вот мы уже несколько дней идём по Атлантике, а что-то крейсеров я наших совсем не вижу. Один плетётся в кильватере и всё.
– Что за крейсера? – явно не понял полковник.
– Как это «что за крейсера»? – в свою очередь не понял я. – Обычные крейсера – ракетные там, к примеру… с артиллерией… ну, или какие там они ещё бывают…
– Зачем нам крейсера? Мы идём себе и идём потихоньку.
– Но одного крейсера охранения явно мало! – показал я на дымы за кормой. – Вокруг потенциальный противник. Что будет, если он на нас нападёт?
– Да зачем ему на нас нападать-то? Мы обычный пароход… – словно ножом по сердцу провёл бессердечный киборг.
– Не говорите так!! – не медленно перебил его я, схватившись за грудь.
– Как так? Про пароход?
– Да, не называйте наше сверхсовременное судно так! Говорите, что мы плывём на лайнере! Так солидней, – сморщился я, ибо этот солдафон своими грязными кирзовыми сапогами стал ломать мной построенный воздушный замок.
– Ну ладно, – пожал плечами тот, – пусть будет старый пароходный лайнер.
– А!! – простонал пионер, стараясь унять боль в сердце.
– А что же касается вон тех дымов, что в пяти-семи милях от нас, так это не крейсер, – продолжил пляски на костях бездушный «Кра». – Это морская баржа «Ласточка», – сердце вытащили из груди и выкинули за борт. – Она везёт кинооборудование, стройматериалы, бутафорию и съёмочный реквизит – в том числе и две части фюзеляжа самолёта, которые тебе для чего-то понадобились.
– Для съёмок они понадобились! Для съёмок! – расстроено прошептал, уже полностью лишённый сердца выпотрошенный, я, ибо мою чётко сформировавшуюся милитаристическую картину мира беззастенчиво растоптали прямо на глазах. Но я всё же взял волю в кулак и спросил: – И что же вы хотите сказать: крейсеров охранения у нас нет?
– Нет, – просто ответил тот, и я на этот раз схватился за голову, ибо сердце у меня уже отняли.
– Это какой-то кошмар! Неужели никто нас не охраняет?
– Нет! Потому что – незачем. Зачем корабли понапрасну гонять?
– Но раз нет крейсеров, может быть, нас тогда прикрывают с воздуха? – с надеждой в голосе спросил я. – Может быть пять-шесть эскадрилий бомбардировщиков дальней авиации всё же барражируют где-то там за облаками?
– Нет там никаких бомбардировщиков, – посмотрел полковник на безоблачное синее небо и, сняв пробковый английский колониальный шлем, выдохнув, зажмурился, постоял так с полминуты, подставив лицо лёгкому бризу и, чуть улыбнувшись, констатировал очевидное: – Только солнце, только небо и лишь морская вода…
– Это ужасно! – трагикомично поднял пионер руки к небу, а затем, понурив голову, посмотрел на океанский простор и постарался уцепиться хотя бы за последнюю соломинку. – Товарищ Кравцов. А подлодки?
– Что подлодки?
– Раз нет кораблей и самолётов, так может быть, нас охраняют хотя бы подводные лодки? Скажем флотилия ракетоносцев или еще, какая другая, гм… флотилия?.. Ведь вы же не можете этого отрицать со стопроцентной вероятностью. Ведь вы же из-за этой толщи вод их отсюда не видите. А значит, и не знаете наверняка, есть они там или нет.
– Ну, разве что подлодки, – с ленцой зевнул тот и, поправив шлем, произнёс: – Хватит про подлодки. Пошли лучше ближе к камбузу, фантазёр. Сейчас завтраком нас кормить будут.
– Не! Ну, товарищ Кравцов, ну скажи: могут же быть под толщей вод океана подлодки?! Ведь могут? Да? – продолжал, всё ещё на что-то надеясь, приставать Саша.
– Да могут, могут, – махнув рукой, подтвердил тот, вероятно, подумав, что если не согласится, то я и дальше буду ему голову морочить.
– Видали! Видали! – тут же выкрикнул я на весь пароходный лайнер. Про что, про что, а про подлодки я ни капли не придумал!
Надо было идти завтракать, но уходить с верхней палубы отчего-то не хотелось и я, сказав приставленному к нам комитетчику, что буду чуть позже, поднял голову вверх…
Южное солнце очень ярко светило, и даже утром долго на него смотреть было невозможно. Секунда, другая и уже ловишь солнечного зайчика, который отчего-то сразу же становится чёрного цвета. Да и нельзя на такое солнце долго смотреть без солнцезащитных очков – зрение испортить можно, получив ожог сетчатки глаза.
– Сам виноват, Саша – забыл в каюте, – буркнул себе под нос шестнадцати летний капитан, вдохнув свежий воздух полной грудью.
Воля и свобода ощущались во всём теле, а бесконечные морские просторы, навевали романтические мечты. Я мечтал о тех местах, где не смолкают звуки гитар, где никогда не заходит солнце, где нет неравенства, а есть братство и дружба. И, конечно же, там есть тёплое море и ласковое солнце – мои грёзы были о Кубе, куда я сумел, в конце концов, выбить долгожданный, выстраданный мной билет!
И вуаля – не прошло и трёх месяцев, а мы уже туда плывём, ну или идём. Идём, чтобы там начать снимать то, что при обычном течение времени, было бы снято лишь через сорок лет. И хотя вожделенная Куба оказалась, не то чтобы далеко, но и не совсем рядом, тем не менее, поставленную перед собой задачу: попасть туда, я с успехом решил.
Для осуществления своего грандиозного плана пришлось очень постараться и, приложив максимальное количество усилий, суметь, в конечном итоге, всё преодолев, выбить-таки необходимое разрешение… Разрешение на… Разрешение на съёмку фильма… Гм… То есть – разрешение на съёмку многосерийного фильма… Гм… Точнее, наверное, лучше будет даже сказать и не фильма вовсе, а так сказать – сериала… В общем, мне удалось выбить разрешение на съёмку сериала «Lost», который в российском прокате по телевидению шёл отчего-то под названием «Остаться в живых»!
Занавес.
Глава 3
1 января 1978 года. Воскресенье. Москва
Саша
С Хмельковым я разговаривал около часа. Пытался убедить его, что такое количество не профессиональных актёров пойдёт фильму только во вред.
Но тот был несгибаем и стоял на своём:
– Саша, мы всё, что ты хотел, для тебя сделали. Своё обещание выполнили. Не подводи и ты! Что же касается их непрофессионализма, то ничего – подучатся. К тому же ты сам не раз говорил: «Кино – это не театр. Любые сцены можно снимать хоть покадрово. Главное, что чтобы плёнки было побольше». Так вот – об этом не волнуйся! Уверяю тебя, ты будешь обеспечен и киноплёнкой и всем остальным по высшей категории!
– Не-ет! – взмолился я.
– Да! – упёрся психический больной.
Я плакал, я молил, я отказывался от данной чести изо всех сил, я сопротивлялся безумию, как мог, но визави был не приклонен:
– Обещал? Делай!
Как только спятивший второй секретарь со своим помощником укатили восвояси, я помахал им в след и покрутил пальцем себе у виска, после чего, в расстроенных чувствах, лёг спать, решив отложить русский исконный вопрос: «Что делать?» – на потом.
А, где-то через два часа, меня разбудила мама и сказала, что нашу скромную обитель посетил второй заместитель министра культуры СССР и какой-то товарищ из Госконцерт.
– Вроде бы Минаев его фамилия. Я их в большую комнату проводила.
Быстро привёл себя в порядок и причёсанный, умытый и бодрый, всего через три минуты предстал пред светлы очи новых посетителей лечебного заведения.
При моём появлении Мячиков с Минаевым встали с кресел и поздоровались. Мама ушла на кухню, аккуратно прикрыв за собой дверь в комнату, где, вероятно, была бабушка.
«Умница она у меня. Поняла, что я вырос и предоставляет возможность самому решать свою судьбу, – хмыкнул послушный сын своим мыслям и тут же добавил: – Но, разумеется, отстранилась она не полностью. Можно быть уверенным на сто процентов, что как только эти товарищи уедут, мама обязательно потребует полный отчёт о нашем разговоре, – ещё мгновение подумал и поправил сам себя: – Впрочем, детали разговора она и так будет, скорее всего, хорошо знать. Наверняка же, будет подслушивать. Ведь мама у меня не дурочка, чтобы пускать всё на самотёк и полностью вверять будущее, малоадекватного и любимого, сыночка в его собственные руки».
Улыбнулся своему последнему, крайне странному, пассажу и, протянув руку для рукопожатия, выжидательно посмотрел на очередных незваных гостей.
– Здравствуй, Саша! – ответил рукопожатием замминистра и сразу перешёл к делу. – Ты извини, что мы так спонтанно, да ещё и в праздник. Но дело не терпит отлагательств. Как ты, наверное, уже понял, нам с тобой необходимо срочно переговорить по одному серьёзному вопросу. Но это чуть позже, а сейчас позови маму. То, что я сейчас скажу необходимо услышать и ей.
– А Вы уверены? – крайне удивился я такому заходу.
– Абсолютно уверены! – подтвердил Минаев.
– А бабушку звать?
– Бабушку? – чуть замялся Мячиков и переглянулся с напарником. Тот неопределённо пожал плечами и замминистра кивнул сам себе. – Да, пожалуй, зови. Пусть тоже услышит. Это даже лучше будет.
Позвал своих родных женщин в зал. Они безропотно подошли, вероятно ожидая, что им сейчас станут выговаривать за меня. Мы втроём выстроились посреди комнаты, напротив гостей, в шеренгу и приготовились держать вероятный удар. Но наносить его пока никто не торопился. Гости тоже встали напротив нас. Замминистра осмотрел наш строй строгим взглядом, покосился на Минаева, кашлянул, надел очки и торжественно произнёс:
– Уважаемые члены нашего общества – семейство Васиных…
От такого неожиданного спича один из Васиных – не буду отрицать, именно, я, немного прифигел, впрочем, как и мама с бабушкой, которых ещё больше встревожило такое официальное начало. Но мы выстояли и не стали падать в обморок. Собрались и стойко приготовились принять свою судьбу, каковой бы она ни была.
– Разрешите, во-первых, от нашего Министерства культуры СССР, поздравить вас с наступившим Новым годом. Пожелать вам счастья, успехов в труде и здоровья!
– И вам всего хорошего, уважаемый, – негромко произнесла бабушка.
Товарищ Мячиков на её слова не отреагировал, а продолжил мистифицировать дальше.
– Наше министерство, партия и правительство в прошлом году, приложило немало усилий, чтобы советские труженики могли приятно проводить свой досуг. Неустанная забота нашего правительства о всех жителях нашей необъятной Родины в области культуры… – стал со всей ответственностью заявлять замминистра и в течение десяти минут поведал нам об этой самой неустанной заботе, об этих самых жителях в той самой области. Далее он произвёл небольшой экскурс в историю, рассказав, что при царизме, «так, как сейчас, фильмы не снимали». Затем описал международную обстановку, откровенно заявив, что уже сейчас поставлена задача догнать и перегнать американский Голливуд и что мы эту задачу просто обязаны непременно выполнить. Далее он, проговорив об одной аббревиатуре, решил перейти к другой, то есть от США перешёл к ВДНХ(а), и, в конце концов, торжественно объявил: – И поэтому наше Министерство не могло не отметить успехи Александра в его творчестве! По поручению Совета Министров СССР и Министерства культуры СССР за помощь в создании кинематографического шедевра мирового уровня, Васину Александру Сергеевичу вручается денежная премия.
– Что за премия? – не поняла мама, продолжая нервно теребить край воротника домашнего халата.
– Уважаемые товарищи Васины, – вновь не обратил внимания на вопрос заместитель министра, заметно волнуясь, переходя от официального тона на более житейский. – Тут вот какое дело. Принято решение, что вам, в течение следующей недели, начиная с завтрашнего дня, будут переводиться на ваши сберегательные книжки деньги.
– Какие деньги? – так ничего и не поняла мамуля.
– Наши советские деньги. Которые Саша заработал, – доверительно сказал Минаев.
– Сколько? – зевнув, небрежно поинтересовался виновник «торжества».
– Пять миллионов рублей, – сказал Мячиков, и мама с бабушкой схватились за сердца.
– Скорую!! – не медленно заорал я, прикидывая к какому окну быстрее будет добежать, чтобы открыть его.
– Не надо скорую. Мам, ты как? Или надо? – тяжело дыша, забеспокоилась моя мама, обратившись к бабушке.
– Не надо, – покачала головой бабуля. – Сейчас только немного отдышусь… Только я не поняла… Товарищ про миллион что-то говорил?
– И зачем было так пугать? По спокойней эту церемонию нельзя было провести? – спросил я Минаева, когда мы с ним прошли по его просьбе на кухню, оставив остальных участников шоу: «Первый официальный миллионер в СССР», разговаривать в комнате.
– Можно, – сказал тот и выпил предложенный мной стакан кипячёной воды. – Но мы хотели, чтобы твоя мама тоже знала о деньгах.
– Для чего? Чтобы я их не прокутил? По вашему разумению мои близкие люди должны были являться сдерживающим фактором? – быстро догадался Саша и задал резонный вопрос: – Но разве меня можно хоть чем-то сдержать? Если уж решу прокутить, то обязательно прокутю, гм… или как там правильно говорится – прокучу?
– Не знаю, но я замминистра сказал тоже самое, – хмыкнул госконцертовец и попросил ещё воды.
– Что за тоже самое? – налил в стакан из графина.
– Я сказал: «У Васина не все дома, так что ему всё равно и на мать, и на бабушку, и на страну. Вспомните хотя бы, что он творил в Германии». Но как видишь, меня не послушали.
– Эй-эй!! Вы говорите-говорите, да не заговаривайтесь! И ничего мне не пофигу. И не всё равно!
– Было бы не всё равно – не вёл бы себя так дерзко и непростительно глупо, – сделав пару глотков, произнёс собеседник. – А вообще, Саша, тебе надо благодарить высшие силы, что всё у тебя так сложилось и ты сейчас в фаворе, а не запрещён и всеми позабыт.
– Гм, а имя у этих высших сил есть? – поинтересовался я, обдумывая столь неожиданный толстый намёк на худые обстоятельства.
– Может и есть, – пожал плечами собеседник, улыбнувшись. – Может берегут они тебя – шалопая. Не дают пропасть.
«Это на что он намекает? На наш разговор на банкете? Так они ж сами всё сделали, чтобы я не выступал! Гм… То есть, что он хочет сказать, что это они сделали специально? Специально предложили мне петь металл, чтобы я отказался от выступления?! Неужели так?» – поразился я пришедшей догадке и осторожно спросил: – Но почему Вы не захотели, чтобы я выступил на «Песне»?
– Умный ты мальчик, Саша, – улыбнулся директор Госконцерт и поставил пустой стакан на стол. – Тогда подумай, чтобы с тобой было, если бы ты выступил, как планировалось и один единственный из всех исполнителей спел бы песни на английском языке? Все на русском, как люди, и лишь один возомнивший о себе Васин хочет петь…
– На языке вероятного противника, – закончил Васин фразу за одним из тех кто, вероятно, меня спас.
И ведь действительно, если подать такое событие, как песня на иностранном языке, что называется: под нужным соусом, то становится даже не по себе, когда представляешь, какую огромную дискредитацию моего светлого лика мне удалось избежать. В голове мгновенно возникли слова: вражеский наймит, превозносящий Западные ценности и хиппи, позорящий советскую эстраду.
Поделиться книгой: