Леди в белых халатах

– Так, я не поняла, деньги-то на куртку Эдуарду будут или нет?– раздалось в трубке.

Невестка не считала нужным здороваться и спрашивать о делах. Она говорила лишь о том, что волновало её и только её.

С самого первого дня их с Настасьей знакомства, Ирина зазнобу сына невзлюбила и была всерьёз удивлена тому, как её Григория – начитанного, интеллигентного парня, угораздило вляпаться в эту мерзкую лужу по имени Настенька. О нет! Ничего общего с героиней фильма «Морозко» у её невестки не было. Напротив, вязать, вышивать и стряпать, анти-Настенька не любила. Ей больше нравилось лежать на диване вверх задницей, жевать диетические батончики и смотреть какое-то реалити – шоу с участием вульгарных, но длинноногих и грудастых девиц. Настасья относилась к той категории людей, свято верящих в то, что столица Бразилии – Рио – де– Жанейро, Пушкина убил на дуэли Лермонтов, «Лунную сонату» написал Моцарт, а книги – ненужное и даже вредное изобретение, без которого легко можно обойтись. Ни девушкой, ни женщиной у Ирины Петровны назвать свою невестку язык не поворачивался. Настасья была для неё монументальной бабой, горластой, грубой, сисястой и крутобёдрой.

– Я аванс ещё не получила, – принялась оправдываться Бочкина. – Расчётки-то принесли, а деньги начислят вечером или зав…

– Мне посрать, когда у тебя там аванс– херанс! – гаркнула Настасья. – Уже весна, дорогая моя, твоему внуку в садик носить нечего. Займи! Укради! Слушай внимательно, свекровушка, если денег сегодня не будет, Эдика ты больше не увидишь. Поняла меня?!

Ответить что-либо Ирина Петровна не успела. Невестка отсоединилась, оставив свекровь в растрёпанных чувствах.

– Эдик, – пробормотала Бочкина, в сердцах швыряя на стол ни в чём неповинный телефон. – Нашли как пацана назвать! Ведь ясно же, какую кличку мальчишке в школе дадут. Не иначе как Настюшина идея, мой бы Гриша до такой ерунды не додумался.

Ирина уселась на подоконник, рискуя получить нагоняй от внезапно зашедшей старшей сестры, и крепко призадумалась, где раздобыть денег на куртку. Разлука с внучком её не слишком– то волновала. Признаться честно, Ирина Петровна его не любила. Капризный, наглый крикливый мальчишка с длинными зелёными соплями до пупа, пукающий и рыгающий за столом. Приезжая в гости к бабке, он тут же принимался лазать по шкафам, вытаскивать продукты из холодильника, расшвыривать вещи и топать, будто в квартире не один шестилетний ребёнок, а табун взбесившихся лошадей. Никакими талантами мальчик не обладал, единственное, что у него хорошо получалось, это грубить и строить рожи.

И Бочкина, если её лишат удовольствия лицезреть внука, была бы даже очень рада. Но внук, к сожалению, являлся единственной ниточкой, соединяющей Ирину Петровну с сыном. Григорий, после женитьбы крепко попал под каблук Настасьи, и выбираться из под него не собирался.

А весна медленно, но верно вступала в свои права. Ирина Петровна любила весну, с её наступлением ощущая какое-то томление, приятную тревогу.

Ведь в середине марта небо особое, лёгкое, светлое, прозрачное. Таким же становился и воздух. И его, этот удивительный, волшебный мартовский воздух хотелось не вдыхать, а пить, жадно втягивая в себя эту сладость, этот неповторимый свежий аромат талой воды и, пробуждённых после долгой зимней спячки деревьев.

За небо, за воздух, за ласковое жёлтое солнце, за розоватые облачка, за перезвон капели, Ирина могла простить весне пусть не всё, но многое. И горы грязного посеревшего, словно шерсть старого барана, снега, и лужи, грязными кляксами растекающиеся по дорогам, и рыжие колбаски собачьего дерьма.

Бочкина постаралась притушить в себе эту радость, задавить в зародыше, и даже, отвернулась от окна.

От начальства нагоняй получила, расстроила Полину, денег на куртку внуку не может найти, а значит – обида сына, молчаливая, сухая, как старое печенье обеспечена. Вот, отработает она свою смену, вернётся в квартиру, пустую, неуютную, тихую. Съест невкусную еду, вытянет ноги на диване, включит сериал. Вот и всё, что ожидает Ирину Петровну – одинокую, никому не нужную женщину. А ведь она ещё не старуха! Завести бы собаку, умную овчарку или милого складчатого шарпея. Вот только нельзя, Настасья запретила. Ведь они часто привозят к ней Эдуарда. А, что если собака нападёт на мальчика и покусает? А если Эдик подхватит от псины глистов или ещё какую – нибудь гадость?

Настасья, услышав робкое заявление Ирины Петровны, орала так, что в стену постучал сосед. Григорий же, только кивал, поддерживая жену. Так Бочкина никого и не завела.

Ни кто и ни что не ждёт Ирину Петровну, так к чему смотреть в окно? В конце концов, просто так, без причины радоваться наступившей весне глупо. Подумаешь, снег растаял, подумаешь – теплее с каждым днём! Какой прок от всего этого ей, Ирине? Бочкина сползла на холодный кафельный пол перевязочной, зажмурилась, стараясь удержать в плену сомкнутых век, стремящуюся наружу влагу.

Рыдания рвались из груди. И единственное, что могла сделать Ирина Петровна, это закрыть рот рукой, чтобы не выдать себя, чтобы ни дай, бог, не услышали коллеги. Весело капала капель, отбивая на железе козырька чечетку, грустно и обречённо катились слёзы по щекам Ирины Петровны.

Огромная горячая ладонь легла на затылок, прошлась по спине. В нос ударил знакомый древесный запах мужской туалетной воды. Сквозь пелену слез, Ирина увидела широкое лицо, с россыпью смешных золотистых веснушек, и такими же золотистыми кустистыми бровями.

– Действительно, медведь, – невольно подумалось Бочкиной. – Большой, рыжий медведь. Даже зовут его Михаил Михайлович.

– Что с вами, Ирина Петровна?– раздался голос в самое ухо, но не рычащий, как все привыкли слышать, а тёплый, мягкий, как меховой воротник. И этот голос, эти глубокие низкие, почти урчащие, ноты, спровоцировали очередной, ещё более сильный приступ рыданий.

– Слушайте, это просто недалёкая обозленная баба с амбициями, которая, как обычно, припёрлась в дурном настроении, и решила всем обосрать весь день. Так стоит ли переживать? И встаньте, ради Бога, с пола!

Крепкая рука потянула Ирину вверх, заставила встать.

– Да причём тут Снегирёва? – ругая себя за хнычущий голос, полный соплей нос и красные заплаканные глаза, проговорила Ирина Петровна. – Просто всё так навалилось сегодня.

И Бочкина сбивчиво принялась рассказывать и о Полине, и о своих сложных отношениях с сыном, и о хамстве Настасьи, и о вредном внучке Эдике, и о своей несбыточной мечте завести собаку.

Рассказывала и в то же время ругала себя. С чего она взяла, что Кожевникову интересны проблемы одинокой тётки? Какое она имеет права выносить человеку мозг своим нытьём? Вот сейчас он махнёт рукой, пошлёт к черту, и правильно сделает. Нечего людям докучать своими бабскими причитаниями и жалобами.

– Простите меня, Михаил Михайлович. Я такая дура, от дел вас отвлекаю, – вздохнула Ирина, поймав себя на том, что её сбивчивый рассказ, движется уже по третьему кругу. Боже, стыд-то какой!

– Знаете, Ирина Петровна, – Кожевников улыбнулся, легко, солнечно. В тёмно– зелёных глазах, запрыгали весёлые, хулиганистые бесенята. – Кажется, я понял, в чём ваша проблема.

Ладонь собеседника легла на плечо, обожгла сквозь ткань халата. И Бочкиной вновь стало стыдно за свою немытую, всклокоченную голову, потёкшую тушь и больничный запах. Но в то же время, всё тело Ирины Петровны страстно позавидовало плечу, которое, бессовестно наслаждалось этим удивительным, умиротворяющим теплом большой, надёжной руки. Руки, спасшей столько жизней. Низ живота сладко и стыдно потянуло, чего уже Бог знает, сколько лет не бывало. Да что же это с ней? Вот дура-то! Самка! Кошка мартовская!

– Ваша проблема в том, – продолжал хирург, не подозревая о внутренних процессах Ирининого организма. – Что вы стараетесь быть для всех хорошей, забывая о себе, о своих потребностях, желаниях. Но ведь вы – не волшебная палочка, исполняющая чужие прихоти, не пылесос – удобный в употреблении, бесшумный и компактный. Вы – личность, с уникальным набором качеств, имеющая право высказывать свою точку зрения, удовлетворять свои потребности и творить глупости.

– Поздно уже мне меняться, – проговорила Ирина Петровна тихо, стараясь не спугнуть, не сломать, такое хрупкое, едва ощутимое чувство единения. Отражение солнечного света в квадратах кафельной плитки, танец капели за окном, ласковое поглаживание ветерка, льющегося в открытую форточку, лязг каталки, проехавшей по коридору, голубая, качающаяся тень старого клёна на потолке, беспечная трель птах.

Ах, только бы не открылась дверь! Только бы не зазвонил телефон! Только бы Кожевников не убрал руку с её плеча!

– Ничего подобного! – рассмеялся Михаил Михайлович. – И я смогу вам это доказать. Откиньте мысли о невестке, сыне, коллегах и начальстве, ответьте на вопрос, чего вы хотите прямо сейчас? А потом, мы вместе попробуем исполнить ваше желание.

– На улицу хочу. Там солнце, небо голубое, – с трудом, борясь с накатившим чувством блаженства, ответила Ирина Петровна. От слова «вместе», в груди защемило, а по коже побежали радостные мурашки.

Господи, неужели так можно сомлеть от простого прикосновения руки?

– Так идёмте же, – хирург потащил Ирину к двери. И от того, что его ладонь исчезла с её плеча, Бочкина резко и жёстко ощутила своё одиночество. Как же холодно, тоскливо и сиротливо почувствовало себя её плечо.

– Как?– почти с отчаянием спросила Ирина. – Я вообще-то на работе.

А лазурь весеннего неба, дразнящий ветерок, и щебет птиц манили. Ирина Петровна остро, до отчаяния ощутила себя пленницей этого кафельного, пропахшего хлоркой, гноем и кровью кабинета, этого мрачного серого здания с прогнившим фундаментом, узких тёмных коридоров.

– Неправда, – рыжий медведь веселился, бесенята в его глазах отплясывали гопак. – Свою смену вы отработали вчера. А сегодня пусть трудится Полина. Так что, Ирина Петровна, жду вас на крыльце. Собирайтесь!

Кожевников вышел, а Ирина принялась торопливо приводить себя в порядок, боясь не успеть, боясь быть застигнутой и остановленной кем-то из коллег.

О! Это был замечательный, неповторимый день, наполненный солнечным светом, лёгкостью и бесшабашностью весеннего ветра, блеском луж и чувством полёта.

– Страшно, – сквозь смех говорила Ирина, специально наступая в лужу, в дробящийся на её глади золотистый солнечный шарик. – Мы сбежали с работы, не пошли на конференцию. Снегирёва нас не простит.

Как же хотелось Ирине собрать в банку немного этого воздуха, немного неба, немного воды и этого дивного ощущения надёжной руки и присутствия Михаила, чтобы законсервировать, оставить для себя. А, когда закончится праздник, потянутся серые будни, и накроет пыльным покрывалом отчаяния, она достанет заветную баночку, откроет и вспомнит этот чудесный день.

– Вот почему, школьники счастливее нас – умных и серьёзных взрослых, – менторским тоном проговорил Кожевников, для пущей убедительности своих слов, поднимая указательный палец. – Мы боимся следовать зову своей души, а они– глупые и беспечные не боятся. В итоге, взрослые сидят в душном зале и слушают о том, как правильно собирать мочу, о пользе вакцин и о вреде пальмового масла, а школьники гуляют по лужам и хрустят чипсами.

Хирург кивнул в сторону парочки девчонок, лет пятнадцати, явно прогуливающей уроки. Девицы в ярких куртках самозабвенно болтали и грызли вредные для здоровья ломтики сушеного картофеля.

– А я никогда не прогуливала уроков, – не то с жалостью, не то с гордостью, произнесла Ирина. – Не хотела маму огорчать, ведь потом, когда всё выяснится, мне объявят бойкот. По тому и училась хорошо, и с уроков не сбегала, даже в медучилище поступила, чтобы их обрадовать. Мама всегда сокрушалась, что в нашей семье ни одного медика. И я думала, мол, отучусь, буду всех лечить, и меня станут любить.

– Разве любят за профессию или за хорошую учёбу?– Кожевников резко остановился, прямо в центре лужи. Ветер трепал его рыжую шевелюру, путаясь в пылающих, от солнечного света, огненных прядях. – Ирина Петровна, чтобы вас любили не нужно пытаться всем услужить, стать для всех хорошей, покладистой и покорной. Это только раздражает людей, заставляет считать вас слабой, глупой, бесхарактерной. Все вокруг, в любом случаи, вас любить не будут. Но среди множества людей найдётся один человек, кому вы станете нужны. Главное – быть собой, чтобы тот, назначенный судьбой, вас смог отыскать среди множества лиц.

Их губы соприкоснулись. С начала, поцелуй был каким-то неловким, опасливым, пробным. Но спустя мгновение, когда Ирина ответила более решительно, губы Кожевникова стали настойчивее. Бочкина зажмурилась, дабы ни что не смогло отвлечь её от происходящего. В животе трепетали крыльями разноцветные бабочки, в голове взрывались вулканы. По телу текла сладость, нетерпение, желание чего-то большего. Верхняя одежда казалась лишней, неудобной, мешающей.

Они вели себя, как пара, одуревших от весны и гормонов, старшеклассников. Шлёпали по лужам, целовались на каждом шагу, ели мороженное, грызли чипсы, запивая какой-то сладкой газировкой ядовито– жёлтого цвета. В тёмном кинозале Кожевников держал Ирину за руку. И Бочкина, как не старалась, не могла сосредоточиться на сюжете фильма, млея, растворяясь в мареве нежности, желая большего, но в то же время, стыдясь этого желания.

А потом был уютный домашний вечер в холостяцкой берлоге рыжего медведя, оранжевый торшер, сгустившиеся, по-весеннему, яркие и прозрачные, индиговые сумерки за окном, запах сигарет и древесной туалетной воды, впитавшийся в обивку дивана, толстый полосатый кот, с удивлением взирающий на гостью. Сплетение рук и ног, дорожка из поцелуев от ключиц до самого потаённого места, одно на двоих дыхание и сердцебиение, обжигающий, но такой ласковый и ручной огонь зелёных глаз, крик Ирины, падение в сверкающую пропасть, смерть и воскресение. А ещё был запыхавшийся курьер, ролы с угрём, красные ломтики маринованного имбиря, зелёный чай и всё те же поцелуи, но уже со вкусом васаби.

* * *

Работа спорилась. Ирина ловко обрабатывала швы, накладывала повязки, спрашивала у больных о их самочувствии. Всё, как всегда, вот только мир стал ярче. Теперь у Ирины появился повод для радости весне, повод для ожидания чуда.

– У меня есть Миша, – говорила себе Ирина Петровна, присутствуя на очередной пятиминутке и выслушивая недовольства Снигирёвой.

– У меня есть Миша, – улыбалась Ирина Петровна, глядя в зеркало.

– У меня есть Миша, – подбадривала себя Бочкина, обрабатывая поверхности и морщась от едкого запаха дезинфицирующего раствора.

Всё! Конец рабочего дня! Ирина, перекинув сумку через плечо, направилась в ординаторскую, представляя, как они вместе пойдут домой. К нему или к ней, не имеет значения. Они оба одиноки. Хотя, о чём это она? Нет больше никакого одиночества. У неё есть Миша, а у Миши она – Ирина Петровна. Закатное солнце щедро вливалось в узкие окошки коридора, заливая белёную часть стены апельсиновым соком.

Из открытых дверей палат доносились голоса больных. Кто-то рассуждал о политике, кто-то делился домашними рецептами засолки грибов, кто-то жаловался на давление. Санитарка с остервенением шлёпала тряпкой об пол, шумел неисправный унитазный бочок в туалете, а Ирина шла.

– Миша, – Ирина робко заглянула в ординаторскую, в конце концов, эта комната для врачей, вдруг, кроме Миши здесь сидит ещё кто-то, та же Снегирёва, например.

Но Михаил Михайлович был один, он собирал какие-то вещи в спортивную сумку и даже не повернулся в сторону открывшейся двери. В недра сумки падали книги, большая кружка со знаком скорпиона на синем фоне, пузатый будильник с крупными римскими цифрами на циферблате.

Ирину охватило дурное предчувствие. Дух, ещё не произошедшей катастрофы, тяжёлый, густой, с привкусом горечи, застыл в воздухе.

– Что случилось, Миш? – Ирина подошла ближе, положила руку на спину, обтянутую тканью зелёного хирургического костюма.

Кожевников, жестом полным гадливости, смахнул её ладонь, как смахивают назойливых мух.

– Я уезжаю, Ира, – ответил он. Голос хирурга был ровным и спокойным, но от его твёрдости, сухости, что наждаком прошлась по нервам, Ирина похолодела.

– Ку-куда?– прошептала Бочкина, с трудом сглатывая противный ком, забивший горло.

– В Грозный, – Михаил повертел в руках какую-то тетрадь, пролистал её, и отложил. За тем, молния сумки вжикнула, и хирург уселся рядом с отброшенной тетрадкой. – Там требуются хорошие специалисты. Это красивый, современный город, где нет ни алкоголиков, ни наркоманов. Отличное место для практикующего врача. Там я буду уважаемым человеком, нужным специалистом, а кто я здесь? Грубиян, матершинник, бессердечный хам, готовый поднять руку на больных и родное руководство.

– Не говори так, – сказала Ирина, садясь рядом. – Ты хороший, опытный хирург…

Зелёные огни глаз пронзили насквозь, пригвоздили к месту. Даже сейчас, Кожевников оставался хирургом, безжалостно удаляющим лишнее, ненужное, мешающее нормальной жизнедеятельности. И теперь он, словно скальпелем, острым и неумолимым, вырезал её – Ирину, из своей жизни, как некроз, как опухоль.

– Там перспективы, – продолжал Кожевников, словно пытался убедить самого себя в правильности своего решения. – А тут – адский, неблагодарный труд и подчинение какой-то соплячке без мозгов, но с амбициями. И я бы давно это сделал, уехал, оставил разграбленный чинушами городишко, больничку, обворованную административным аппаратом, больных – алкоголиков и отморозков, но ждал тебя. Как мальчишка, искал повод к тебе подойти, подкладывал в стол то яблоко, то шоколадку. Ругал себя за трусость, за нерешительность и всё тянул, тянул с признанием. Хотел добиться твоей благосклонности, а уж потом, забрать тебя и уехать отсюда к чёртовой бабке! Вот только, ты поставила подпись под каждым словом, написанным в этой жалкой бумажонке.

Горечь в словах Кожевникова обнадёжила, Ирине показалось, что если она всё объяснит, всплакнёт, то сердце Миши дрогнет. Он поймёт её и пожалеет, как тогда, в перевязочной.

– Это всего лишь закорючка, – через силу улыбнулась Бочкина, потянулась к мужчине, желая обнять. – Я так не считаю, и не считала никогда. Просто все подписали, и Снегирёва могла подумать…

Ирина оборвала себя на полуслове, вдруг внезапно поняв, какой бред она сейчас несёт, насколько нелепо звучат её оправдания.

– И что бы произошло, если бы ты не поставила свою подпись? – глаза полоснули резко, больно, словно вскрывая абсцесс. – Тебе бы отрубили голову? Сожгли на костре? Лишили руки или ноги? Ты предала меня, Ира, просто так, не от страха за свою жизнь, не за награду, и этот факт ещё противнее, ещё гаже. Все вы – жалкие, запуганные твари. Готовые лизать задницу больному, боясь его жалоб, целовать ноги начальству, лишь бы оно не разгневалось. Вы не медики, вы– медицинские проститутки. Хотя нет, те за деньги торгуют своим телом. Вы– шлюхи, готовые пасть ниц, ради грошовой выгоды – доброго слова со стороны начальства, хорошего отзыва от больного на сайте « Медицина». Прощай, Ирина Петровна, и будь здорова, не кашляй!

С этими словами, хирург встал, и принялся стягивать с себя куртку от костюма, давая понять, что мужчина переодевается, и посторонней женщине делать здесь больше нечего.

И вновь Ирина плакала, сидя на полу в перевязочной. Из коридора потянуло ужином, больные сегодня будут есть гречку, гудела под потолком неисправная люминесцентная лампа, за окном сгущался сумрак, а в груди Ирины, подобно змею, тугими кольцами, свернулось одиночество.

Спасательный круг.

За окном, всеми оттенками жёлтого и красного, бессовестно полыхал отвратительно – великолепный осенний день. Ритка, чья кровать была плотно придвинута к окну, с тоской глядела на качающиеся, облитые золотом верхушки тополей. Золотое на ослепительно – голубом, красиво, завораживающе и недоступно!

Ритка прикрыла глаза, стараясь себя убедить в том, что в ярком сентябрьском дне нет ничего особенного, всего лишь агония природы перед смертью. Ведь весна– это рождение, лето – жизнь, зима – смерть. А осень, стало быть – агония. Так к чему сожалеть? Да и кто знает, может вся эта осенняя мишура лишь за перегородкой мутного оконного стекла кажется такой уж чарующей? А на самом же деле, меж деревьев гуляет колючий пронизывающий ветер, поднимая вверх пыльную, уже начинающую подгнивать, листву? Прямо как наше государственное здравоохранение, на экранах телевизоров – в шоколаде, и современное оборудование имеется, и врачи каждому готовы задницу вылезать, и зарплаты-то медикам подняли, а копни глубже – так найдёшь не шоколад, а кусок засохшего дерьма.

Тяжёлый воздух общей палаты, в котором смешался и дух кишечных газов, и едкая вонь давно – немытых тел, и гадкий запах принесенных кем-то пирожков, давил, отравлял, вызывая нудную, ноющую головную боль.

Находиться долго в бордовых сумерках закрытых век, Ритка больше пяти минут не смогла. Так, она ещё острее почувствовала себя обрубком, бесполезной грудой вонючего человеческого мяса.

– Ну и хрен с этой осенью! – подумала она, распахивая глаза. – Просто не буду смотреть в окно.

То и дело открывалась дверь в коридор, впуская внутрь другие, тоже не самые приятные запахи, хлорки, лекарств, отходов класса «Б». Каждый раз, Ритка с замиранием сердца, с глупой, трепещущей в области солнечного сплетения, радостью ждала, что на пороге возникнет он – её спасательный круг. О, если бы не он, то девушка давно бы погрузилась в мутные холодные, словно осенняя река, воды депрессии. Лишь мысль о Вадиме Сергеевиче держала Риту на плаву, не давала уйти на дно, захлебнуться в своём отвращении к себе. Но в палату заходили не те, многочисленные соседки в бесформенных цветастых халатах, деловитые, шуршащие пакетами, посетители, усталые медсёстры, Риткина мама. Но его, того, кто нужен был сейчас, до слёз, до боли в зубах, до головокружения, до крика, не было. И с каждым днём, Ритка становилась всё мрачнее и раздражительнее. Её бесило абсолютно всё, болтовня соседок днём и рулады храпа ночью, пресные больничные каши, зудящая от неподвижности и отсутствия возможности принять ванну, кожа, тусклый свет под потолком, не позволяющий нормально читать, чугунная батарея, от которой исходило неприятное, навязчивое тепло. Но лидером этого хит-парада раздражителей была её собственная мама.

Несчастье, случившееся с Риткой, мать, от чего-то, воспринимала, как личное оскорбление со стороны дочери, и пыталась показать, что её страдания намного сильнее.

– Я устала, – жаловалась она дочери, усаживаясь на край кровати. – Ты – эгоистка, ни чуть не жалеешь меня! Вот что теперь будет? Что!? Врач сказал, травма серьёзная. Ты можешь остаться инвалидом! Доигралась! Говорила же я тебе! Но ты же меня не слушаешь, вот теперь и получай! Да будь проклят этот алкоголик! Будь проклята эта поликлиника! За что мне такие страдания!

Ритка молчала, чувствуя себя виноватой. Ведь, от части, мама была права. Зачем попёрлась поступать в медицинский институт? Пошла бы в бухгалтера, как мама. Зачем устроилась в государственную поликлинику? Лучше бы в частной клинике уселась, где мамина подруга работает. Нет же, Ритке хотелось быть самостоятельной, независимой от маминой воли, а ещё, хотелось быть поближе к нему, к Вадиму. Встречаться с ним в его кабинете во время обеденного перерыва, наспех пить кофе, а потом заниматься любовью на низкой кушетке, обитой старой, продранной в нескольких местах клеёнкой, вздрагивая от звуков приближающихся шагов. Идти вместе, бок обок по больничной аллее к воротам, а потом по тротуару, вдоль шумной проезжей части к трамвайной остановки. Вадим обещал, что разведётся с капризной стервозной супругой, и двое мальчишек его не удержат, говорил, что только с Риткой ему так хорошо, только с ней он чувствует себя собой, и только она – Ритка Морозова, дарит ему покой и радость. Девушка верила, а что ей ещё оставалось делать? Ведь если любишь, то изволь доверять! А иначе, какая же это любовь?

Их с Вадимом Сергеевичем связь длилась уже несколько лет, с тех самых пор, когда высокий статный голубоглазый преподаватель с брутальной бородкой и густым низким голосом выделил Ритку из толпы студентов. Вадим прибегал в аудиторию взбудораженный, лохматый, ругая пробки и нерадивых автолюбителей, жалуясь на то, что после лекций ему нужно будет ехать на основное место работы – в поликлинику. Вся женская половина аудитории глазела на красавчика – преподавателя, ловила каждое его слово, кокетничала и вздыхала. Однако, Вадим Сергеевич выбрал Ритку, не самую красивую, не самую умную, просто девочку, что, разумеется, вызвало шквал негодования у однокурсниц.

Девушки, обиженные такой несправедливостью, даже объявили Морозовой бойкот на две недели. Вот только Ритку обиды глупых девчонок не тревожили. Она летала на крыльях любви, и всё удивлялась – Неужели бывает столько счастья?

Годы шли, институт, интернатура, защита дипломной работы, свободная вакансия в поликлинике, где трудился Вадим. Рутина рабочих будней, приём больных, их жалобы, порой надуманные, беготня по вызовам в любую погоду и бесконечная, вызывающая приступ мигрени писанина, карточки, журналы, отчёты.

Натянутые отношения с медсестрой Машей – крупной грубоватой девахой, угрюмой и высокомерной, будто бы врач не Ритка, а она. Краткие свидания с любимым мужчиной и его обещания. Возвращение домой, нудные нотации мамы на тему «Где ты была» и «Нервы матери надо беречь». Невкусный и неинтересный ужин, обычно состоящий из гречневой каши, ведь продукты стоят дорого и нужно экономить. Просмотр политических ток-шоу, сон, будильник, душная, подпрыгивающая на ухабах городской дороге маршрутка, работа.

Мечты о прекрасном будущем с Вадимом так и оставались мечтами, вера в их совместную жизнь блекла, истончалась. И Ритка, как могла, пыталась её удержать, маясь на выходных от осознания своего одиночества в компании матери, понимая, что вот именно сейчас, в этот погожий летний, зимний или весенний день, Вадим со своей семьёй. Стены квартиры давили, душили, и Ритка ощущала себя пленницей.

– Это ужасно! Я не могу на тебя смотреть! Господи, за что мне такое горе? Кому теперь ты будешь нужна?

Мать вновь рыдала, усевшись на край кровати. Садиться на кровать больного, в тот момент, когда этот самый больной на ней лежит, доктор Морозова считала дурным тоном, и сама никогда так не поступала. Чёрт! Ну стул же есть! Зачем отнимать у Ритки последнее, делая личное пространство ещё уже? Ведь оно, это пространство, и без того ограничено размерами панцирной сетки.

– Уходи, – прошипела Ритка, стараясь изо всех сил, не заорать. Всё же в палате было полно людей. К чему им давать пищу для пересудов?

Мама оборвала причитания на полуслове и удивлённо воззрилась на неблагодарную дочь.

– Тебе не стыдно?– спросила она, чеканя каждое слово. – Я, по-твоему, робот, безмолвно выполняющий функции сиделки? А может, я рабыня, не имеющая права на выражения своих чувств?

Ритка попыталась что-то возразить, ощутив укол чувства вины, но мать уже несло.

– Я вырастила неблагодарное чудовище! – полным слёз голосом воскликнула она, призывая в свидетели всех обитателей палаты и их родственников. – Я переживаю, ночами не сплю! Да кому ты нужна кроме меня? А инвалидом останешься, кто ухаживать будет? Мамочка родная, больше некому!

Ветер качнул гриву одного из тополей с такой силой, что посыпались золотые монеты. И в тот момент Ритка невольно подумала о том, что хорошо бы сейчас пройтись по ковру из шуршащих листьев, вдохнуть терпкий прощальный запах осени, почувствовать поцелуи солнечных лучей, не жгучие и страстные, как летом, не холодные отстранённые, как в конце зимы, а ласковые и грустные.

И это желание свободы, единения с природой придало Ритке смелости, заставило послать подальше чувство вины, и она зло и горько рассмеялась.

– Так ты радоваться, а не плакать должна, – проговорила Ритка сквозь смех. – Твоя цепная собачонка, твоя игрушка будет теперь всегда с тобой. Замуж не выйдет, тебя не покинет. Ты же, мамуль, всегда так боялась, что у меня появится кто-то кроме тебя. Да, придётся убирать за мной дерьмо, но ведь чем-то надо жертвовать, правда?

Мать будто кто в задницу укусил. Она соскочила с кровати и бросилась прочь из палаты. А Ритка продолжала хохотать, пока страшный смех, не перешёл в громкие рыдания. Соседки молчали, не зная что предпринять, вызвать врача или продолжить заниматься своими делами.

Слёзы отчаяния и беспомощности катились по щекам, затекая в уши. А Ритка, даже не имела возможности повернуться на бок, или уткнуться носом в подушку. Теперь она могла лежать только на спине, с раздвинутыми в позе лягушки ногами.