Помоги проекту - поделись книгой:
Обдумав детали своего плана, Латюд бросился к Далегру на шею и крепко его поцеловал.
— Мой друг, терпи и мужайся: мы спасены! — воскликнул он и быстро изложил товарищу свои соображения.
— Как, — пробурчал Далегр, — ты всё ещё носишься со своими бреднями? Верёвки, материалы… да где они? Откуда ты их возьмёшь?
— Верёвок у нас больше, чем нужно, — возбуждённо отвечал Латюд. — Вот тут, — он указал на свой чемодан, — их больше тысячи футов.
— Друг мой, приди в себя и успокой своё расстроенное воображение. Я ведь знаю, что лежит в твоём чемодане: там нет ни куска верёвки!
— Да что ты! А моё белье? А дюжина рубах? А чулки? А полотенца? Разве это нельзя превратить в верёвки?
По мере того, как Латюд развивал перед Далегром свой план, у того загорались глаза. В тот же день они принялись за дело. Им удалось изготовить две верёвочные лестницы — для работы в каминной трубе и для спуска с башни, деревянную лестницу, сделанную из отдельных частей, которые соединялись посредством шарниров и шипов, пилу из сплющенного подсвечника, ножик из огнива и множество других инструментов для побега. Чтобы спрятать их от глаз тюремщика, они вынули чуть ли не все плиты пола.
Удаление железных прутьев из дымовой трубы было наиболее мучительным трудом, потребовавшим шестимесячного напряжения сил. Работать в дымоходе можно было только в скрюченном положении, до такой степени утомлявшем тело, что никто из них не выдерживал этой пытки больше часа, причём каждый раз работавший в трубе спускался с окровавленными руками. Железные прутья в дымоходе были вдавлены в твёрдую известь, для размягчения которой друзьям приходилось ртом вдувать воду в проделанные отверстия. Вместе с тем, по мере того как они извлекали прутья из гнёзд, их надо было вставлять обратно, чтобы офицеры, ежемесячно проверявшие состояние дымоходов и стен, ничего не заметили.
Наконец, 25 февраля 1756 года, через два года после начала их трудов, друзья сделали последние приготовления к побегу, который решили совершить в эту же ночь. Они подождали, когда в крепости всё утихнет, и по узкой каминной трубе вылезли на крышу башни, таща с собой деревянную и верёвочную лестницы, кожаный чемодан с одеждой и мешок с железными прутьями, которыми они надеялись пробить брешь в стене, опоясывающей крепость.
Привязав верёвочную лестницу к одной из массивных пушек, стоявших на платформе, они спустились к подножию башни (Латюд насчитал до земли двести ступенек лестницы) и очутились по пояс в ледяной воде, так как Сена уже разлилась и затопила ров. На их счастье, стоял густой туман, скрывавший беглецов от глаз часовых, однако им пришлось несколько раз окунуться с головой в воду, при приближении караула с огромным фонарём.
Они благополучно добрались до того угла стены, где надеялись пробить брешь. С помощью железных прутьев им удалось вынуть два камня. Во время этой работы, часовой, стоявший наверху, окропил их горячей струёй, и друзья еле подавили в себе приступ безудержного хохота.
В пятом часу утра отверстие в стене было готово. Мусора, вытащенного ими из этой пробоины, хватило бы, чтобы нагрузить три добрые телеги. Латюд и Далегр пролезли в дыру и очутились во внешнем рве, также наполненном водой. Здесь их выручила деревянная лестница. Взобравшись на вал, беглецы перевели дух и осмотрелись: сомнений быть не могло — они спасены…
Друзья быстро переоделись и наняли экипаж до Версаля, где жил де Силуэт, секретарь герцога Орлеанского, некогда служивший вместе с отцом Латюда. Беглецы надеялся укрыться у него, но к несчастью, того не оказалось дома. Тогда они отправились в Сен-Жермен к портному Руи, знавшему Латюда. Здесь они пробыли несколько дней и решили перебраться в Голландию.
Далегр отправился в путь первым, переодевшись в крестьянское платье. Договорились, что в случае благополучного прибытия в Брюссель он пошлёт письмо на имя Руи. Через две недели письмо было получено. Тогда в путь двинулся Латюд, переодетый в платье слуги.
В Брюсселе, у хозяина гостиницы, где должен был остановиться Далегр, Латюд узнал, что его друга недавно арестовали и увезли во Францию. Немедля ни минуты, Латюд уехал в Амстердам. Отсюда он написал отцу, прося у него денег, и французская полиция, вскрывавшая иностранную корреспонденцию, узнала о его местонахождении. Французский посол в Голландии стал хлопотать перед властями о выдаче Латюда, представляя его опасным разбойником, и добился согласия голландского правительства на его арест. Латюда схватили среди бела дня в банке, где он получал присланные отцом деньги.
Таким образом друзья снова оказались в Бастилии, но на этот раз порознь.
Латюда заключили в самый тёмный и сырой подземный каземат и приставили к нему тех самых сторожей, бдительность которых он обманул. За побег Латюда и Далегра их присудили к трёхмесячному заключению в подземных казематах, поэтому нет нужды уточнять, как они относились к узнику. Латюд дошёл до ужасного состояния, которое внушило тюремному хирургу Сартену опасения за его жизнь.
Сохранился протокол, составленный Сартеном о состоянии здоровья узника; вот отрывки из этого документа: «В продолжении почти сорока месяцев, с кандалами на руках и ногах, он сидит в каземате… Постоянная мокрота под носом заключённого разъела его верхнюю губу до самого носа и обнажила зубы, которые ломались и вываливались от холода; борода и волосы на голове его вылезли, и он сделался совершенно плешив. Зрение его страдало ужасно… Заключённый, о котором идёт речь, чувствуя себя не в состоянии выносить подобные мучения, задумал лишить себя жизни, и с этой целью ничего не ел и не пил в продолжение ста тридцати четырёх часов. Ему силой открыли рот, насильно заставив проглотить пищу и помешав умереть. Тогда он придумал новый способ: отыскал кусок стекла, разрезал жилы, и истёк бы кровью, если б его не остановили… Несколько дней он пробыл без памяти… Такие страдания могут изнурить самый крепкий организм. Когда заключённый наклоняет голову вперёд…, ему кажется, что его будто кто-то ударяет палкой по лбу, в глазах темнеет и минуту или две он положительно ничего не видит».
Это красноречивое свидетельство нисколько не облегчило положение узника. До самой весны он оставался в каземате и был переведён оттуда в другое помещение только потому, что Сена вышла из берегов и грозила затопить каземат, где он находился; однако и новая комната была без камина.
Между тем Латюд в своём ужасном заключении обдумывал планы различных преобразований, которые в более благоприятные для него времена могли бы доставить ему известность и видное положение. Он разработал два проекта: как увеличить французскую армию на двадцать тысяч человек, не прибегая к новому рекрутскому набору, и как собрать достаточную сумму, чтобы назначить пенсии вдовам солдат, погибших в сражениях. Суть первого проекта сводилась к тому, чтобы вооружить ружьями сержантов и унтер-офицеров, чьим оружием по уставу того времени были пики и алебарды, совершенно бесполезные в сражении. Второй проект предусматривал сбор необходимой суммы за счёт увеличения на три денье платы за пересылку писем. Латюд записал оба проекта своей кровью на пластинках, сделанных их хлебного мякиша; его пальцы, которые он колол соломинкой, так воспалились, что едва не привели к гангрене.
Латюду удалось заинтересовать своими проектами тюремного духовника, который переписал их на бумагу и представил королю. Предложение Латюда относительно армии было немедленно использовано; что касается второго проекта, то он был выполнен наполовину: плата за пересылку писем была увеличена, но пенсии вдовам солдат назначены не были. Положение самого Латюда при этом ничуть не улучшилось; тогда-то он и предпринял те попытки самоубийства, о которых писал хирург.
Прошли годы. Маркиза Помпадур умерла, сумев, однако, передать свою ненависть к Латюду другим министрам и вельможам. Латюд испробовал все средства, чтобы развеять это предубеждение против себя: трогательные письма, унижения, мольбы — всё было перепробовано им и не привело ни к чему. Сохранилось несколько его писем; в одном из них он высчитывает часы своего заключения — оказывается, что тюрьма отняла у него сто тысяч часов жизни (она отнимет у него ещё двести тысяч); но даже теперь юмор и жизнелюбие не покидают его, и он начинает свои письма словами: «Бастилия, писано на дне кастрюли» — другого стола у него не было.
Однажды он смастерил из веточки бузины, случайно обнаруженной им в охапке свежей соломы, маленькую свирель, с которой с тех пор не расставался до конца жизни.
В 1765 году его перевели в Венсен. 23 ноября, во время прогулки, Латюд внезапно повалил на землю двух солдат и бросился бежать, опрокидывая встречавшихся по пути сторожей. У ворот замка его остановил часовой, прицелившийся в него из ружья.
— Старина, — ласковым голосом сказал Латюд, приближаясь к нему, — ты обязан остановить меня, а не убивать.
Прежде, чем солдат успел опомниться, Латюд выхватил у него ружье, повалил солдата на землю и очутился в парке. Два часа спустя он был уже в доме у своих друзей.
Однако Латюд, умевший так ловко убегать из тюрем, не умел хранить свою свободу. Он ещё раз поверил обещаниям министра Шуазеля и снова был арестован и водворён в Венсен. Оттуда его перевели сначала в Шарантон, а потом в Бисетр — отвратительные тюрьмы для уголовников и сумасшедших, по сравнению с которыми даже Бастилия имела свои преимущества. В Бисетре он вновь встретился с Далегром; несчастный товарищ по побегу не узнал его: он сошёл с ума. Через некоторое время Далегр расшибся, упав в яму и умер на руках у Латюда.
В Бисетре Латюд подкупил одного тюремщика, который позволил ему написать записку и взялся доставить её по адресу, но дорогой потерял конверт. К счастью, его подобрала одна женщина, торговка г-жа Легро. Прочитав записку Латюда, она почувствовала к нему необыкновенную жалость. Она показала письмо своему мужу, и супруги решили спасти человека, о котором ничего не знали и которого ни разу не видели. Г-жа Легро ходила ко всем влиятельным лицам, её отовсюду выгоняли, но она не падала духом. Несколько раз в неделю она пешком проделывала путь из Парижа в Версаль и обратно, убеждая вельмож в том, что Латюд не разбойник.
Наконец её старания увенчались успехом. Ей удалось склонить на свою сторону кардинала де Рогана. В 1784 году Латюд был освобождён. Таким образом он провёл в различных тюрьмах тридцать пять лет. Любопытно, что столь долгое заключение не подорвало ни умственных, ни физических сил Латюда. До самой смерти он пользовался отличным здоровьем, был весел и остроумен и усердно занимался гимнастикой, чтобы предохранить себя от подагры, которой очень боялся.
Латюд прожил на свободе ещё двадцать лет, приобретя известность, как автор интереснейших мемуаров. В июле 1789 года ему довелось присутствовать при взятии крепости, из которой он некогда совершил свой знаменитый побег.
В том обвинительном акте, который французский народ предъявил Бастилии, запискам Латюда принадлежит, по праву, далеко не последнее место.
Самая долговечная утопия
СССР история отмерила всего 69 лет. Коммунистическое государство иезуитов в Парагвае продержалось почти вдвое дольше — от начала XVII до второй половины XVIII века, когда интерес к коммунистическому устройству общества охватил и Старый Свет.
В 1516 году испанский конкистадор Дон Хуан Диас де Солис открыл на севере Ла-Платы устье большой реки Параны и завоевал лежащие окрест плодородные территории, названные Парагваем. Впрочем, местные индейцы вскоре съели завоевателя. Но начало европейской колонизации было положено. В течение XVI века Парагвай понемногу заселялся испанцами. В 1536 году был построен Ассунсион — столица новой провинции.
Население Парагвая составляли индейцы гуарани, в большинстве своём каннибалы. Они не только поедали павших в битве врагов, но даже в гастрономических целях откармливали своих женщин. В возможности цивилизовать эти племена в ту эпоху вообще сильно сомневались. Один епископ утверждал пред испанским двором, что индейцы — «глупые создания, неспособные понять христианское учение и следовать его предписаниям».
Но вот отцы-иезуиты в начале XVII века энергично взялись за дело обращения южноамериканских туземцев в католичество. Для того чтобы войти в доверие к индейцам, они выступили их защитниками от паулистов — охотников за рабами из штата Сан Паулу, тогдашнего центра работорговли. Борьба между иезуитами и испанскими колонистами велась в течение XVII века с большим ожесточением.
Иезуиты сумели выхлопотать от короля право вооружить краснокожих христиан ружьями и создали из них свою собственную армию.
Армия иезуитов провела несколько победоносных войн. В 1653 году она освободила Ассунсион, в 1667 и 1671 годах — Буэнос-Айрес, блокированный англичанами. Когда наместник Парагвая Дон Хосе Антекверра вступил с ними в войну, он был разбит 12-тысячным войском туземцев, руководимым иезуитами и европейскими офицерами.
В конце концов иезуиты смогли отстоять свою власть над равнинами среднего течения рек Параны и Уругвая. В этой стране, занимавшей около 200 тыс. кв. километров, и возникло первое и единственное в мире иезуитское государство, с населением 150–200 тысяч человек, которые жили в крупных селениях, называемых редукциями. До сих пор эти области современных Бразилии, Аргентины и Парагвая называются Мисьонес — район миссии.
В 40-х годах XVII столетия иезуиты Симон Машета и Катальдино разработали и внедрили в парагвайских миссиях Ордена Иисуса проект теократического государства, основанного на коммунистических началах. Номинально оно находилось под властью испанской короны, но с 1645 года управлялось независимо от светской власти, на что имелась специальная привилегия, полученная от короля Филиппа III.
Государство иезуитов, конечно, являлось утопией. Но его отцы-основатели не были почитателями Платона, Томаса Мора или Кампанеллы. Образцами для них служила жизнь раннехристианских общин и монашеских орденов с их идеями уравнительного коммунизма.
Главным условием существования государства иезуитов, как и полагается всякой утопии, была полная внешняя изоляция. Этому способствовало и его географическая обособленность. Нужно было плыть около четырёх недель от устья Параны, чтобы достигнуть первого жилья. Иезуиты добились от испанского правительства закона, по которому ни один европеец не мог без их разрешения проникать на территорию редукций, а срок его пребывания там ограничивался тремя днями. Индейцы могли покидать редукцию лишь в сопровождении патеров. Несмотря на указ Филиппа V (1743), требовавший в обязательном порядке обучать туземцев испанскому языку, иезуиты отказывались делать это, объясняя своё упорство желанием спасти свою паству от развращения соседями-испанцами. Испанцы изображались патерами как орудия дьявола. В каждом из белых колонистов, по уверению отцов, сидел злой дух, стремившийся только к золотому тельцу, — аллегория, часто понимавшаяся наивными туземцами в буквальном смысле слова. К слову, сами иезуиты, возглавлявшие редукции, большей частью были немцы, итальянцы и шотландцы.
В 1691 году тиролец о. Антонио Сепп посетил это государство и дал его описание, которое в 1757 году было опубликовано по-французски, а несколько позднее (1768) по-немецки, как приложение к трёхтомной книге Пьера Шарлевуа по истории Парагвая.
Во главе иезуитского государства стоял Кордовский провинциал и четыре его советника. Число членов ордена, занятых в Парагвае, было не велико, не более 100–120 на все тридцать округов, или «доктрин», на которые подразделялось государство.
Обычная редукция вмещала от двух до семи тысяч индейцев. Встречались и малочисленные поселения с 500 жителей; в самой крупной миссии св. Ксавера насчитывалось 30 тысяч человек. Все редукции были хорошо укреплены. Деревень в иезуитском государстве не существовало. Отец Антонио Сепп, посетивший одну из крупнейших редукций — Япею, нашёл там великолепные здания из камня и дерева, фабрики, магазины, арсенал, тюрьму, прядильню, аптеку, больницу, гостиницу, кирпичные заводы, мельницы, красильни, литейные мастерские. В окрестностях было много садов и поля, засаженные рисом, табаком, пшеницей, бобами и горохом. Озёра и реки кишели рыбой, леса — оленями, козами, кабанами, дикими лошадьми и рогатым скотом. Перепёлки и рябчики водились в таком изобилии, что их убивали палками.
Во главе каждой редукции стояло два патера-иезуита. Старший из них, «исповедник», посвящал себя культу, младший считался его помощником и руководил хозяйственными делами. Оба старались вести таинственную жизнь земных полубогов, держась вдалеке от своей паствы. Священники обычно показывались индейцам только во время богослужения. В другое время они сносились с ними через посредство должностных лиц из местного населения — коррехидоров (кациков) и алькадов. На все общественные должности раз в год назначались выборы, в которых участвовало всё население редукции.
Вся жизнь туземцев в редукциях была строго регламентирована. Присутствие при богослужении было для всех обязательно. Деньги, денежный оборот и всякая торговля воспрещались. При расчётах переносили условные средства со счета на счёт без наличной уплаты. Всё имущество в стране было объявлено собственностью Бога — ничто не могло ни отчуждаться, ни приобретаться, ни обмениваться, ни завещаться. Каждый работал на себя в поле не более трёх дней — остальное время представляло собой сплошной субботник, посвящённый государству. Личный надел земли тоже принадлежал не работнику, а миссии.
Кроме сельского труда в государстве иезуитов было налажено развитое ремесленное производство. Вообще затерянное в диких дебрях государство иезуитов было единственным промышленным государством Южной Америки. В нём процветали различные виды ремесленных промыслов — ювелирное, часовое, швейное, ткачество, резьба по дереву и камню, гончарное дело, судостроительство. Под руководством иезуитов гуарани строили корабли крупнее тех, что строились на лондонских верфях. Население пользовалось услугами кузнецов, столяров, портных, ткачей бесплатно.
Излишки труда индейцев отбирались «в общий котёл», во владение государственной власти, которая одна вела иноземную экспортную торговлю. Главнейшими пунктами экспорта были портовые города Буэнос-Айрес и Санта-Фе. Эта торговля давала ежегодно отцам-иезуитам до 2 миллионов франков, — почтенная рента по тогдашнему времени.
Материальное же благополучие подданных иезуитов было весьма скромным. Жилища туземцев строились из тростника, облепленного глиной, без окон и дымовой трубы. Одежда была бедна и скудна. Даже те из них, кто работали в сапожных мастерских, не имели права носить обувь.
Семейные отношения также находились под контролем отцов-иезуитов. Для заключения браков было установлено два срока в год. Холостая жизнь для всех туземцев в обязательном порядке прекращалась между 14 и 16 годами. Тогда-то индейцы единственный раз в жизни держали в руках настоящие деньги. Обычай требовал вручения женихом невесте звонкой монеты. Перед венчанием туземцу выдавались монеты; он их вручал своей суженой, а после венца деньги вновь возвращались церковнослужителю-иезуиту. Долгое время взаимного согласия молодых не требовалось — венчали всех созревших скопом, разбив их на случайные пары. Ночью раздавался звон колокола, который должен был напоминать супругам об их супружеских обязанностях.
После определенного вечернего часа никто не мог ходить по улице, — за выполнением этого правило строго следили ночные патрули из «лиц, заслуживающих доверия».
Писанных законов в государстве иезуитов не было. В подавляющем большинстве случаев наказания ограничивались епитимьёй (молитва и пост), замечаниями или публичным порицанием. При более серьёзных преступлениях прибегали к наказанию палкой (не более 25 ударов) или тюремному заключению, срок которого не превышал 10 лет, хотя первоначально убийцам назначали и пожизненное. Смертной казни не существовало.
Образование сводилось к усвоению религии, к умению читать и писать на своём родном языке, на котором имелись катехизис и рассказы из жизни святых (письменность для гуарани создали иезуиты). Более способные приобщались к начаткам латинского языка. Европейских языков, литературы и истории, обычаев и законов туземцы не знали.
Положительные и отрицательные стороны такого массового воздействия и воспитания были налицо: нравы, несомненно, становились мягче, поведение скромнее, но лицемерие и ханжество естественно свивали себе здесь прочное гнездо. В редукциях не было ни бедности, ни богатства, ни нищеты, ни роскоши, ни связанных с ними бедствий и несправедливости. Зато на их место явились однообразие и казарменная монотонность жизни.
Один из мадридских ревизоров, присланных в Парагвай, уверял короля, что «поселения достойных отцов являются христианской республикой, где царствует самая возвышенная невинность и, быть может, за целый год не совершается ни одного смертного греха».
Исторические часы «христианнейшей республики» пробили полночь в 60–70-х годах XVIII века, когда Орден Иисуса подвергся папскому запрещению, а иезуиты были изгнаны из Испании и Португалии. Индейцы подняли мятеж, пытаясь защитить своих отцов, но после его подавления стали разбегаться. К концу века Просвещения редукции опустели.
В 1835 году на землях бывшего государства иезуитов проживало пять тысяч гуарани. Теперь там можно увидеть лишь развалины огромных храмов с великолепно выполненными барельефами.
Парагвайский опыт сыграл крупную роль в истории государственных учреждений Западной Европы, которая в ту эпоху уже тревожно искала новых социально-политических путей.
Так, всегда саркастический Вольтер был на редкость снисходителен к парагвайским иезуитам. В одном из своих сочинений («Essai sur les moeurs») он писал, имея ввиду борьбу патеров против рабства и социальной несправедливости: «Распространение христианства в Парагвае силами одних только иезуитов является в некоторых отношениях триумфом человечности».
Монтескье в «Духе Законов» (книга 4, глава 6) говорит: «На долю общества Иисуса выпала честь впервые провозгласить в этой стране идею религии в соединении с идеей гуманности… оно привлекло рассеянные в лесах племена, дало им обеспеченные средства для существования и облекло их в одежду. Всегда прекрасно будет управлять людьми для того, чтобы сделать их счастливыми».
В том же духе высказывались аббат Рейналь, Бюффон, Лессинг, Виланд и другие писатели-романтики, исходившие из теории естественной добродетели и необходимости приближения к природе. К этому хвалебному хору не присоединился только один Дени Дидро. Знаменитый энциклопедист считал систему иезуитов «ошибочной и деморализующей». Теоретики социализма и коммунизма XIX — ХХ веков, в общем, разделяют его мнение.
Литература:
Сцена как эшафот
«Революция — небывалое событие в истории, и при всех усилиях мысли нельзя определить — чем она кончится», — писал английский историк Гиббон.
Зато определить, с чего она начинается, довольно просто — с искусства.
Рассмотрим в качестве примера историю театра и революции во Франции.
Со второй половины XVII века Париж превращается в культурную столицу Европы — и в первую очередь благодаря знаменитому Комеди Франсез, театру Французской Комедии.
Классический французский театр появился в начале XVII столетия. Кардинал Ришелье одарил Францию первой трагедией, а кардинал Мазарини — первой оперой: «каждый согласно своему характеру», по замечанию А. Дюма-отца. Расцвет театра пришёлся на эпоху Людовика XIV. Пьесы Корнеля, Мольера, Расина становились событием в Париже. Король и сам участвовал в балетных постановках в роли Солнца, проливающего благодатные лучи на своих подданных.
Но богов низвергают их дети. Подобно тому, как Кронос был свергнут Зевсом с Олимпа, французская монархия была отправлена на эшафот своим любимым детищем — театром.
Первый звонок прозвучал в 1759 году, когда знаменитый актёр Лекэн, один из видных театральных реформаторов, удалил со сцены скамьи, где по обычаю сидело дворянство. Таким образом, аристократия была удалена им с театральной сцены за 30 лет до того, как революция убрала её со сцены политической.
В 1782 году Людовику XVI предложили поставить «Фигаро» в придворном театре. Король, прочитав пьесу, воскликнул:
— Сначала нужно будет разрушить Бастилию — иначе было бы опасной непоследовательностью допустить представление этой пьесы. Этот человек (Бомарше. —
Но спустя два года опасная непоследовательность всё-таки была допущена — придворные от души хохотали и хлопали обаятельному проходимцу, показывавшему со сцены их полную ничтожность и ненужность. Вслед за ними хохотать и хлопать начала вся Франция.
Через пять лет пала Бастилия.
Спустя ещё четыре месяца, 4 ноября 1789 года, во Французской Комедии состоялась премьера трагедии «Карл IX», посвящённой событиям Варфоломеевской ночи. Заглавную роль исполнял великий актёр Тальма. Созданный им потрясающий образ полубезумного тирана, в припадке исступления расстреливающего с балкона Лувра беззащитных гугенотов, поверг зал в немой ужас. Мирабо из ложи первым сдвинул ладони, и театр буквально взорвался от аплодисментов. Из уст в уста передавали слова Дантона: «Если „Фигаро“ убил знать, „Карл IX“ убьёт монархию!»
Эти слова оказались пророческими.
21 января 1793 года на подмостках эшафота, установленного на площади Революции, возле Елисейских полей, для всего света была разыграна всемирно-историческая трагедия под названием «Казнь гражданина Капета». В этот день «Театр Нации» (бывший «Комеди Франсез») пустовал — был продан всего один билет.
Герцог Веллингтон, или Ужас победы
Военная карьера Артура Уэлсли, герцога Веллингтона — это история нарастающего отвращения к войне.
Он не хотел быть солдатом. Ричард Олдингтон пишет о нём: «Веллингтон был выдающимся полководцем, который ненавидел войну и не мог согласиться с презрением к человеческой жизни, что было свойственно Наполеону. Он был ревностный сторонник мира… и никогда не использовал ситуацию для собственного возвеличивания».
В детстве, будучи болезненным и робким мальчиком, он мог подолгу предаваться мечтаниям, но картины военной славы никогда не волновали его воображение. В Итоне Артур не выучился ничему, заполняя все свободное время игрой на скрипке. Когда отец спросил его, чем он хочет заниматься, он только пожал плечами… Семье оставалось одно: купить ему место в армии в надежде, что со временем он займёт там определенное положение.
Его отдали в военную академию в Анже (Франция), по окончании которой молодой человек служил в Ирландии и во Фландрии. Служил с одной мыслью: побыстрее покинуть армию, для чего хлопотал о доходном месте в гражданской администрации, впрочем, безуспешно.
Однако, когда империи действительно потребовалась его шпага, Артур без колебания предоставил себя в распоряжение военного министерства. Его полководческий талант раскрылся не только на полях сражений. Веллингтон был из тех военачальников, которые понимали значение высоких технологий и технических новшеств. Одним из первых британских генералов он использовал картечные гранаты Шрэпнела и ракеты Конгрива, хотя и был разочарован неточностью последних. Специально нанятый дешифровщик помогал ему читать перехваченные французские сообщения. Подобно Наполеону, он уделял самое пристальное внимание вопросам обеспечения армии.
Его целью всегда была победа, но не любой ценой. Веллингтон отказывался от сражения, если считал, что победа потребует слишком многих жертв. Однажды, в Испании, он дал французам отступить, сказав: «Я мог бы побить этих парней в любой момент, но это стоило бы мне 10 тысяч жизней». Ни в одном из своих сражений он не потерял больше людей, чем противник.
Он не разыгрывал из себя великого полководца, а просто делал своё дело, искренне имея в виду не только интересы британской короны, но и установление прочного мира на континенте. Его называли, «завоеватель без амбиций». Сам он в конце жизни писал: «Я служил своему народу и короне… Никто никогда не подозревал меня в планах стать королём Испании или Португалии, как Жозеф — брат Наполеона или его маршалы».
При Ватерлоо Веллингтон провёл весь день в седле своего коне по кличке Копенгаген, в самом центре сражения, отдавая приказы и подбадривая солдат своим присутствием.
К вечеру поле в три квадратные мили устлали тела свыше 40 тысяч убитых и раненых. Когда вечером Веллингтону зачитали список погибших, его глаза наполнились слезами: «Я уповаю на то, что Господь сделает эту мою битву последней. Это плохо — всегда воевать».
После Ватерлоо он не оставил военную стезю, но навсегда вложил шпагу в ножны.
В последние годы жизни, когда ему перевалило за 80, он был уже не у дел, или наоборот — занялся настоящим делом: сконструировал удобные сапоги, которые в ходу по сей день под названием веллингтоны, а также придумал особого покроя плащи, головные уборы и даже какой-то необычный напёрсток, которым он гордился больше, чем своими военными победами.
На склоне лет Веллингтон признавался, что исторические писатели, обращавшиеся к нему за помощью в деле написания книги о битве при Ватерлоо, раздражали его. Передают, что одному из них он резко посоветовал бросить это дело: «Вы должны понимать, что никогда не сможете написать достойный труд». Другого историка Веллингтон обескуражил, заявив, что историю битвы можно пытаться описать не с большим успехом, чем историю танца.
Вероятно, это был осознанный выбор: победитель Наполеона не хотел, чтобы была написана история сражения, воспоминания о котором приводили его в ужас до самых последних дней жизни. Кровь не должна иметь панегиристов.
Конечно, у историков было другое мнение… В конце концов история одной из самых смертоносных битв была запротоколирована со всевозможной тщательностью.
Луи Последний
Младший брат Людовика XVI Людовик Станислав-Ксавье, граф Прованский (своё второе имя он получил в честь своего прадеда, польского короля Станислава Лещинского), был эпикуреец и безбожник, предпочитавший Библии античных классиков и в интимных разговорах глумившийся над христианством. Кроме того, его жена постоянно ссорилась с Марией-Антуанеттой из-за вопросов генеалогии. По совокупности этих обстоятельств считалось, что граф Прованский стоит в оппозиции королю.
Их не смогла помирить даже революция. После падения Бастилии граф Прованский, благоразумно эмигрировал, приняв титул графа де Лилль, а казнь короля и смерть в якобинской тюрьме малолетнего дофина позволили ему принять королевский титул под именем Людовика XVIII.
Поделиться книгой: