Леди в белых халатах

– А мне безразлично, длинные они или нет! На них лак! Немедленно сними. Ты – медсестра, а не проститутка! Сдирай сию минуту, прямо сейчас, при мне!

К щекам девчонки прилила кровь, в огромных голубых глазищах сверкнула бессильная злоба.

Ольга протянула девушке ножницы.

Та их приняла, но сдирать лак с ногтей не спешила, теребя в руках какую-то пластиковую папку, но не нервно, а как-то даже ласково, словно в ней, в этой папке, хранилось оружие, с помощью которого, можно убить заклятого врага.

– Алёна, я жду! – раздельно произнесла Ольга. Обычно, этот тон всегда действовал на подчинённых чудесным образом, но сегодня что-то произошло. И Ольга догадывалась, что причина неподчинения лежит в папке.

Вокруг зашептались, принялись опасливо переглядываться, а в глазах читалось любопытство.

– Я увольняюсь, – улыбнулась девчонка. – Выхожу замуж и уезжаю из города.

Взгляд Алёны обжёг призрением, снисходительной, почти гадливой жалостью. Девчонка явно чувствовала себя победительницей.

Остальные, подняв глаза, окинули начальницу теми же взглядами.

И Оля поняла, все они её жалеют, незамужнюю, одинокую, не нужную никому, кроме родителей. Не грозную правительницу эти калоши видят каждый день перед собой, а неудовлетворённую жизнью, озлобленную бабу.

«Недотрах» – вот какой диагноз все они ей поставили.

* * *

Ольга аккуратно припарковалась, с удовлетворением отметив, что у кафе машин больше нет, если не считать Девятки и старой, видавшей виды, Волги.

– На трамвайчике прибыли однокласснички, – усмехнулась Оля, вылезая из машины. – Выходит, я одна в люди и выбилась. Ну, и Дима, разумеется.

На эту встречу выпускников, Оля делала большую ставку. О нет, ей не нужна была болтовня со старыми подружками и замшелые школьные воспоминания. Она хотела встретиться с Димой. Он, как Ольга успела узнать, был ещё не женат, жил в Сочи и владел парой гостинец. Вполне выгодная партия!

И чувство одиночества, какой-то неприкаянности, нежелание возвращаться домой с работы к до тошноты заботливой матери и вечно-ворчащему раздражённому отцу – неврастенику, уйдут, растворятся. У Ольги будет семья, своя собственная, дом, в котором она станет хозяйкой. Она начнёт готовить для мужа супы, гладить ему рубашки, прогуливаться по вечерам перед сном, смотреть фильмы.

– Интересно, а будет ли Диме приятно узнать, что я хранила себя для него? Что он у меня первый?

Краска смущения обожгла щёки, и Ольге пришлось несколько раз глубоко вдохнуть, дабы привести взбудораженные нервы в относительный порядок.

Скукотища! Девчонки, уже повзрослевшие, изрядно раздобревшие, беспрестанно болтали то о своих детях, то о еде, то о дачах. У кого какой урожай томатов был в прошлом году, как кто борется с колорадским жуком и от чего у всех так плохо растёт клубника.

– Чтобы подкормить перец, – вещала толстуха – Женька, троечница, ныне– продавщица в овощном магазине и мать троих детей. – Нужно залить банановую кожуру водой, настоять её пару деньков. Ой, знаете, как рассада пойдёт!

– Надо попробовать, – кивали благодарные слушатели.

Ольга, чтобы хоть как-то развеять скуку, решила рассказать одноклассникам о своих достижениях, о жизненном пути, но захмелевшие мужики и бабы отнеслись к её рассказу с прохладцей. Выслушали вежливо, не перебивая, сухо похвалили и вновь вернулись к обсуждению цен в магазинах, детям, огородам и котам.

От чего у кафе не было машин, Ольга поняла только сейчас. Нет, не от бедности одноклассников, как на то надеялась Снегирёва, просто бывшие друзья в этот вечер решили напиться. Пили они много. Самозабвенно, с наслаждением, а потом пели и плясали под идиотские песенки. То прыгали словно козы, тряся телесами, то висли друг у друга на плечах, раскачиваясь в такт.

Дима тоже пил, и плясал, и болтал о дачах. И Оля никак не могла найти способ вытащить его из-за стола, чтобы поговорить.

Наконец, когда был объявлен очередной танец, Оля подошла к бывшему однокласснику.

– Мне что-то нехорошо, – сказала она, дотрагиваясь до плеча, обтянутого синей рубашкой. – Постоишь со мной на балконе?

Дима и Оля покинули шумный душный зал.

Окна балкона выходили на реку, в которой дрожали пятна рыжих фонарей, словно металлические пуговицы на бархате пиджака.

– Всё закончиться, и вновь придётся возвращаться домой, – с грустью подумала Снегирёва. – Мама начнёт допытывать, как я повеселилась, кого из одноклассников видела, хвалить меня и мои достижения. А отец даже с дивана не встанет. Так и останется лежать, пялясь в экран телевизора.

Ольгин отец достиг того возраста, в котором хочется тишины, размеренности и безраздельного внимания со стороны супруги. Взрослая деловая дочь, не желающая выходить замуж и рожать, продолжала жить с ними, оттягивая всю заботу и любовь жены на себя, чем раздражала главу семейства всё больше и больше. О жизненном плане, собственноручно нарисованном для маленькой Оленьки, мужчина, разумеется, давно забыл. И в отсутствии внуков и зятя винил дочь и только дочь, считая её гордячкой, эгоисткой и капризулей.

Снегирёва решила взять быка за рога сразу, без экивоков.

– Не женат? – закинула первую удочку Оля. – Такой красивый, успешный…

– Не так – то просто найти своего человека, – усмехнулся Дима.

О! Снегирёва помнила эту улыбку, она снилась ей по ночам, от чего трусики Оли оказывались постыдно – мокрыми.

Бесшабашная, по– мальчишечьи задорная, от неё становилось светло и радостно, даже в самый пасмурный и угрюмый день.

– Может, у тебя слишком завышенные требования?– Оля будто невзначай коснулась Димкиной руки.

Забытое ощущение, будоражащее, слегка пугающее. Его кожа источала тепло, мягкое, надёжное. И весь Ольгин организм отчаянно позавидовал её пальцам, желая так же, как и они, почувствовать это.

– Нет, – расхохотался Дима, убирая свою руку. – Требования обычные, как у всех. Кстати, скоро я попрощаюсь с холостой жизнью. Свою судьбу я встретил летом. Эта странная, почти мистическая история, хотя, кому-то она может показаться самой обыкновенной. Моя девочка приехала в Сочи с сестрой, поселилась в гостинице, и я какое-то время, даже не обращал на неё внимания. В сезон у меня кто только не останавливается. Но однажды, куря на балконе я увидел её. Закатное солнце дробилось на морской глади облепиховой гроздью, волны медленно накатывали на берег, лаская прибрежную гальку. А она сидела неподвижно, хрупкая, тонкая, словно фарфоровая статуэтка и смотрела куда-то вдаль. Ветер трепал её волосы, гладил белую, молочную кожу. Такие, как она загорают плохо, сколько бы не валялись на солнце. И в тот момент я отчётливо понял, что её место здесь, в этом городе, в моём доме, рядом со мной. До её отъезда оставалось семь дней. О! Эта неделя была самой счастливой неделей в моей жизни. Оказалось, что мы любим одни и те же фильмы, одни и те же книги, даже в выборе еды мы с ней совпадаем. Я точно знал, что, наконец, встретил своего человека, с которым легко, спокойно, которому можно верить. Сюда я приехал не только на встречу выпускников, а ещё и за ней.

Ольга стояла оглушённая, ослеплённая, свалившейся на неё правдой. Дима – не свободен. Она– Оля Снигирёва, написавшая диссертацию, ставшая в тридцать два года заведующей отделением, ему не нужна. А нужна какая-то бездельница, разъезжающая по курортам, любительница праздно проводить время, греясь на солнышке.

– И как же выглядит твоя принцесса?– сама не зная зачем, спросила Ольга.

Дима тут же, словно только и ждал этого вопроса, выхватил из кармана свой смартфон.

С экрана, на фоне раскидистых зелёных пальм, в лучах южного солнца счастливо и беззаботно улыбалась медсестра Алёна.

Закорючка.

Духота. Запахи туалетной воды, спирта, кондиционера для белья и пота смешивались, переплетались между собой. Закрыв глаза, Ирина Петровна тут же видела разноцветный клубок из перепутанных нитей. Жёлтая – потные подмышки Валентины Степановны, алая – густые, тяжёлые духи Полины, рыжая – рыба, недавно съеденная Львом Львовичем.

Ирина Петровна тяжело разлепляла веки, окидывала взглядом кабинет заведующей, огромные часы в позолоченной раме с массивными стрелками, и вновь погружалась в коричневый сумрак сомкнувшихся век.

– Мне очень интересно, дорогие мои, куда делся весь перевязочный материал?– спрашивала доктор Снегирёва. – Кстати, то же самое заинтересовало и комиссию из гор. здрава.

– Девочки, – испуганно взвизгнула старшая сестра. – Вы опять всё истратили на больных? Я же сказала, чтобы вы ничего не брали. Это на случай проверки.

– А как работать-то?– прокряхтела старушка Мария Николаевна, теребя верхнюю пуговицу халата. Собственные слова показались ей чрезвычайно смелыми, и она, выпалив эту короткую фразу, уже жалела, что вообще подала голос.

– Я уже объясняла, как, – холодом в голосе Снегирёвой можно было заморозить кипящую лаву. – Если у тебя, моя дорогая, старческий маразм, то отправляйся на покой. Итак, объясняю для особо-тупых, пишем больным список всего того, что они должны с собой принести. Если не приносят – их проблемы.

– Но ведь они жалобы будут писать, – робко вступила Полина, ненавидя саму себя за дрожащий голос и сухость во рту. Как же ей, Полине, обычной медсестре, хотелось быть лучшей в глазах этой роскошной, холодной и непреступной женщины. Чтобы та заметила её старания, оценила, приблизила к себе. И Полина была бы самой преданностью. Но эти дуры вновь накосячили, рассердили её кумира. И теперь кумир злится на всех, включая и Полину.

– Работайте так, чтобы не жаловались. Неужели мне ещё и эти вопросы решать?– доктор Снегирёва обнажила ряд белоснежных идеально-ровных зубов, чем ещё больше смутила собравшихся в её кабинете медиков.

– Дурака не валяйте, – рыкнул Кожевников, и все забыли, как дышать.– Приходит больной на перевязку, а сёстры его прогнать должны, мол, бинтов у тебя нет? Иди отсюда, пусть твой шов загноится! Вы это предлагаете?

– Кожевников, я говорю не с вами, – улыбка начальницы тут же погасла, всё же, огромного хирурга, грубого, злобного, вечно-рычащего, как таёжный медведь, она опасалась. И даже, как бы Снегирёвой не было стыдно, боялась говорить с ним один на один. Женское чутьё подсказывало ей, что девочек он бьёт.

– А какого хрена меня сюда позвала, коли, не со мной говоришь?– проворчал мужик и прикрыл веки, демонстрируя своё безразличие ко всему происходящему.

Рассудив, что лучше не будить лихо, пока оно тихо, Снегирёва, больше не обращая внимания на мужлана-хирурга, заговорила о скором приезде мэра.

– Во сколько приедет, во столько и приедет, – говорила она, читая недовольство на лицах и жалкие попытки это самое недовольство скрыть. – По сему, все сидим на рабочем месте. Если спросят о зарплате – не ныть, а отвечать: «Зарплата у нас достойная!» И, очень вас прошу, приведите свои халаты в надлежащий вид!

Лица сестёр и врачей вытянулись от удивления, возмущения и ощущения собственного бессилия, что Снегирёву только позабавило. Снегирёва усмехнулась и переключилась на следующую тему, стоящую на повестке дня.

Слова заведующей стучали звонко и бодро, будто кусочки льда в стеклянном стакане. В каждой льдинке был заключен какой-то смысл. И медсестра с двадцатилетним стажем – Бочкина Ирина Петровна честно пыталась его расшифровать, но не могла. Коричневый сумрак, в котором плавал тошнотворно – пёстрый клубок из запахов, утягивал, лишал воли. А ведь сегодня ей вновь работать целые сутки. Не спать вторую ночь, ведь этой ночью должна была дежурить Полина. Просто, Ирина Петровна, по своему обыкновению, согласилась заменить молодую медсестричку. Бочкину часто просили об этом, зная, что та не откажет и взамен ничего не попросит. Такая уж у неё, у Бочкиной, была натура. Никому Ирина Петровна не перечила, ни с кем не спорила, на всё соглашалась. И все шли к ней за деньгами в долг, за добрым словом, за помощью.

– Ирина! – заведующая повысила голос, и одна из льдинок стала острой, как кинжал, уколов Бочкину, пронзив коричневый сумрак, разрезав нити клубка.

Заведующая, всех медсестёр, не зависимо от их стажа и возраста, принципиально называла по именам, подчёркивая их место в медицинской иерархии. Медсестра – расходный материал, рабочий скот, так стоит ли называть его по отчеству? Так что если ты пришла в восемнадцать лет Машей, Машей и останешься, пока не уволишься, не выйдешь на пенсию или умрёшь.

Бочкина подняла заспанные глаза на начальницу. Та сияла свежестью, силой и здоровьем выспавшегося, полного жизненной энергией, человека. Белоснежный халат отутюжен, волосы собраны в деловой пучок, на губах нежно-розовый блеск.

По сравнению с ней, сонная Ирина Петровна в помятом халате и немытой головой, казалась себе жалкой бродяжкой у ног королевы.

– Ты стала много себе позволять, как я посмотрю, – голливудская улыбка доктора Снегирёвой превратилась в оскал. – Начальницей себя почувствовала?

Ещё одной излюбленной манерой заведующей была – «тыкать» медсёстрам. Таким образом, начальница подчёркивала своё превосходство.

Вокруг зашептались, беспокойные глаза зашарили в поисках спасения, зацепки. Лишь бы не встретиться с холодным голубым огнём глаз начальницы, не вызвать немилость, не обратить её гнев на себя.

Ирина Петровна покаянно опустила голову, изучая узор на вылинявшем ковре. Чувство вины, которое всегда просыпалось раньше других чувств, да что там говорить, раньше самой Бочкиной, тут же подняло косматую голову, осклабилось и принялось грызть.

– Действительно, – ругала себя медсестра. – Можно было и помягче попросить, без приказного тона. И какая муха меня укусила? Неужели не знала, что они пожалуются?

– Простите, – онемевшим от страха языком пробормотала Ирина Петровна. В ушах зазвенело, тело накрыло удушливым жаром.

Сейчас ей хотелось лишь одного – чтобы заведующая сменила гнев на милость, простила, ну или уж на худой конец махнула на неё – дуру рукой.

Но Снегирёва просто так своих жертв не отпускала. Она, словно паучиха, опутывала их нитями страха, беспомощности, ощущением собственной ничтожности, а потом жалила, жалила, упиваясь мольбой в глазах, с наслаждением слушая дрожащий голос.

–Мне здесь не нужны хамы! – чеканила она каждое слово. – А если у тебя гнилая помойка вместо рта, то – убирайся прочь. Так как таким людям место лишь в грязной ночлежке, но никак не в стенах больницы! Прямо сейчас сюда войдут Хайруллин и Макаров, и ты попросишь у них прощения. Поняла меня?

Ирина Петровна почувствовала, как за грудиной что-то сжимается, как к горлу подкатывает тошнота, а всё вокруг кажется нереальным, словно происходит не с ней.

Стена шершавая, но противно-тёплая, как же хочется сползти по ней, сесть на пол, закрыть глаза.

Да, Ирина и прощение попросит, и на колени встанет, лишь бы всё это поскорее закончилось, лишь бы Снегирёва простила её. Ведь она, Бочкина, действительно виновата.

– Хернёй не занимайтесь! – раздался громоподобный голос.

Хирург Кожевников, огромный и рыжий, словно скала в час заката, оторвался от стены и, раздвинув впереди стоящих сестричек, подошёл к столу заведующей.

Снегирёва откинулась в кресле, стараясь придать своему виду расслабленность, но всем, в том числе и громиле Кожевникову было ясно, что она испугалась, потому и постаралась отодвинуться как можно дальше.

Теперь начальницу и хирурга разделял только стол, на который громила и положил свои могучие руки.

– Эти два урода – Хайруллин и Макаров смотрели телевизор после отбоя, пили пиво, другими словами, нарушали больничный режим. На замечание Ирины Петровны отреагировали агрессивно, принялись обзывать, материть и угрожать. Пришлось вмешаться и растащить их по палатам за шкирку.

Несколько человек хихикнуло, представив, как Кожевников тащит двух субтильных мужичков в палату, схватив за шиворот. Но смех тут же смолк, наткнувшись на негодующий взгляд Снегирёвой.

– Я разговариваю не с вами, – вновь зазвенели осколки льда о стекло стакана. – Заведующая здесь я, и только мне решать, за что ругать подчинённых.

– А с кем, твою мать, ты разговариваешь? Сама с собой?– рявкнул хирург так, что начальница вцепилась в подлокотники кресла, как в спасательный круг. – Здесь, между прочим, люди после ночи стоят, у меня обход вот-вот начнётся. А мы всякую ерунду выслушиваем, время теряем!

– Как вы разговариваете? Что за тон?– Снегирёва попыталась взять себя в руки и добавить голосу больше металла, но удавалось плохо. Мышцы, как конечностей, так и гортани инстинктивно сжались, чувствуя исходящую от мужчины опасность.

– Да пошла ты! – вновь рыкнул Кожевников. – Чего встали, как обосранные бараны? Айда, работать!

Рыжий гигант махнул рукой в сторону двери, приглашая, всех остальных последовать за собой и вышел. Но персонал отделения остался стоять напротив стола Снегирёвой, ожидая её распоряжений.

– Видите, коллеги, – вздохнула заведующая, когда смолк грохот медвежьих шагов – Кожевников совершенно нас не уважает.

– А разве нельзя его уволить?– робко подал голос кто-то из сестёр.

– Ах, милые мои, – доверительно вздохнула Снегирёва. – Все считают его лучшим хирургом в городе. Кожевников ведь у нас – ценный специалист.

Слова «Коллеги», «Милые мои» растрогали персонал, заставили проникнуться жалостью и сочувствием к Снегирёвой. Даже Ирине Петровне захотелось погладить начальницу по плечу, поднести ей чашечку чая, чтобы успокоить, подбодрить. Ведь это так нелегко тащить на себе всё отделение!

– Кожевников, конечно, хам, каких поискать, – прошепелявила старшая сестра, протирая очки куском пожелтевшего бинта и вновь водружая их на длинный, чуть загнутый нос. – Слышала я, как он на больных орёт.

– Да-да, – затрещала сестра хозяйка, нервно потирая руки. – А уж если кто-то жалобой припугнёт, то так материт, что уши в трубочку сворачиваются.

В кабинете повисло молчание, но уже не напряженное, как бывало ранее, а какое-то уютное, тёплое. Молчание, которое сплачивает, заставляет людей почувствовать себя частью чего-то большого, целого. Тикали часы, весенняя капель танцевала на козырьке, солнце щедро вливалось в помещение, окрашивая стены янтарным светом.

– Только одно может нам помочь, – мягко проговорила Снегирёва. – Нам нужно всем коллективом написать жалобу на Кожевникова. Подпишемся, дадим подписаться больным. И его уберут от нас.

Мягкость начальницы, просьба во взгляде заставили сердца, бьющиеся под белыми халатами, дрогнуть. Ну как тут отказать? Тем более, Кожевников и впрямь, хам и матершинник.

Бумага общими усилиями была составлена быстро, так же быстро были собраны и подписи. Ирина Петровна, прежде чем поставить свою закорючку, немного посомневалась. В конце концов, Кожевников за неё заступился целых два раза, с начала перед больными, потом перед Снегирёвой. Но затем, решила всё же расписаться, рассудив, что отсутствие одной подписи ничего не изменит, а от коллектива отрываться не очень-то правильно, да и с заведующей ссориться не хотелось.

Рабочий день проходил как всегда, наложение повязок, обработка послеоперационных швов. Явились в перевязочную и Хайруллин с Макаровым, как ни в чем, ни бывало. Шипели и матюгались сквозь зубы, когда Ирина Петровна сдирала с кожи присохшую повязку, а потом смазывала шов зелёнкой. Заглянула Полина и без обиняков сообщила Ирине Петровне, что та её сильно подвела.

– Я вас попросила себя подменить, а вы… – махнула рукой молодая медсестричка. – Неужели так сложно было от скандала удержаться?

Бочкина промолчала, так как в подобных ситуациях никогда не могла ответить что-то достойное, ставящее на место наглеца. Нужные слова приходили потом, ночью, доводя бедную Ирину Петровну до бессонницы. А в минуты незаслуженных обвинений, Ирину, словно душным пыльным одеялом, накрывало чувством вины. Вот и сейчас, Бочкина залепетала какие-то извинения, оправдания, веря в то, что всё могло бы произойти иначе, веди она себя немного сдержаннее.

Стоило Полине гордо и независимо покинуть перевязочную, как раздалась трель телефонного звонка. На экране высветилось ненавистное имя «Настасья». Но не взять трубку Ирина Петровна, разумеется, не посмела.