Синдром Дао

– А что в этом даосском изобретении не столь очевидно? – спросил Ван Хунцзюнь, прищурившись.

– Не знаю, – развел я руками. – Подскажите.

– Ты часто встречаешь в природе звенящие цветочки? – поинтересовался Учитель не без ехидцы. – Нет? Вот и я тоже. Для того, чтобы расслышать звук язычка, бьющегося о лепесток, даосу необходимо было однажды услышать внутри себя музыку Вселенной и совместить ее с образом полевого колокольчика. А потом еще понять, что так может звучать металл, или фарфор, или дерево. И лишь тогда с помощью метаморфоз в сознании родился обыкновенный звенящий колокольчик – и то лишь наверняка после долгих экспериментов. Хорошо, что ты можешь сказать о веере?

– Это распускающийся хвост павлина, – заявил я, немного поиграв со складным веером.

– Неплохо, – одобрил мое наблюдение Ван Хунцзюнь. – Что-нибудь еще?

– Пожалуй, нет, – признался я после созерцания тонких бамбуковых пластин этой штуковины.

– Как насчет луны? – предложил Учитель.

– Черт, точно! – воскликнул я и с досадой хлопнул себя ладонью по лбу. –Это же очевидно: веер повторяет различные лунные фазы.

– А если заглянуть еще глубже, то можно увидеть, что веер напоминает жизнь Вселенной. Ведь она, подобно луне, имеет свои фазы существования: небытие, возникновение, развертывание, полное бытие, свертывание, исчезновение. Мы не можем, конечно, утверждать, что даос, подаривший миру первый веер, «списал» его именно со Вселенной, но в том, что его сознание было алхимическим, нет никаких сомнений… Ладно, идем дальше: зеркало!

– Зеркало – это озеро, в котором отражается мир, – сказал я.

– Отлично. Зеркало пустое или наполненное?

– Ну, когда в нем ничего не отражается, оно пустое, – не очень уверенно сказал я. – А когда отражается, наполненное.

– Верно! В своей пустоте и наполненности зеркало подобно Дао. Можно сказать, это его мини-модель. Дао есть Абсолютное Все и Ничто, зеркало тоже заряжено одновременно всем и ничем… Хорошо, если я заявлю, что зеркало связано с луной, как ты это докажешь? – в очередной раз озадачил меня Учитель.

– Возможно, потому что оно напоминает полную луну? – предположил я, чувствуя, что у меня начинает закипать мозг.

– Ну ты и дурак! – расхохотался Ван Хунцзюнь. – А если зеркало квадратное?

Я лишь беспомощно на него посмотрел и развел руками. Когда меня называли дураком (неважно, в шутку или всерьез), у меня блокировалась всякая мыслительная деятельность. Выработанный за жизнь условный рефлекс. Видать, Учитель понял, что сейчас меня пытать вопросами бесполезно, поэтому сам объяснил, что он имел в виду:

– Вот ты сейчас сказал, что иногда зеркало пустое, а иногда наполнено образами. Выходит, его существованию присущ тот самый ритм, который есть у луны. Далее, зеркало связано с луной благодаря способности к отражению. Оно воспринимает и отдает образы так же пассивно, как луна воспринимает и отдает миру солнечный свет. Наконец, зеркалу, как и луне, приписывают магические свойства и проводят с ним всяческие ритуалы, ориентируясь на различные лунные фазы… Эй, юноша, не умирай, у тебя еще один предмет остался. Ну-ка скажи: с чем у тебя ассоциируется зонтик?

– Только с одним: с мужским органом, – вяло сказал я, находясь на грани полного отключения. – Нет, пожалуй, еще с большим грибом…

– О, гриб – это хорошо! – внезапно обрадовался Учитель. – До этого даже я не додумался. Кстати, о грибах: ты в курсе, что даосы первые изобрели наркотики и изготовляли их именно из грибов? Они искусственно создавали галлюцинаторное сознание и постепенно пришли к выводу, что жизнь – это сон! Хотя считается, что даосы – исключительно практики и к научным выкладкам склонности не имеют, но это они разработали теорию сна как жизни. Или жизни как сновидения… Все, на сегодня довольно! Тебе домашнее задание: припомни на досуге какое-нибудь необычное сновидение и в следующий раз перескажи его. Желательно подробно и в ярких красках… А теперь пошел вон отсюда! Утомил ты меня сегодня своим тупоумием.

– Вы умеете найти теплые слова, Учитель Ван, – сквозь зубы процедил я и поспешил выйти из чайной комнаты. – Zai jian!

Я выскочил из дома вне себя от ярости, внутри меня все бушевало.

– Интересно, за что я плачу этому ублюдку?! – срывающимся голосом крикнул я Сун Лимин. – За то, что он меня оскорбляет и выставляет на улицу, как паршивую собаку?! Твой «великий и благородный муж» – обычный хам!

– Да успокойся ты, горе луковое! – со смехом сказал китаянка, беря меня под руку. – Никто тебя не оскорбляет. Просто это самый настоящий даосский способ обучения. Его передают из поколения в поколение. Учителя-даосы кричат, обзывают учеников, бьют их почем зря, но все это с одной целью: сделать их сознание безмятежным, освободить от чувства собственной важности и прочих ненужных эмоций. Одним словом, убить в них эго, чтобы в один день они ощутили внутри себя пустоту Дао.

– И все равно можно бы и потактичнее вести себя с учениками, даже если те не семи пядей во лбу! – проворчал я, чувствуя опустошение, но в то же время приятное успокоение. Сун Лимин умела приводить мои чувства в порядок, и за это я ей был бесконечно благодарен.

Глава двенадцатая

На следующее утро я проснулся оттого, что меня трясли за плечо. Я испуганно открыл глаза и увидел Сун Лимин, склонившуюся надо мной. Еще не совсем рассвело, и пейзаж за окном было окрашен в монотонно-серые тона. Часы показывали без четверти шесть.

– Вставай, сегодня выйдем пораньше, нужно заглянуть к Сяочжу, – деловито сообщила китаянка. – Там позавтракаем и пойдем к Учителю.

– Что, так уж необходимо ни свет ни заря тащиться в гости? – недовольно проворчал я.

– Да, – кратко ответила Сун Лимин. – Нужно поговорить с матерью Сяочжу, пока девочка спит.

– Господи, как все сложно с этой девочкой, – вздохнул я. – Ладно, встаю.

– Жду тебя внизу, – сказала китаянка и тактично вышла из комнаты, пока я нехотя вылезал из-под простыни. Через пять минут я уже стоял на крыльце, потирая заспанные глаза.

Не успели мы подойти к дому, как дверь тут же распахнулась. На пороге стояла Го Сидэ. Женщина с улыбкой поздоровалась, провела нас в комнату для гостей и пригласила к накрытому столу, сама же на несколько минут вышла.

– Смотри, – сказала Сун Лимин, указывая на резной комод у противоположной стены. На нем красовались старинные предметы – ваза, зеркало, часы. – Это обязательный элемент интерьера у местных жителей. Чтобы в доме царили мир и гармония, на стол в определенном порядке ставят эти вещи. Ваза всегда находится на западе, в центре – часы, а зеркало помещают на востоке.

– Что-то в этом доме Фэн-шуй слабо работает, – скептически заметил я. – Предметы неохотно оберегают хозяев от ударов судьбы.

– От ударов судьбы никто не застрахован, – возразила Сун Лимин. – Важно, как человек на них реагирует. Лично мне кажется, родители Сяочжу очень достойно противостоят своему несчастью.

– Ну, тебе виднее, – пожал я плечами. Протянув руку к большому блюду с фруктами, я взял спелую грушу, разрезал ее и протянул одну половинку Сун Лимин. – Угощайся, пожалуйста.

– Спасибо, – сказала китаянка. Она как-то странно на меня посмотрела и положила грушу на блюдце.

– Что-то не так? – нахмурился я. – Я совершил бестактность?

– Да нет, все нормально, – успокоила меня Сун Лимин. – Просто у китайцев разрезанная груша намекает на скорое расставание.

– Час от часу не легче, – фыркнул я и с аппетитом вонзил зубы в сочный фрукт. – Откуда такая странная примета?

– В китайском языке слова «резать грушу» и «расставаться» произносятся одинаково: fen li. Хотя пишутся по-разному.

– Ну вот видишь! – воскликнул я со смехом. – Раз иероглифы разные, то мы еще не скоро с тобой расстанемся. В конце концов, я ведь только приехал. Ты же не собираешься от меня сбежать?

– Нет, не собираюсь, – усмехнулась Сун Лимин. – Насчет меня можешь не беспокоиться…

В эту минуту в комнату вошла мать Сяочжу с чайником в руках. Она извинилась за то, что заставила нас ждать, и села за стол.

Некоторое время мы молча завтракали. Изредка я ловил на себе взгляды Го Сидэ: она бросала их исподлобья, словно хотела что-то сказать, но не решалась. Наконец она тихо обратилась по-китайски к моей спутнице, и та попросила меня вспомнить, что я сказал Сяочжу за минуту до того, как накануне у озера с ней случился приступ.

– «Wo ai ni, zhong guo de gu niang», – пожав плечами, ответил я. Меня удивляло, почему обе женщины такое значение придавали этим словам: можно подумать, в них таился какой-то сакральный смысл. Однако, подняв глаза на Го Сидэ, я чуть не вздрогнул. Женщина побледнела, как полотно, а руки сжала в кулаки с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Молча встав из-за стола, она поспешно вышла из комнаты, но через несколько минут вернулась. Извинившись, она снова села на свое место и начала говорить, попросив Сун Лимин переводить для меня.

– Хорошо, что муж сейчас в отъезде, – попытавшись улыбнуться, сказала Го Сидэ. – Будь он дома, я бы не осмелилась рассказать об этом. Дело в том, что перед рождением дочки мы с супругом долго спорили о том, как ее назвать. Он предлагал различные варианты, но я все отвергала. Однажды в праздничный день я надела жемчужное колье, которое он подарил перед свадьбой, и внезапно меня осенило. Я решила, что лучшее имя для нашей дочери – Сяочжу, то есть Маленькая Жемчужина. Но когда я сказала об этом мужу, он пришел в ужас. Оказывается, в старину так звали девушку-оборотня, умевшую превращаться в тигра 31. «Ты же не хочешь, чтобы нашу дочь постигла участь той несчастной?» – воскликнул он в гневе. Однако я была непреклонна и настояла на своем решении. Когда у нас в доме поселился мастер Ли, он тихонько посмеивался над именем девочки и иногда в шутку называл ее Сяомуху – Маленькая Тигрица. Конечно, когда этого не слышал муж, иначе он тут же убил бы мастера. Мой супруг терпеть его не мог: возможно, чувствовал, что молодой человек неравнодушен ко мне и время от времени глядит на меня так, как совсем не следует смотреть на замужнюю женщину. Иногда плотник заставал меня в одиночестве и, посмеиваясь, напевал строку из старой песенки: «Я люблю тебя, китайская девушка». Я только улыбалась и старалась сразу же уйти в другое место. С мастером Ли я вела себя вежливо, но всем поведением давала понять, что его попытки завоевать мое расположение обречены на провал. Несмотря на это, дерзкий парень продолжал выслеживать меня в уединенных местах, насвистывая или напевая свою песню. Однажды он настолько осмелел, что поцеловал меня в шею. Я рассердилась и в сердцах влепила ему пощечину. Пригрозив рассказать мужу о его домогательствах, я велела мастеру держаться от меня подальше. Наглец лишь злобно на меня посмотрел и пробормотал, что я еще пожалею об этом. И не только я, но и Сяочжу тоже. Тогда я не придала его словам большого значения, а напрасно. После случая с поцелуем мастер, к счастью, оставался у нас недолго и вскоре уехал, окончив ремонт дома. Мы с мужем вздохнули с облегчением: он – в открытую, я – тайком. И постарались поскорее о нем забыть. Но, увы, через какое-то время снова пришлось вспомнить об этом человеке и его угрозах. Он осуществил-таки свой план отомстить мне за несговорчивость и сделал это самым низким способом: лишил здоровья ни в чем не повинную девочку. Сам он, правда, тоже поплатился за свои козни, ушел из жизни во цвете лет, но бедная Сяочжу по сей день расплачивается за мою несдержанность. И это новое несчастье, непонятные приступы!.. Неужели этому никогда не придет конец?!..

Женщина всхлипнула и поспешила смахнуть выступившие на глаза слезы. Моя спутница стала что-то быстро говорить по-китайски, видимо, пытаясь ее утешить. Го Сидэ молча кивала головой и даже слабо улыбнулась. Потом Сун Лимин протянула ей руки, и та с благодарностью во взгляде пожала их.

– Нам пора идти, – сказала Сун Лимин по-русски. Я поднялся из-за стола. Поблагодарив хозяйку дома за завтрак и попрощавшись с ней на доступном мне китайском наречии, я вышел из дома. Через пару минут ко мне присоединилась Сун Лимин. Бодрым шагом мы направились к Учителю.

– Тебе не кажутся удивительными все эти совпадения? – поинтересовалась китаянка. – Имя девочки, легенда о ее тезке-оборотне, странное поведение Сяочжу на озере… Она ведь действительно на минуту будто превратилась в зверя – как славно тебя оцарапала!

– Не то слово, – подтвердил я, вспомнив ночные завывания на луну и свои подозрения насчет малютки Сяочжу. – У нее тогда были совершенно кошачьи – или тигриные – глаза! Но вот что поразительнее всего: лейтмотивом везде проходит невинная фраза – признание в любви китайской девушке. Ты тоже знаешь эту песенку?

– Нет, никогда не слышала, – покачала головой Сун Лимин. – Я придумала эти слова специально для тебя.

– А сейчас выясняется, что мастер-колдун напевал эти самые слова матери Сяочжу. Перед тем, как проклясть обеих. А я их случайно произнес в присутствии девочки – и она словно превратилась в зверя. На мой взгляд, слишком много случайных совпадений.

– Случайные совпадения – это другое название Судьбы, – задумчиво сказала Сун Лимин. – Именно так работает Дао…

***

Я долго пытался припомнить сон, который мог бы красочно пересказать Учителю. Моя ночная жизнь не была богата видениями, но те, что все же иногда меня посещали, я запоминал навсегда. Потому что они больше напоминали кошмары и целыми неделями, даже днем, продолжали вторгаться в сознание: вызывали неприятный озноб, мешали думать и заниматься делами. Помню, незадолго до того, как у моего старика начала потихоньку съезжать крыша, я увидел один выразительный сон с его участием. В сновидении отец, молодой и полный сил, прогуливался по берегу озера с какой-то женщиной. Это была красотка с рассыпанными по плечам густыми темными волосами. Парочка остановилась у огромного валуна, и отец стал расписывать тело подруги черной краской, выдавливая ее из длинного тюбика. Женщина хохотала, обнажая крупные зубы, поднимала руками волосы и подставляла «художнику» то плечи, то грудь, то спину. Отец оставлял на ее коже странные каллиграфические знаки, напоминавшие иероглифы. Вскоре все тело женщины было покрыто, словно татуировкой, текстовым узором. Она побежала к озеру и легла в воду у самого берега. Постепенно вода смывала рисунок и окрашивалась в черный цвет. Отец тоже подошел к озеру и сел перед подругой на колени. Смеясь, она взяла его руку и положила себе на грудь. Отец скользнул ладонью к шее женщины и нажал ей на горло. Голова красотки полностью ушла под воду. Я видел, как она смеется, широко открыв рот, и бьет руками по поверхности озера. Отец продолжал удерживать ее лицо под водой. Вскоре движения рук стали слабее, а потом и вовсе прекратились. Последнее, что я запомнил, был застывший в смехе рот женщины под водой и неподвижные зрачки ее распахнутых глаз…

После долгих раздумий я решил описать Учителю один из последних снов – тот, что предшествовал началу нашей переписки с Сун Лимин. Если вы помните, в этом сне мой художественно озабоченный родитель мелом рисует на полу прозрачную тушу коровы. Ее кровеносная система напоминает сеть венецианских каналов, а внутренние органы похожи на острова. Закончив рисовать, отец с аппетитом съедает остатки мела. Я попадаю внутрь коровы, гуляю по долинам и по взгорьям ее меловых органов и оказываюсь весь перепачканный белой известью. Сновидение был яркое, образное и вовсе не кошмарное – наилучший вариант для презентации моего внутреннего мира.

Когда я начал пересказывать сон, Ван Хунцзюнь сидел со скучающим видом. Он без устали гонял по ладони нефритовые шары и даже не смотрел в мою сторону, увлеченный этим занятием. Однако что-то в рассказе все же привлекло внимание Учителя, так как он стал на меня заинтересованно посматривать. Когда же я замолчал, Ван Хунцзюнь послал моей переводчице выразительный взгляд. Сун Лимин ответила на него не менее выразительной улыбкой. Хотя они не проронили ни звука, я видел, что рассказ вызвал у обоих некие мысли, понятные только им двоим.

– Сегодня идем на прогулку за город, – внезапно объявил Учитель, ни единым словом не прокомментировав мое красочное сновидение. – Через час встречаемся у моста по ту сторону озера. Zai jian!

Дойдя с Сун Лимин до середины моста, мы увидели, что Ван Хунцзюнь уже стоит на том берегу. Заметив нас на вершине арки, он махнул рукой и пошел налево от деревни, по направлению к невысоким холмам. Я впервые видел его одетым в обычные хлопковые штаны, легкую рубаху и кепку козырьком назад. Но даже без своего чародейского халата и тонны драгоценных украшений он сильно отличался от других людей. В движениях Учителя юношеская живость сочеталась со зрелой грацией опытного хищника. Он шагал так, словно совершал ритуальный танец: в нем жили все мускулы до единого; каждый поворот головы, каждый взмах седого хвоста под кепкой был одушевленным. В то же время «танец» этот не выглядел наигранным и рассчитанным на публику: тело Учителя двигалось максимально естественно, без капли позерства. Мне было чему поучиться у него в этом отношении.

Ван Хунцзюнь остановился у подножия каменистого холма и подождал, пока мы тоже туда доберемся. Но едва мы приблизились к Учителю, он молча отвернулся к горе и начал взбираться наверх, ловко карабкаясь по большим валунам. Я не отличался проворством, к тому же страх высоты не покинул меня окончательно, поэтому я медленно и с опаской переставлял ноги с камня на камень, подолгу пробуя каждый выступ на прочность. Сун Лимин следовала за мной; время от времени за спиной слышался ее тихий смешок, как комментарий к моей неуклюжести. Это нервировало и отнюдь не способствовало развитию у меня навыков скалолазания. Но я стискивал зубы, упрямо делал очередной шаг и про себя молил небо, чтобы непонятное восхождение поскорее закончилось.

Наконец наступил момент, когда я уперся взглядом в неподвижную фигуру Учителя. Он стоял на большой площадке и смотрел в направлении деревни. Преодолев последние три валуна, я тоже ступил на ровную местность и с облегчением вздохнул. Следом за мной запрыгнула Сун Лимин. В отличие от меня, она даже не запыхалась и не вспотела – словно лениво перешла улицу по «зебре», а не преодолела половину холма.

Я развернулся и восхищенно цокнул языком: под ногами у меня простиралась необъятная долина с ярко-желтыми полями, ее опоясывали синие горы, и из одной будто вырастала деревня. Сейчас, с высоты нескольких десятков метров, я вдруг ясно увидел, что Хунцунь напоминает… лежащую корову! Головой ее был холм, а рогами – два исполинских дерева, симметрично росших у его основания. Белые здания деревни создавали мускулатуру животного, ручьи же и каналы образовывали разветвленную кровеносную систему. Я не мог поверить своим глазам: это была корова из…

– Добро пожаловать на экскурсию в собственное сновидение, юноша, – перевела Сун Лимин обращенные ко мне слова Учителя. Слова, которые сам я не осмелился додумать до конца. – Тебе суждено было попасть сюда, и ты задолго до приезда увидел деревню во сне. Совершенно нормальное явление.

– Между прочим, я тебя предупреждала: будь внимателен к своим снам, – от себя добавила переводчица, пренебрегая профессиональной этикой.

– Да уж… – только и мог сказать я.

– Когда Хунцунь только начинали строить, деревенский глава пригласил известного мастера Фэн-шуй, – сказал Учитель. – Его звали Хэ Кайда. Он сразу увидел, что топография здешней местности напоминает иероглиф niu («корова»), и предложил построить деревню в виде лежащего животного. Питающий Хунцунь горный источник расширили до формы полукруглого пруда, и он стал «желудком» коровы.

– Это то самое Лунное Озеро, рядом с которым мы живем, – снова вставила свое пояснение Сун Лимин.

– Хэ Кайда, как и многие в то время, полагал, что у коровы целых два желудка, – продолжал рассказывать Ван Хунцзюнь, – поэтому у входа в деревню вырыли Южное Озеро. Оно и стало вторым желудком. А четыре моста через реку Ю-Шань «превратились» в коровьи ноги. Сразу же продумали всю систему водоснабжения. Реку Цзи-Ян в западной части деревни перегородили каменной дамбой, построили канал длиной в четыреста метров и провели воду почти к каждому дому. Эта система стала выполнять роль коровьего кишечника. Надо сказать, Хэ Кайда гениально использовал все возможности Фэн-шуй, потому что на земле трудно отыскать более гармоничное и уравновешенное поселение, чем Хунцунь. За тысячу лет ничего из созданного им не пришлось перестраивать или значительно усовершенствовать.

– Нет, один раз все же внесли изменения, – возразила Учителю Сун Лимин – сперва на китайском, а потом на русском языке. – Изначально Лунное Озеро вырыли в форме полной луны, но жена седьмого правителя деревни настояла, чтобы от него отсекли половину. Она заявила, что «полностью распустившийся цветок облетит, а полная луна неизбежно пойдет на убыль». Возможно, своим вмешательством она уберегла будущие поколения от самодовольства и упадка.

– Красивая история, – вежливо прокомментировал я, все еще пораженный «экскурсией по собственному сновидению», как давеча заметил Ван Хунцзюнь.

Учитель между тем деловито достал из рюкзака деревянную дощечку размером с миниатюрный ноутбук и перочинный ножик. Все это он вручил мне, а сверху положил принт с изображением какого-то иероглифического ключа. Отвечая на мой удивленный взгляд, он сказал:

– Сейчас мы с Сун Лимин оставим тебя одного. Помедитируй-ка в тишине над иероглифом sheng «жизнь». Древние даосы считали, что если сделать его своими руками, то жизнь будет счастливой и беззаботной. Предлагаю тебе последовать их совету. Вырежи иероглиф ножом на табличке и дома повесь над кроватью. Как закончишь работу, возвращайся в деревню. Zai jian!

Я уже знал, что Учителя бесполезно о чем-либо спрашивать после слов прощания, и лишь обреченно кивнул головой. Дождавшись, пока «сладкая парочка» умчится вниз по склону горы, я сел на прогретую солнцем площадку и взял в руки орудия труда. Я не знал, удастся ли мне вырезать на доске что-нибудь вразумительное. И точно так же не знал, к каким озарениям приду в ходе медитации. Честно, я даже не представлял, как нужно правильно медитировать. И все же, пока рука моя ковыряла ножом по дереву, через сознание лениво протекали какие-то мысли и образы – возможно, это и была медитация.

Мне думалось о том, что иероглиф «жизнь» напоминает росток, пробивающийся из земли и стремящийся вверх, в небо. И в то же время он очень похож на знак «корова». Разве что в последнем отсутствует нижняя черта, прочно связывающая жизнь с землей. Интересно, вяло размышлял я, какая связь может быть между жизнью и коровой? Или между мной и коровой? А ведь она наверняка есть, эта связь. В сновидении я входил в корову, гулял по ней, и мне это нравилось. А потом я попал в Хунцунь и, получается, снова вошел в корову, как крошечка-хаврошечка. Сейчас вот взобрался на гору, сижу себе на теплом камне, любуюсь этой коровой сверху и пытаюсь разгадать потайной смысл иероглифов – в общем, дурь необычайная! А пока я тут сижу и наслаждаюсь бездельем, солнцем, мыслями о корове, росток жизни медленно тянется вверх, к небу, к небытию. Иначе говоря, жизнь проходит, а я живу, как во сне, не замечая этого.

«Почему же как во сне? – возражает мое сознание голосом Ван Хунцзюня. – Жизнь и есть сновидение, ты разве не помнишь?» Ну конечно, как я мог забыть: жизнь – это сон, а во сне все логично, понятно и не требует объяснений. И еще: во сне все связаны самым естественным образом – люди, вещи, иероглифы, и не нужно подтверждать эту связь документально, все и так предельно ясно. Ясно, что все мы: я, корова, Учитель, горы и реки, Сяочжу, злой мастер-колдун и добрая Го Сидэ, – все мы созданы из одной пластичной магмы сновидения. Она неустанно кипит, создает новые формы, а формы перетекают друг в друга и образуют необычные связи. Это бесконечное бурление всего и вся в сновидческом пространстве и называется емким словом «жизнь» …

Когда я очнулся от медитации, табличка с иероглифом была готова. Я его вырезал незаметно для себя и вполне остался доволен результатом. Теперь деревянные канальцы следовало залить черной краской, и произведение могло украсить любую стену. Однако сейчас я чувствовал не только удовлетворение от работы, но и удивительное изменение, произошедшее за короткое время в моем мышлении. Это было сродни просветлению. Я внезапно увидел все то, о чем говорил Ван Хунцзюнь на занятиях, и стал отчетливо понимать, что он имел в виду. Я, конечно, и раньше это понимал: ну да, Небо сливается с Землей, образуя новые формы; ну да, Вселенная может дать тебе все, что ты пожелаешь, – но осознавал я это только умозрительно, как заученный школьный урок. А сейчас во мне появилось какое-то новое качество: Знание проросло у меня глубоко в подсознании, завязалось в теле бутонами неведомых доселе ощущений и, словно минеральным удобрением, обогатилось верой. Внезапно я понял, что значит доверять жизни. Это осознание наполнило все мое естество светом и тихой радостью. Я в буквальном смысле физически почувствовал, что смерти и впрямь не существует, а есть лишь беспредельность жизни и счастье Бытия.

Чутко прислушиваясь к непривычным ощущениям внутри себя, я поднялся на ноги. Сунул нож в карман шорт и с жизнеутверждающей картиной в руках подошел к краю площадки. При виде крутого каменистого склона, по которому мне сейчас предстояло спускаться, я испытал легкое головокружение. Сердце по старой привычке на секунду екнуло, но испугаться по-настоящему у меня уже не получилось. Я даже засмеялся, представив, как буду спускаться. И, смеясь, сделал первый шаг вниз, потом второй и третий. С веселым недоумением подумал: а чего я, собственно, всю жизнь панически боялся высоты?..

Конфуз произошел, когда до земли оставалось не больше двух метров. Мне нужно было преодолеть пару больших валунов, и я решил сделать это бегом. Со всей молодецкой удалью, переполнявшей меня в тот момент, я спрыгнул на нижний камень, рванул дальше, но зацепился за край и позорно рухнул прямо у подножия горы. Табличка с иероглифом выпала у меня из рук, и я подмял ее под себя. По счастливой случайности нож, торчавший из кармана, не воткнулся мне в ляжку. Однако, падая, я неловко проехал бедром по острому, как лезвие, камню, и почувствовал, что он буквально взрезает мне кожу и обжигает мышцы ноги сильной болью. Я перепугался, что сейчас фонтаном хлынет кровь, что я не смогу ее остановить и бесславно умру, а под моим бездыханным трупом найдут – боже, какая насмешка судьбы! – иероглиф, означающий «жизнь».

Я вскочил на ноги и первым делом бросил взгляд на ногу. Кожа висела клочьями, рассеченная неровной каменной поверхностью, и под ней – брр! – угадывалось голое мясо. Но крови не было – это поразило меня больше всего. Впрочем, я не собирался предаваться размышлениям по данному поводу. Мне нужно было как можно скорее добраться домой и обработать рану: не дай бог в нее попадет какая-нибудь зараза и я сдохну если не от потери крови, так от столбняка. Я стряхнул с себя пыль, поднял табличку и, морщась от боли в увечной конечности, заковылял к деревне.

Глава тринадцатая

– Если государь в смятении, царство охватывает смута, – бесстрастно произнес Учитель, глядя на мои заклеенные пластырем руки, перебинтованную ногу и ссадины на лице. – Если на душе беспокойно, то и телу плохо.

Поморщившись, я потянулся за чашкой чая. Нога не то чтобы болела, но на каждое движение непременно отзывалась противным нытьем.

– И вовсе у меня на душе не беспокойно, – возразил я, причем совершенно искренне. Вчерашнее просветленное состояние, правда, осталось там, где оно меня настигло – высоко в горах, но и сказать, что меня что-то сильно угнетало изнутри, я не мог.

– Телу плохо только тогда, когда душа не на месте, – с невозмутимым видом повторил Ван Хунцзюнь. – Ты не можешь отрицать, что твое тело сейчас страдает. Если только специально не устроил этот маскарад с бинтами, чтобы ввести меня в заблуждение… Ладно, ладно, не взвивайся так: сам знаю, что не маскарад. Но на твоем месте я бы задумался: каждый день приносит тебе новое увечье – ты падаешь на ровном месте, калечишь себя об острые камни, тебя царапает первая встречная девочка. С человеком, у которого на сердце мир и покой, такого не происходит. Достичь же бессмертия с постоянной бурей в душе и мыслях нечего и думать. Буря разнесет корабль в щепки и затопит раньше, чем капитан догадается увести его в тихую бухту.

– И каков же рецепт бессмертия? – дерзко задал я вопрос, подрывающий основы материалистического мировоззрения.

– Прежде всего, нужно очистить душу и мысли от шлаков прошлого, – сказал Учитель. – Иными словами, простить всех своих обидчиков и самого себя за то, что вобрал эту обиду. Потом нужно освободиться от раздражительности, мелочности, злости, научиться жить без разрушительных эмоций. Обретя состояние покоя, ты встанешь на срединный путь, которому следуют даосы. Они говорят: будь посредине самого себя, и ты достигнешь бессмертия.

– Это все? – сухо поинтересовался я.

– Нет, – ответил Ван Хунцзюнь. – Еще даосы рекомендовали заниматься любовью и принимать снадобья. Вот послушай, что писал один древний мудрец по этому поводу:

Отправляюсь за снадобьем в горный неведомый край,

Поднимаюсь в повозке на девять высоких хребтов.

Под нависшими кручами много целебный камней,

А в скалистых расщелинах красных волшебных грибов.

Помнишь, я говорил, что даосы обнаружили дивное свойство грибов переносить человека в измененное состояние сознания? Там ему открываются многие тайны, включая тайну вечной жизни. И все же начинать нужно с собственных мыслей. Правильное мышление – вот основа бессмертия.

– Я так понимаю, меня ожидает упражнение по очистке мыслей? – кисло высказал я предположение.

– Совершенно верно, – кивнул Учитель Ван. – Ты сегодня на удивление прозорлив. Сейчас начнешь, а годика через три, глядишь, и очистишь котелок.