Помоги проекту - поделись книгой:
Напомню, что в 1572 году сам царь Иван отменил опричнину.
В XIX в. было несколько счастливых десятилетий, когда историки, писатели, общественные деятели пребывали в упоительном заблуждении, что повторение подобного зверства уже невозможно — ну, как же, прогресс, победа цивилизации!
Увы, сегодня мы знаем о цивилизованном человечестве и о прогрессе чуточку больше…
Как рождался немецкий порядок
В 1516 году в Германию из Рима прибыли доминиканские монахи с папской буллой о великом Отпущении грехов. Они ходили по городам и весям, приговаривая: «Денежка в ящике звяк — душа из чистилища прыг!»
Немцы раскупали индульгенции, как кровяную колбасу с кислой капустой. И вдруг на всю страну раздался громовой глас: «Нас, германцев, за скотов почитают в Италии!». Принадлежал он 34-летнему монаху-августинцу, профессору теологии Виттенбергского университета Мартину Лютеру. 31 октября 1517 года он прибил к дверям церкви Виттенбергского замка свои «95 тезисов», общий смысл которых выражен в одном из них: «Вечному осуждению подвергаются те, кто учит, и те, кто верит, будто бы Отпущением грехов люди спасаются». Отпущение грехов, по мнению Лютера, равнозначно разрешению грешить вновь.
Решаясь на этот шаг, Лютер, вероятно, чувствовал себя Христом, изгоняющим торговцев из Храма.
В течение месяца Тезисы распространились по всей Европе. Поскольку ехать в Рим Лютер упорно отказывался, то посрамить немецкого еретика был призван доминиканец доктор Иоганн Экк из Ингольштадта. Его диспут с Лютером в Лейпциге продолжался шесть дней, перед лицом герцога Георга Саксонского, многочисленных представителей церковного клира, докторов богословия. В этом споре впервые со всей ясностью был поставлен вопрос, кто глава Вселенской Церкви: Папа или Христос? Доктор Экк и вся Римская церковь отвечали: «Папа!» Лютер провозгласил: «Христос!»
Принципиально разошёлся Лютер с католиками и в том, что на первый план поставил индивидуальную, личную веру, а не формальную принадлежность к Церкви. Человек может спасти свою душу только посредством веры, которая непосредственно даруется Богом, без помощи церкви: «Бог не может и не хочет позволять господствовать над душой никому, разве лишь самому себе».
Так Лютер пришёл к отрицанию папства, духовной иерархии, целибата и даже монашества как учреждений, которые извратили дух первоначального христианства. Тем самым он совершил доселе неслыханную революцию в христианском сознании. Впервые за много столетий вера снова делала людей свободными.
Но вместе с тем Лютер нарушил баланс сил, долгие годы удерживаемый Церковью. Он взорвал спасительное равновесие между разумом и откровением, которое было достигнуто в средневековом богословии.
Мысль о равенстве всех перед Богом с неизбежностью породила жажду социального равенства. Вскоре Германия заполыхала. Восставших возглавил Томас Мюнцер — бывший францисканский монах, доктор теологии, последователь Лютера.
В толковании слова Божьего он пошел дальше учителя. Обращаясь к народу, Мюнцер цитировал Христа: «Я принёс не мир, но меч». Себя он называл «мечом Гедеона». Его воззвания к народу сводились к немедленной расправе над баронами и князьями: «Бей, бей, бей! Куй железо, пока горячо! Раздувай огонь, не давай мечу простыть от крови, не щади никого… Бей, бей, бей!». Он стал проповедником Евангелия, которое, по его мнению, предписывало равенство и братство людей на земле: «Всё да будет общим!»
Этот девиз одушевлял тысячные толпы крестьян. Только в Швабии число восставших достигло трёхсот тысяч.
Напрасно Лютер взывал к восставшим — его не слышали. Как зачарованные, немецкие крестьяне внимали словам Томаса Мюнцера: «Смотрите, самые подонки лихоимства, воровства и разбоя вот кто есть наши великие мира и господа…. Они распространяют заповедь Господню среди бедных и говорят: „Господь повелел: не укради!“ Так они отягощают всех людей, бедного земледельца, ремесленника, и всё, что живёт, обдирают и обчищают, а если бедняк согрешит перед Всесвятейшим, то должен быть повешен… Господа сами виной тому, что бедный человек — враг им. Причину восстания они не хотят уничтожить, как же это может продолжаться?.. Вперёд же!»
Лютер осудил мятежников и призвал светских и духовных князей «бить, душить, колоть восставших тайно и открыто, как поступают с бешеными собаками».
Восстание Мюнцера было потоплено в крови — сто тысяч человек погибло в течение восьми месяцев, — сам он был обезглавлен (в возрасте Христа). Но на смену ему пришли ещё более радикальные безумцы.
В конце 153З года в Мюнстере подняли мятеж анабаптисты (второкрещенцы). Их вождь Иоанн Лейденский объявил себя Мессией и царём Нового Израиля, пришедшим, чтобы установить царство справедливости.
Мюнстер переименовали в Новый Иерусалим. Горожан под страхом смерти обязали принять новое крещение. Подчинились не все. Была учинена резня паршивых овец. Выжившие стали называть друг друга «братья» и «сестры». В городе победившего коммунизма все имущество было обобщено, деньги отменены, труд сделался обязательным. Все книги, кроме Ветхого Завета, сожгли на площади перед кафедральным собором.
Вынужденный аскетизм был подслащён официально разрешённой полигамией, по примеру ветхозаветной (новый Мессия обзавёлся аж 18-ю жёнами). Город выдерживал осаду почти полтора года, живя по законам «военного коммунизма». За это время его обитатели прошли весь исторический цикл — от всеобщего равенства до тоталитарного режима.
Апокалипсис в одном, отдельно взятом городе закончился возвращением под власть епископа и массовыми казнями.
Лютер был выходцем из народа и, несмотря на его неприятие лозунгов и целей восставших, трагедия немецкого крестьянства перевернула все в его душе. В одном из писем он признался: «Я доныне думал, что можно управлять людьми по Евангелию… Но теперь я понял, что люди презирают Евангелие; чтобы ими управлять, нужен государственный закон, меч и насилие». Недавний проповедник внутренней свободы с годами стал противопоставлять ей непоколебимый порядок вещей, установленный в мире Богом. Народ нужно держать в узде. Теперь на первое место Лютер ставит долг послушания. Христианин должен прежде всего преданно служить государю. Только верноподданные наследуют царство Божие.
Так родился знаменитый немецкий порядок — Ordnung. Со времён Лютера послушание стало национальной добродетелью немцев. Человек, провозгласивший полную свободу христианина в общении с Богом, духовно поработил немецкую нацию.
Спустя два с половиной столетия Иммануил Кант заметит: «Среди всех цивилизованных народов немцы легче и проще всех поддаются управлению; они противники новшеств и сопротивления установленному порядку вещей». Ещё чуть позже мадам де Сталь будет писать о немецком «почтении к власти и умилении страхом, превращающим это почтение в восхищение».
Никто другой из немецких духовных вождей не может сравниться с Лютером по степени воздействия на чувства и сознание немцев. Причём, с течением времени это влияние ещё больше возрастало. Если верить Томасу Манну, немецкая интеллигенция вплоть до Первой мировой войны воспитывалась на Лютере. Под влиянием проповедей вождя Реформации немцы-протестанты не нашли в себе духа сопротивляться как безумию мировой бойни, так и нацистскому режиму[18].
Монтесума, или Предательство богов
Великий Монтесума возглавил огромную империю ацтеков, будучи 23-х лет от роду. Среди множества кандидатов на вакантный престол были соседние правители и знаменитые воины, но жреческая коллегия выбрала именно его — за неукоснительное соблюдение религиозных обрядов.
Религия лежала в основе ацтекского общества. Время для ацтеков было не пустой и отвлечённой мерой, но живой и ощутимой силой, родником, который иссякает и глохнет. Отсюда — необходимость в обрядах и жертвах, возрождающих мощь года или века. Но время не только рождается, крепнет, гибнет и воскресает; время, точнее, времена идут по кругу, повторяются. Одно подходит к концу, настаёт другое. Монтесума всеми силами поддерживал жизнь времени, питая его кровью жертв, в изобилии закалаемых жрецами на священных алтарях. Подземелья святилища в столице империи Теночтитлане хранили 140 тысяч жертвенных черепов.
Но однажды великий правитель ацтеков понял, что космическая эпоха завершается. Его боги умирают, потому что кончился их век. На смену идёт другое время, а с ним — новые боги.
Их было 509 — потомков солнечного Кетцалькоатля, божества с белой кожей, и глава их носил имя Фернандо Кортес. Превратить чужеземцев в мелкое крошево — для 100 тысяч воинов Монтесумы было бы делом одной минуты. Но Монтесума, посвящённый в таинства круговорота времён, знал, что божественные пришельцы бессмертны. Сопротивляться им означает осквернить себя кощунством. 20 ноября 1519 года он радушно открыл перед ними ворота Теночтитлана и вышел навстречу со всем своим двором. Проводив белых богов в свой дворец, Монтесума безропотно позволил им арестовать себя и править от его имени.
История современной Мексики началась с предательства. Но ацтекам изменил не Монтесума — предательство совершили время и боги. После этого ацтекам оставалось только покончить с собой, и их последняя битва с Кортесом была, по сути, всего лишь ритуальным самоубийством.
P. S.
По официальной версии, во время индейского восстания в Теночтитлане в июне 1520 года Монтесума по приказу испанцев обратился к соплеменникам с умиротворяющей речью, но в ответ был забросан камнями и несколько дней спустя скончался от ран. Однако очевидец Берналь Диас утверждал, что раны не были опасными для жизни, и, когда солдатам объявили о неожиданной смерти «императора», это вызвало среди них явное удивление.
Путь к Богу Великого Инки
«Атауальпа был мужчина тридцати лет, приятного вида, несколько коренастый, с тонким лицом, красивым и яростным, и налитыми кровью глазами. Он говорил с большим достоинством, как великий властитель… Он был энергичен; когда же он говорил со своими подданными, он держал себя очень надменно и не выказывал никакого удовольствия… На нём была… ткань алого цвета, прикреплённая к голове шнурами, и он был преисполнен достоинства — глаза его были опущены в землю, и он ни на кого не смотрел».
Осенью 1532 года 30-летний вождь северного царства инков Атауальпа разгромил войско южного царства, в котором правил его сводный брат Уаскар, и принял титул Великого Инки.
Он уже готовился вступить в столицу южного царства, город Куско, когда ему доложили, что Уаскар вступил в союз с белыми людьми, приплывшими в страну инков на больших лодках. Проводники Уаскара провели чужеземцев тайными тропами к покинутому городу Кахамарке, в окрестностях которого Атауальпа разбил свой лагерь.
В войске Великого Инки было столько воинов, «сколько кукурузных початков на полях». Однако, движимый любопытством, он решил принять предложение белого вождя со странным именем Франсиско Писарро посетить Кахамарку. Великий Инка ещё не знал того, что скоро будет знать последний из его подданных: доверять белому человеку может только безумец.
Испанцы подготовились к захвату Атауальпы по всем правилам европейского коварства. Аркебузиры заняли крыши домов вокруг главной площади, в соседних кварталах укрылись три конных эскадрона. Солдаты ждали только сигнала, чтобы начать резню.
На площади Великого Инку встретил священник Висенте Вальверде, с крестом и Библией в руках. Через переводчика он обратился к Атауальпе с призывом покориться Христу. Великий Инка слушал чужеземного жреца, листая Библию, а когда тот закончил проповедь, заявил, что не желает подчиниться Богу, который умер. С этими словами он швырнул священную книгу на землю. «Отомстим, христиане! — завопил отец Висенте. — Бейте еретиков, осквернивших Библию!»
Свита Великого Инки насчитывала пять-шесть тысяч воинов. Но молнии в руках белых людей превратили их сердца в мягкую глину. Они позволили убить себя без малейшего сопротивления.
Пленённый Атауальпа посулил испанцам выкуп, предложив наполнить по колено золотом и серебром помещение, где его держали в цепях. Но Писарро вместо ответа начертил высоко на стене линию. Атауальпа согласился заполнить помещение дважды… Через три месяца выкуп был собран. Испанцы в течении 34 дней переплавляли драгоценные сокровища в слитки… Добыча превзошла все ожидания. После отчисления в императорскую казну Франсиско Писарро досталось 60 000 золотых песо, ему достался и золотой трон Атауальпы, стоимость которого была оценена в 25 000. Даже рядовые воины испанского отряда получили по четыре-пять тысяч песо, что составляло небольшое состояние.
Когда Великий Инка отдал завоевателям свои сокровища, он узнал, что испанцы вступили в тайные переговоры с его братом, таким же государственным пленником, содержавшимся в крепости Яуйя: они намеревались посадить Уаскара на трон Перу в качестве вассала испанской короны. Атауальпа послал приказ убить Уаскара. Приказ был выполнен. Этим воспользовался Писарро, чтобы избавиться от Атауальпы. Суд постановил сжечь правителя инков на костре. Огненный приговор обдал душу Атауальпы ледяным холодом, — ведь, согласно религиозным воззрениям инков, для того чтобы достичь бессмертия в загробном мире, тело усопшего должно быть забальзамировано. Он согласился принять христианство при условии, что костёр будет замен удушением. Суд оказал ему эту милость:
«Высокий Полномочный Суд, учитывая незаконное происхождение и узурпаторский характер власти обвиняемого; учитывая то обстоятельство, что он язычник и богохульник; учитывая далее, что он подстрекал своих подданных к вооружённому восстанию против испанской армии, присуждает за все эти преступления властителя Перу к смерти. Однако если преступник откажется от своей языческой веры и отдаст себя под защиту милосердной Церкви, он заплатит за свои грехи не смертью на костре, а переселится из мира живых в мир мёртвых путём удушения на позорном столбе».
29 августа 1533 года Великий Инка принял смерть как раб Божий Хуан де Атауальпа.
Бастильский роман
Во времена Регентства дух галантности проник и в стены грозной тюрьмы, примером чему может служить история девицы де Лонэ. Она оставила несколько страниц мемуаров о своём заключении, на которых остроумно и живо изложен её маленький роман.
Де Лонэ состояла секретарём у герцогини де Мэн. Герцог де Мэн, незаконнорождённый сын покойного Людовика XIV, также претендовал на звание регента. Вокруг него сплотились все недовольные герцогом Орлеанским. Герцог де Мэн обратился за помощью к Испании, но заговор был разоблачён. 10 декабря 1718 года регент герцог Орлеанский отправил её вместе с другими заговорщиками в Бастилию.
Неожиданно для себя эта девушка, небогатая и не блиставшая происхождением, оказалась окружена в тюрьме комфортом и вниманием. В мемуарах она пишет, что пребывание в Бастилии стало лучшим временем в её жизни. Её поместили в превосходной комнате и позволили иметь при себе горничную. Когда девушка начала жаловаться на крыс, то для их истребления ей дали кошку. Кошка скоро произвела котят, и игры этого многочисленного семейства очень забавляли де Лонэ.
Причина такого обхождения с ней выяснилась быстро: майор Мезонруж, второй человек в крепости после коменданта, воспылал к арестантке глубокой и нежной страстью. Он признался ей, что не мыслит для себя большего счастья, чем стать её супругом.
Де Лонэ начала кокетничать с ним. Её комната находилась рядом с комнатой майора. Неподалёку от них была комната ещё одного арестанта — кавалера Дюмениля, также замешанного в заговоре. Мезонруж, человек прекрасного воспитания и редкого благородства, надеясь доставить возлюбленной новое развлечение, стал рассказывать каждому из них про другого (Дюмениль и де Лонэ не могли встречаться и потому ни разу не видели друг друга). Затем при посредничестве Мезонружа арестанты стали обмениваться посланиями в стихах. Стихи, которые носил майор, быстро приняли любовный характер, — надо принять во внимание, что дело происходило в тюрьме, при самых романтических обстоятельствах. Наконец Мезонруж устроил им свидание. Сцена обещала быть волнующей: оба узника были заочно страстно влюблены друг в друга, — каково окажется их первое впечатление от предмета своей любви? Свидание не охладило их чувств: если права поговорка, что для монахини и садовник — мужчина, то для молодого заключённого всякая девушка является прекрасной. Свидания продолжались под присмотром доброго Мезонружа, который, хотя и замечал, что любовь де Лонэ к Дюменилю всё возрастает, но предпочитал её счастье своему благополучию.
Комендант крепости узнал о проказах влюблённых и распорядился перевести Дюмениля в отдалённую башню. Де Лонэ безутешно рыдала. Соболезнуя её горю, Мезонруж удвоил своё внимание к ней: он доставлял ей известия о молодом человеке и даже время от времени устраивал им свидания, действуя на свой страх и риск.
Де Лонэ вышла из Бастилии весной 1720 года. На свободе она тщетно требовала от кавалера Дюмениля выполнения обещания жениться на ней. «На следующий год, — вздыхает кокетка, заканчивая свою повесть, — от горя, что он не мог жениться на мне, пока я была в Бастилии, скончался Мезонруж; теперь я приняла бы его предложение».
Утопленная реликвия
Настоятель аббатства Обрак Жан-Батист-Луи-Гастон де Ноайль, 27-летний отпрыск одной из знаменитейших фамилий Франции, получил епископскую кафедру в Шалоне-ан-Шампань в 1696 году.
Древний галло-римский город, окружённый обширной Каталаунской равниной, где некогда воины Аэция остановили сокрушительное нашествие разноплемённой орды «Бича Божьего», не принадлежал к числу густонаселённых даже по меркам того времени. Злые языки, недовольные вырубкой окрестных лесов, утверждали, что одна-единственная плавильная печь потребляет столько же дров, сколько весь Шалон.
Тем не менее, город процветал. Жители торговали шампанскими винами, хлебом и масличными семенами. Кроме того, местные сукноделы изготовляли особую шерстяную ткань, получившую по имени города название «шалон». Её использовали как подкладку для верхней одежды. Дворяне, буржуа, чиновники, разбогатевшие ремесленники и крестьяне стремились пристроить своих детей в местный иезуитский коллеж.
Среди церковных достопримечательностей Шалона наибольшей известностью пользовалась Коллегиальная церковь Богоматери (Collégiale Notre-Dame en Vaux) — постройка XII–XIII веков, впоследствии не раз переделанная. Величественный храм с резным порталом и четырьмя высокими, увенчанными шпилями башнями, стоял на «Пути святого Иакова» — оживлённой паломнической дороге к мощам апостола Иакова, покоящимся в Сантьяго-де-Компостела.
Впрочем, со времён гугенотских войн во Франции пилигримы забросили этот маршрут.
Однако в церкви Богоматери в Шалоне долгое время хранилась и собственная реликвия, привлекавшая толпы богомольцев. То был «умбилик» (лат. Umbilicus) — «святая пуповина» или «пупок Иисуса Христа».
Появлению этой необычной святыни предшествовали напряжённые раздумья средневековых богословов о телесной, человеческой природе Спасителя. Согласно догмату о Вознесении Христа, Его «прославленное тело» достигло небес, за исключением нескольких частиц, оставшихся на земле. К ним относились выпавшие молочные зубы, остриженные волосы, ногти, а также обрезанные крайняя плоть и пуповина.
Все эти реликвии во множестве появились в европейских церквях во время Крестовых походов, будучи вывезены из Святой земли в роскошно изукрашенных ковчежцах или просто в походных сумках крестоносцев.
Первым обладателем святой пуповины стал Рим. Уже в XIII веке здесь бытовала легенда, утверждавшая, что Карл Великий получил её в дар от византийского императора, вместе с терновым венцом Христа и Его крайней плотью, в благодарность за помощь против неверных, которые угрожали Константинополю и Иерусалиму. Согласно Книге откровений святой Бригитты, эти реликвии собрала и сохранила сама Дева Мария; из её рук они перешли к святому Иоанну Богослову, затем были утрачены и вновь обретены чудесным образом.
В годы понтификата Климента V (1305–1314), первого Авиньонского папы, святая пуповина была разделена, и вторая часть её отправилась в Шалон. Вероятно, это было сделано по просьбе Пьера де Латильи, Шалонского епископа и канцлера Франции. В 1407 году святыню поместили в новый серебряный реликварий, изготовленный лучшим городским ювелиром. Скульптура изображала Богоматерь, восседающую на троне и держащую на правом колене Младенца Христа; живот Спасителя прикрывал большой круглый мощевик с выемкой в центре, куда и была вмонтирована частица «умбилика».
Торжественное чествование святой пуповины совершалось каждый год в праздник Обрезания Господня (1 января). В этот день в Шалон стекалось множество народа из соседней округи и отдалённых мест.
Когда в 1512 году король Людовик XII проезжал через Шалон, драгоценную реликвию с почестями перенесли из церкви Богоматери в кафедральный собор Сент-Этьен.
Здесь, 20 мая 1696 года, состоялось посвящение Обракского аббата Гастона де Ноайля в епископы Шалона. Торжественный обряд совершил его старший брат и предшественник на шалонской кафедре Луи Антуан де Ноайль, в свою очередь возвышенный в сан архиепископа Парижского.
Молодой епископ ознаменовал начало своего служения многими делами милосердия. Он основал приют для раскаявшихся проституток и открыл церковную казну для помощи нуждающимся во время Великого голода 1709 года, когда необыкновенно суровая зима уничтожила все посевы во Франции.
Тем не менее однажды горожане едва не растерзали его.
Причиной внезапно вспыхнувшей вражды между епископом и его паствой было то, что монсеньёр де Ноайль вознамерился искоренить в своей епархии почитание святой пуповины, которое он счёл грубым суеверием.
В сокровищнице собора Сент-Этьен хранились многие святыни не менее сомнительного происхождения, в том числе мощи первомученика Стефана (Этьена, во французском произношении): локтевая кость, два фрагмента черепа и «кровь святого Этьена». Почему де Ноайль ополчился именно на святой пуп, доподлинно неизвестно. Вероятно, на него повлияли популярные сочинения Жана-Батиста Тьера («Трактат о суевериях», 1679) и Пьера Лебрена («Критическая история суеверных практик», 1693, вышла анонимно в 1702 г.) с их осуждением неподобающих культовых практик.
Несомненно одно: Шалонским епископом двигало истинное благочестие, желающее освободить веру от предрассудков.
Году в 1702 де Ноайль устроил необычное (и по мнению всех, кощунственное) освидетельствование главной реликвии Шалона. По его распоряжению святой пуп был извлечён из реликвария и осмотрен специально приглашённым врачом на предмет определения его принадлежности к человеческой плоти. В присутствии Ноайля и городского духовенства доктор старательно изучил «умбилик»: рассмотрел под увеличительным стеклом, обнюхал и даже попробовал на зуб. В конце концов он заявил, что исследуемый объект является веществом без вкуса и запаха, природу которого невозможно распознать.
Жалоба настоятеля Коллегиальной Церкви Богоматери на действия Шалонского епископа осталась без последствий, что не удивительно, поскольку старший брат Гастона де Ноайля к тому времени получил кардинальскую шапку.
Судьба «умбилика» была решена. Шалонский епископ поступил с ним так, как христианство издавна привыкло поступать со лжесвятынями: «святой пуп» решено было уничтожить. Иссохший кусочек того, что на протяжении нескольких столетий считалось плотью Христовой, был брошен в зеленоватую воду Марны.
Шалон ответил на этот акт благочестия всеобщим восстанием. Но, как позже напишет Вольтер («Трактат о веротерпимости», 1767), «епископ был настолько же храбр, насколько благочестив, и ему удалось убедить жителей Шалона, что можно поклоняться Иисусу Христу в духе и истине, не сохраняя его пупка в церкви».
Удивительным образом слова епископа успокоили толпу.
Гастон де Ноайль умер своей смертью, в сане Шалонского епископа, 15 сентября 1720 года.
Мнимый спаситель маркизы Помпадур
Жана Анри Латюда можно назвать самым знаменитым узником Бастилии в царствование Людовика XV. В его судьбе запечатлелись все злоупотребления и пороки абсолютистской Франции — фаворитизм, презрение к человеческой личности, бессмысленное насилие.
Сын небогатого лангедокского помещика, рано спроваженный отцом из родного дома, Латюд был вынужден с ранних лет сам пробивать себе дорогу в жизни. Успев получить кое-какое образование и зная недурно математику, он, в 1747 году, двадцати двух лет от роду, поступил на службу в сапёрный полк в качестве военного фельдшера (а не инженера, как он пишет в мемуарах). Он участвовал в войне против Голландии, но мир, подписанный в 1748 году, заставил его снять военный мундир.
Оставив армию, Латюд кое-как перебивался в Париже, приготовляя пилюли и помаду для какого-то аптекаря. И вот тут-то, на свою беду, он задумал легкомысленную и, в сущности, не совсем чистоплотную проделку, которая, по его расчёту, должна была обеспечить ему благоволение королевской фаворитки, маркизы де Помпадур.
Вот как сам Латюд описывает возникновение своего замысла: «Однажды в апреле 1749 года я находился в Тюильрийском саду. На скамейке рядом со мной сидели два человека, резко выражавшие негодование по поводу поведения маркизы Помпадур. Огонь гнева, разгоревшийся в их сердцах, воспламенил мой ум, и у меня мгновенно мелькнула мысль о том, что я, кажется, нашёл способ повернуть в мою сторону колесо фортуны. „А что, — подумал я, — если донести фаворитке короля о том, какого мнения о ней народ? Конечно, я не сообщу ей ничего нового, но может быть она оценит моё усердие и из благодарности заинтересуется моей судьбой?“»
Латюд вернулся домой, насыпал в коробочку совершенно безвредный порошок и отослал эту посылку на имя маркизы Помпадур. Вслед за тем он отправился в Версаль и потребовал, чтобы о нём доложили маркизе, которой, по его словам, угрожала серьёзная опасность.
Фаворитка тотчас его приняла. Латюд сообщил ей, что он открыл заговор, направленный против её жизни. Пересказав разговор двух незнакомцев в Тюильрийском саду, он добавил, что они затем отправились на почту и послал пакет на её имя, в котором находится сильный яд.
Маркиза де Помпадур поблагодарила молодого человека и попросила записать для неё его имя и адрес. Латюд, позабыв, что собственноручно написал адрес на посылке, поспешил исполнить просьбу маркизы, которая, бросив взгляд на бумагу, отпустила Латюда грациозным поклоном. Латюд вышел из Версаля, не чуя под собой ног от радости.
В скором времени после его ухода маркиза Помпадур получила посылку. Она как бы в шутку уговорила горничную надеть маску и вскрыть пакет. При этом порошок рассыпался, но не умертвил ни горничную, ни собачку маркизы, которая понюхала и лизнула его. Маркиза сличила почерк на посылке с рукой Латюда и легко догадалась о его проделке. Подобный способ добиться её признательности показался ей гнусным.
1 мая, в шесть часов вечера, Латюд был арестован и препровождён в Бастилию. Он понял, что его хитрость раскрыта, но не пал духом, решив, что несёт справедливое наказание и что маркиза, вероятно, желает проучить его, подержав неделю-другую в крепости.
В Бастилии Латюда обыскали, сняли с него одежду и отобрали всё, что он имел при себе: деньги, драгоценности и документы. Затем его облачили в отвратительные лохмотья, «пропитанные без сомнения слезами многих других узников этого страшного замка».
Наутро арестанта посетил начальник полиции Берье. На все его вопросы Латюд отвечал вполне искренне, чем пробудил сочувствие в Берье, который пообещал ходатайствовать за него перед маркизой.
Второй визит начальника полиции разрушил все надежды Латюда: маркиза была непреклонна.
Латюда вначале поселили в одной комнате с евреем Иосифом Абузагло, английским шпионом. Но едва узники стали сближаться, как их разлучили: Абузагло выпустили из крепости, а Латюда перевезли в Венсен.
Берье не одобрял жестокости маркизы по отношению к Латюду и всеми зависящими от него средствами старался облегчить участь молодого человека. Он отвёл Латюду лучшую комнату в Венсене, распорядился выдать ему хорошую одежду, книги и письменные принадлежности, но, конечно, все эти привилегии не могли заменить пленнику свободы.
С той поры, как Латюд потерял надежду выйти из тюрьмы с согласия маркизы Помпадур, он решил бежать из тюрьмы. В Венсене ему разрешили гулять в саду. Однажды, когда тюремщик отпер дверь его комнаты, приглашая его выйти на прогулку, Латюд выскочил на лестницу, запер перед носом у тюремщика входную дверь и убежал в лес.
Пробравшись в Париж, он два дня не мог опомниться от восторга при мысли, что вновь свободен. Затем, поразмыслив над своим положением, он решил написать маркизе де Помпадур письмо с просьбой о прощении; при этом, полагая, что только знак полного доверия может загладить его вину, он указал в письме адрес дома, где он скрывался. На другой день улыбающийся полицейский офицер вновь отвёз его в Бастилию.
На сей раз, если бы не новое вмешательство доброго Берье, Латюду пришлось бы худо: он был осуждён комендантом Бастилии на тяжкое одиночество при самом скудном содержании. Но Берье распорядился кормить его из расчёта восьми ливров в день, снабдил его книгами, бумагой и перьями, позволил принести из дома необходимые вещи и дал ему в товарищи одного молодого человека по имени Далегр. Вина этого арестанта состояла в том, что он написал маркизе Помпадур письмо, в котором умолял её, ради блага Франции, умерить свой беспутный нрав.
Новое ходатайство Берье не принесло успеха. На товарищей напала страшная тоска. Далегр целыми днями валялся на соломе, а Латюд, сидя на полу и подперев голову обеими руками, остолбенело смотрел в угол тюрьмы. Тюремщик вечером нередко заставал их в той же позе, в какой видел поутру. «Нам оставалось только два выхода: смерть или бегство», — вспоминал Латюд.
Они выбрали второе.
Мысль о побеге созрела в голове у Латюда. «Я начал перебирать в уме, — пишет он, — всё, что я должен буду проделать и раздобыть для бегства из Бастилии: прежде всего — пролезть сквозь дымовую трубу, постепенно преодолевая все устроенные в ней барьеры и преграды; затем, чтобы спуститься с крыши в ров, — соорудить лестницу не менее 80 футов длиной и ещё одну, деревянную, чтобы выбраться из крепостного рва».
Поделиться книгой: