Помоги проекту - поделись книгой:
Парад планет
ГИМН ОБЫКНОВЕННОМУ ЧЕЛОВЕКУ, ИЛИ КАК ОРГАНИЗОВАТЬ ПАРАД ПЛАНЕТ
Трудно сказать, закономерно ли появление этого романа в творческой биографии Евгена Гуцало. Но оно и не случайно. Хотя бы потому, что «Парад планет» — третий роман после «Мужа взаймы» и «Частной жизни феномена», тоже посвященных неугомонному затейнику, народному умельцу, острослову и чародею из украинского колхозного села Яблоневка Хоме Прищепе. Вспоминаю, с каким удивлением и восхищением, с какой долей иронии, а то и скепсиса встретили критики в 1981 году первый роман Евгена Гуцало «Муж взаймы, или Хома неверный и лукавый». Поражались филигранной «партитуре» его художественно-изобразительных приемов и средств, мастерству оперирования народными пословицами, поговорками и присказками, а то и талантливому воссозданию на манер народных сравнений и присказок своих собственных, искусной легкости обращения со словом. Вообще, народнопоэтическая образность украинского языка в этом «химерном» романе заблистала с такой эмоциональной силой и красотой, что невольно ослепляла и… настораживала. Где же собственно художественные средства народного творчества, а где сугубо «гуцаловские» фразеологические словосочетания? — интересовались и читатели, и критики. А тут еще этот Хома неверный и лукавый, «выдающийся чудотворец колхозной эпохи», «гуманист и пройдоха, ловкач и народный умелец, жизнелюбивый мудрец», которого то одалживают женщины, то вдруг выдвигают на роль первого снежного человека, то собираются тренировать на космонавта, чтобы и представитель колхозного крестьянства побывал в космосе, то… Этих чудес, фантастических превращений в человеческой и сверхчеловеческой жизни феномена из колхоза «Барвинок», можно нанизывать великое множество, ибо фантазия Евгена Гуцало неисчерпаема. Сам писатель эти произведения относит к числу лучших в своей творческой биографии, хотя трилогия о Хоме Прищепе и сам Хома неверный и лукавый однозначной оценки пока еще так и не получили. Почему? Возможно, потому, что очень уж нелегко осмыслить все эти перевоплощения, перелицовывания общепринятого, эти ярмарочные чудачества и переодевания, трансформации действительности, пародирование, фантастику и гиперболы, которыми наполнена жизнь «мастера магического реализма» Хомы Прищепы. Хлопот много с этим Хомой, смысловое «дешифрование» этого образа безгранично, фольклорная основа его художественного построения очевидна, но избавиться от противоречивого, далеко не однозначного впечатления от этой трилогии трудно. Возможно, здесь мешает и консерватизм восприятия Гуцало-прозаика, которого и читатель, и критика привыкли воспринимать в плоскости лирико-поэтического и реалистического постижения человека и мира. Преимущественно в форме новеллы и рассказа. Читатель помнит глубоко реалистические повести Евгена Гуцало о событиях времен Великой Отечественной войны и тяжелой послевоенной сельской действительности «Мертвая зона», «Родной очаг», «Сельские учителя», «Школьный хлеб», не говоря уже о своеобразной энциклопедии сельских типов, которые вереницей проходят в его новеллах и рассказах. Сборники рассказов Евгена Гуцало разнятся меж собой художественно-изобразительными принципами построения характеров и одновременно объединены тем, что и составляет суть и смысл творческой жизни писателя. Это — любовь к простому, к обыкновенному человеку, любовь к жизни во всей ее полноте и не всегда видимой сложности, это стремление открыть в обычном необычное, в будничном — праздничное, в смешном — драматическое, в трагическом — жизнеутверждающее. Это — умение передать эмоциональное наполнение ситуации, тонкий психологический рисунок взаимоотношений героев, распознать незримую логику движения характера героя. Это — стремление понять и облагородить честного человека, а нечестного, аморального — разоблачить и «раздеть» перед людьми. Евген Гуцало особенно чуток к вызреванию в общественном организме новых, опасных для человеческой души и морали микробов, психологически внимательно исследует их до поры до времени скрытую разрушительную силу, предостерегая нас от очерствения чувств, агрессивной бездуховности, морального браконьерства в душах простых, доверчивых людей.
Евген Гуцало исследует человека независимо от спекулятивно провозглашенных требований «злобы дня», касающихся того, каким быть сегодня литературному герою — идеально положительным или в меру «грешным», обыкновенным, таким, как в жизни. Он всегда старался обходиться без дозирования «положительного» и «отрицательного» в характере своего героя — а тревожно размышлял над человеком, который живет среди людей. Евген Гуцало и сам прошел нелегкую дорогу жизни, за плечами у него военное и послевоенное детство в селе Старый Животов на Винничине, где он родился в 1937 году, потом учеба в Нежинском пединституте, многолетняя работа в редакциях газет, в издательстве. Ныне Е. Гуцало — один из самых читаемых и авторитетных украинских писателей, его книги переведены на многие языки за рубежом и в нашей стране. Писатель работает удивительно стабильно, переживая, конечно, и закономерную эволюцию в творчестве, где-то и противореча себе, вчерашнему, но чаще развивая свое, оригинальное, то, что и создало славу его имени.
Не так-то легко выделить какую-то основную, магистральную идею в творчестве Е. Гуцало, к тому же он в последние годы «бунтует», меняет жанры, экспериментирует. Его рассказы, повести — это своеобразные, чаще всего сельские истории, в которых утверждаются непреходящие человеческие ценности, прежде всего морально-этические, общечеловеческие: душевность, доброта, совестливость, способность к сопереживанию, терпимость, милосердие. Лет пять тому назад прозаик начал публиковать в журналах так называемые эксцентрические рассказы, которые он хотел объединить в книгу под названием «Украинский декамерон». Позднее этот цикл «химерных» историй из жизни обыкновенных сельских жителей лег в основу книги рассказов «Искусство нравиться женщинам», где писатель «схватывал» характер трудового человека села в каком-то необычном — эксцентрическом поступке и открывал «второй план» его чувствований и переживаний, логики поведения, особенностей характера. К тому времени отшумели первые критические волны вокруг романа «Муж взаймы», стало ясно, что писатель стремится выйти на иной для себя уровень художественного познания современного человека, его мышления и поведения, реагирования на динамические изменения в мире, обусловленные тотальным влиянием средств массовой информации на мысли и вкусы людей. Более того, он почувствовал необходимость по-своему отреагировать и на так называемое «натуральное письмо», на буквалистскую повествовательную манеру письма с засильем натуралистических подробностей и достоверных деталей, на более или менее однообразное жизнесписывание, которым и по сию пору злоупотребляет современная проза, и отреагировать эксцентрично, почти авантюрно, а именно — путем привлечения богатств устной народной речи, трансформируя в своем творчестве традиции фольклорного мышления.
В авторском предисловии к украинскому изданию «Парада планет» Е. Гуцало поясняет:
«Условно-фантастические приемы, используемые в «Параде планет», открыты давно… Конечно, они используются не ради самого приема, а лишь с одной целью: через эту воображаемую призму увидеть труды и дни совершенно реального нашего современника, неутомимого труженика, соль земли своей. Хома в романе — как бы центр Вселенной, цена и мера всего сущего, он — человек неисчерпаемых возможностей, он — торжество творящего гения!»[1]
И в самом деле, какими бы фантастическими ни были приключения и чудеса Хомы Прищепы, все они имеют под собой реальную основу. К примеру, культ Хомы, появление так называемых хомопоклонников, обожествление его личности, доведенное до абсурда, а именно массовое изготовление бюстов старшего куда пошлют и другие формы канонизации его имени. Разве эти явления до недавнего времени не имели места в нашем обществе?
Писатель буквально взрывает повествование «вспышками» буйной фантазии, диковинной логикой непредвиденного, мистифицированного поведения обыкновенного колхозника Хомы Прищепы, и появляется перед нами настолько реальный, насколько и нереальный тип человека из народа, но человека, выразительно изменившегося под влиянием новых социально-экономических условий. Это тип народного труженика-чародея, который видит то, что не могут и не хотят увидеть другие, потому что законсервированны в традиционных рамках восприятия действительности. Это новейший, сознательно деформированный воображением писателя тип традиционного народного философа, который иронично, на основе имманентного освоения традиций мюнхгаузениад, реагирует на извечные и конкретно-реальные жизненные ценности. В его системе мышления (не случайно Е. Гуцало авторство первого романа «Муж взаймы» отдает Хоме Прищепе) сосредоточены богатейшие образцы народной речи. Евген Гуцало словно бунтует всей образно-стилевой системой романа против традиционного бытописания, с раблезианской жадностью использует неисчерпаемое богатство устной народной речи во всех ее проявлениях — пословицах, поговорках, сравнениях, присказках, загадках, каламбурах…
Е. Гуцало щедро использует фольклорные формы типизации, в частности, художественные возможности гротеска, народного парадокса, небылицы, фантастическо-демонологические образы. В синтезе с новыми приемами образного обобщения, эти традиционные художественные средства и приемы начинают открывать новые грани, свои новые функциональные возможности.
По сути, Е. Гуцало поставил себе за цель утвердить безграничные добродетельные возможности народного гения, веру в свой народ, в его неиссякающие духовные силы, и одновременно — освоить приемы народного словотворчества, художественного мышления, поэтику народного лубка, ввести их в современную литературную практику как необходимые факторы в художественном воссоздании национального характера. В этом романе писатель сумел открыть перед читателем богатейшие пласты устной украинской народной речи как полноправного доминирующего способа выражения современным человеком своего взгляда на мир. «Парад планет» напоминает скорее народную балладу, чем роман с его классическими признаками и требованиями жанра. Возможно, это повествование надо рассматривать как своеобразную ироническо-фантастическую пародию на такой классический, далеко не светский жанр, как житие, и снабдить его подзаголовком «Житие современного украинского чудотворца»…
Этот роман, как и два предыдущих, относится к ироническо-пародийной литературе, или, как ее еще называют на Украине, химерной прозе. Ее корни — в украинском фольклорно-фантастическом рассказе, в творчестве Николая Гоголя, Григория Квитки-Основьяненко, Пантелеймона Кулиша, Олексы Стороженко, Ивана Франко, Любови Яновской, Натальи Кобринской… Вершиной фольклорно-фантастической прозы можно считать «Тени забытых предков» Михаила Коцюбинского.
В соответствии с национальной литературной традицией современная украинская проза активно обращается к народным легендам, преданиям, мифам, сказкам, думам, песням, небылицам, исходя из того, что в свое время они выражали характерные черты человеческого мировосприятия и народных представлений о природе и обществе. Создания народной фантазии, которые несли в себе своеобразную закодированную информацию о прошлом, о социальном и морально-этическом опыте человека, помогают проследить истоки и двигательные силы формирования мировоззренческих категорий и национальной культуры.
Творческой ориентацией на фольклорные традиции, на трансформирование в новых художественных формах притч, легенд, сказок, фольклорно-мифологических образов и сюжетов и многих элементов народной смеховой культуры — обычаев, шуток, пословиц, эпитетов, сравнений — отмечены «украинский химерный роман из народных уст» Александра Ильченко «Козацкому роду нет переводу, или Мамай и Чужая Молодица», романы «Лебединая стая» и «Зеленые Млины» Василя Земляка, повести Владимира Дрозда «Ирий», «Замглай», «Одинокий волк», «Баллада о Сластионе», роман-баллада Валерия Шевчука «Дом на горе» и повести «Лунная боль», «Пух», романы Романа Иванычука, Романа Федорива, Павла Загребельного, произведения Ивана Чендея, Миколы Винграновского, Владимира Яворивского, Степана Пушика, Дмитра Кешели, Галины Пагутяк…
Евген Гуцало в романной трилогии о Хоме, с большим художественно-стилистическим эффектом трансформируя народные приемы пародирования, демонстрирует неисчерпаемые возможности собственного словотворчества в создании новых пословиц, поговорок, образных сравнений и создании индивидуальной комической стилистики (парадоксы, оксюмороны, метафорические ряды). Писатель мистифицирует читателя, доводит до абсурда деформацию реальных явлений и процессов, провоцирует читательское воображение пародийной игрой реального и абсурдного. Свободная фантазия художника помогает нам увидеть реальный мир не в бытовом, однолинейном восприятии, к которому мы привыкли, а увидеть его в «перевернутом», «перелицованном», бурлескном, доведенном до абсурда свете. Е. Гуцало разрушает стереотипы восприятия реальности, призывая вместе с ним с позиций здравого смысла переосмыслить многие негативные явления и привычки, к которым мы привыкли и от которых нам так трудно избавиться.
Правда, на первый взгляд может показаться, что его эстетическая система слишком перегружена активным авторским «присутствием», поэтому возможности для самораскрытия характера, для органического движения его сквозь сюжет открываются не такие уж и большие. Да и на образ Хомы прозаик нанизывает чересчур большое количество различных приключений, чудес и чудачеств — все, что только можно было вычитать в последние годы из газет и научно-популярных журналов, из очередного выпуска альманаха «Тайны веков», что можно было услышать о телепатии, телекинезе, индийской философии, восточной медицине, нашло отражение в этом произведении. В то же время не следует забывать о том, что автор потому и обрушивает на читателя эту лавину информации, что поставил себе целью осмеять эти различного рода спекуляции на оккультных псевдотеориях, предостеречь от чрезмерного увлечения перспективами научно-технического прогресса и провозгласить абсолютную ценность человека, развенчать такие общественные явления, как излишняя парадность, социальная демагогия, рапортомания, страсть к администрированию. Но в своем искреннем увлечении оригинальными приемами изображения эксцентрических ситуаций автор не всегда придерживается чувства художественной меры, идейно-эстетической цельности повествования о приключениях и чудачествах Хомы Прищепы. А, может, читатель и не согласится с утверждением, что есть определенный перебор в этом гротескном фантазировании, бурлескном высмеивании нормативных, стереотипных принципов поведения и мышления.
Хотелось бы остановиться на анализе некоторых ярких страниц этого романа, на оригинальных ситуационных находках, на своеобразии ироническо-гротескного освещения таких социально-психологических явлений и тенденций, которые должны уйти, осмеянные, в прошлое. Например, тех, где говорится о борьбе Хомы с культом своей личности, о приезде в Яблоневку театра оперы и балета и зоопарка, о работе в колхозе шефов-«академиков», о лечебных «способностях» нашего героя, в частности, увлечении его макробиотическим дзеном и народной рефлексотерапией, о рукотворном феномене, поименованном тракторозавром Хомой…
Бесспорно, писатель сознательно эпатирует читателя прежде всего гиперболическим нагнетанием приемов гротеска, но иначе ему не достичь ощущения абсурдности стандартных представлений и предрассудков, нормативных принципов мышления и поведения, которые в эпоху доминирования средств массовой информации приводят к нивелированию человеческой личности. Особенно эффектным и выразительным оказывается высмеивание нравов и ценностей буржуазного мира.
…Чудотворство Хомы должно увенчаться парадом планет, что приведет к непредвиденным катаклизмам в свободном мире, а то и поставит под сомнение возможность его дальнейшего существования. Такое грандиозное космическое явление, как парад планет, аллегорически утверждает Е. Гуцало, вполне по плечу труженику Хоме Прищепе из обычного колхоза, ибо он основа и символическое олицетворение безграничных возможностей своего народа и бессмертия всего рода человеческого.
В последние годы Евген Гуцало усложнил свой художественный инструментарий, углубил, а вернее, сделал более разнообразными формы и приемы художественного познания современной действительности. Он осознает, что научно-технический прогресс, не всегда контролируемый рост городов, тревожные проблемы экологии, миграционные процессы, потребительские настроения среди некоторой части молодежи, прагматизм, культ вещей и т. п. вынуждают оперативней реагировать на действительность, более принципиально отстаивать духовные и моральные ценности социалистического общества. Художник стремится средствами иронии, гротеска, пародии разоблачать и высмеивать то, что противоречит принципам и нормам социалистического образа жизни, а также апеллирует к проверенным историческим опытом народа морально-этическим нормам и ценностям. С высоты своих лет и жизненного опыта оглядывает писатель и свое детство, жестоко опаленное войной и фашистской оккупацией, и жизнь родных, близких, односельчан, народа своего. Он внимательно вчитывается в «письмо земли», вглядывается в зеркало природы ради одного, самого сокровенного, — ради счастливой жизни человека на родной земле, во имя человека-труженика. И роман «Парад планет», по словам его автора, «это своеобразный гимн обыкновенному человеку, это утверждение его безграничных возможностей — не только сегодня, а и в будущем». Во имя будущего обыкновенного человека Евген Гуцало и выходит на новые уровни художественной правды в постижении действительности.
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Восхищенный мир говорил только о Хоме!
Слава о его чудесных, феноменальных способностях разнеслась по всем странам и континентам земного шара. Выход книг записок Хомы Прищепы «Муж взаймы» и «Частная жизнь феномена», в которых рассказывалось о человеческой и сверхчеловеческой жизни феноменов (среди этих феноменов на первом месте, конечно, находился сам старший куда пошлют Хома Хомович Прищепа), произвел во всем мире впечатление, сравнимое разве что с ядерной космической войной, ненароком вспыхнувшей в Галактике. Но поскольку такая ужасная катастрофа еще земной цивилизации не коснулась и, надеемся, не коснется, то, очевидно, впечатление от выхода книг Хомы нельзя определить никакими ни реальными, ни сверхреальными аналогиями.
Таким образом, хоть стой, хоть падай, хоть засучивай рукава и пускайся наутек, хоть ладонями свою лысую голову от града заслоняй, а Хома сверхчеловек — и точка!
В числе первых на выход книг Хомы откликнулась зарубежная пресса, телевидение, а также другие органы массовой информации, чья фантазия по обыкновению не имела границ и ничем не контролировалась. В их откликах и суждениях не обошлось без дутых сенсаций и выкованных на наковальне лжи инсинуаций. В их воспаленном воображении славное имя Хомы фигурировало в одной компании с именами легендарных героев прошлого, и трудно было сказать, устроила бы эта компания яблоневского колхозника Хому, если б ему самому довелось ее выбирать — на свой ли собственный вкус, по совету ли родной жены Мартохи.
Назвав Хому сверхчеловеком второй половины двадцатого столетия, ему приискивали равных не только среди ныне сущих — пусть бы этот человек был хоть из Сухолужья или Большого Вербного, из Москвы или Парижа, из Полинезии или островов Фиджи. Вовсе нет! Его почему-то относили к числу наиболее выдающихся деятелей прошлого, имена которых давно уже принадлежали истории. То, глядишь, упомянули его, к всеобщему удивлению, в одной компании с Александром Македонским и Наполеоном, то поставили в один ряд с Эйнштейном, Нильсом Бором и Винером, то приписали едва ли не родственные связи с Микеланджело, Леонардо да Винчи, Боккаччо и Петраркой. Мол, раз ты, Хома, сверхчеловек, отныне тебе с сверхлюдьми и знаться! Раз ты, Хома, назвался груздем — полезай в кузов…
Председатель колхоза «Барвинок» Михайло Григорьевич Дым собирался уже было обсудить добрую и недобрую славу Хомы и решить, где тут правда, а где кривда, на открытом колхозном собрании. И то верно, почему это мировая пресса приплетает старшего куда пошлют ко всяким там полководцам, почему это с бухты-барахты, не сядь не встань, сравнивает то с Чарли Чаплином, то, глядишь, бросает в объятия к Пабло Пикассо… Почему всемогущая индустрия информации не нахваливает Хому, или, как его еще звали в колхозе, грибка-боровичка, за трудовые показатели и энтузиазм в работе на животноводческой ферме, почему рядом с Прищепой не фигурируют другие скромные герои наших будней? Ведь дыма без огня не бывает, справедливо полагал председатель колхоза Дым… Но в силу обстоятельств, покрытых мраком таинственности, правда и кривда про Хому на открытом колхозном собрании так и не обсуждалась, что, конечно, не могло не привести к определенным моральным издержкам для всей артели.
Ладно, на собрании не обсуждали вопрос о том, будто Хома сверхчеловек, но разве не ходили по селу слухи, что его привлекут… к ответственности?! И заметьте — к уголовной ответственности! За что, спросите? А, как это говорится, за все труды и заслуги, что привели его к всемирной скандальной славе. Вот только по каким статьям привлекать грибка-боровичка к ответственности?
Впрочем, все эти толки остались толками, и вскоре они иссякли, будто их и не было, будто их корова языком слизнула.
Эге ж, разговоры прекратились, но это уже не могло помешать еще большему ажиотажу вокруг имени Хомы. Его образ уже пытались воплотить наигениальнейшие умы эпохи — в живописи, графике, а также в кино и на телевидении, в музыке. Не иссякал поток эстрадных шлягеров, посвященных Хоме Прищепе и пользующихся неизменным успехом в Кривошеях и Липовке, Токио и Буэнос-Айресе. Могущественные киностудии Америки сняли о Хоме несколько боевиков, принесших многомиллионные прибыли. В мире наживы, где правит его величество доллар, имя яблоневского колхозника сумела использовать даже порнографическая индустрия! Что уж тогда говорить о законодателях парижской моды, которые не могли не использовать многие элементы праздничного наряда грибка-боровичка в наиновейших моделях, в том числе и покойницких, модных не только для мужчин, а и для женщин.
При таком всеобщем ажиотаже вокруг Хомы слава его неминуемо должна была перерасти в обожествление его личности, в канонизацию имени.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Православная и католическая религии, а также ислам с их тысячелетними традициями не видели в Хоме и его популярности особой угрозы своим догмам, зато заметно обеспокоились всяческие секты. Да и как им было не обеспокоиться, когда культ старшего куда пошлют из яблоневского колхоза «Барвинок» чем дальше, тем все больше распространялся едва ли не по всем странам и континентам земного шара!
Культ Хомы, как утверждали некоторые подписчики районной газеты в своих письмах в редакцию, корнями уходит в седую древность, когда наши предки поклонялись богам солнца и луны, ветра и грома, плодородия — Даждьбогу, Стрибогу, Перуну, Велесу и другим богам из этой компании. Проводили аналогии между культом грибка-боровичка, которому уже приписывали собственное учение, и Заратустрой. Не обходилось без ссылок на древнеегипетского бога солнца Ра-Горахте; почему-то в этих рассуждениях упоминалось имя прекрасной Нефертити, супруги фараона Эхнатона из XVIII династии; упоминался Тутанхамон, храмы в Фивах, Мемфисе и Гелиополисе. И уже не подписчики районной газеты, а богословы со всемирной репутацией в своих диспутах вскоре начинали связывать Яблоневку с древней Шумерией, а всяческие квитанции и справки, которые Хома получал в колхозной бухгалтерии, приравнивали к древним глиняным табличкам, исписанным пиктографическими знаками или протоклинописью, на которых фиксировались сведения о количестве продуктов, инструментов и численности рабов. Некоторые интимные письма, написанные Хомой к родной жене Мартохе, сравнивались с «Письмом Саргона II к богу Ашшуре»; жизнеописания старшего куда пошлют на мировом рынке антикварных редкостей ценились не меньше, чем летописи царя Ашшурбанипала, замечательные в художественном и историческом аспектах. Красноречие Хомы, навечно отлитое в золотые формы яблоневских пословиц, присказок, сравнений, каламбуров и небылиц, не без оснований сравнивалось с месопотамской народной мудростью дохристианской эпохи.
Например, как говорили в Месопотамии при царе Саргоне?
«Бедняку лучше умереть, чем жить: если у него есть хлеб, то нет соли, если есть соль, то нет хлеба, если есть мясо, то нет ягненка, если есть ягненок, то нет мяса».
А в Яблоневке до революции как говорили? «Если бы все вытаращились на мужика, так он помер бы с перепугу».
При царе Навуходоносоре: «Сильный человек крепок руками своими, а слабый — ценою своих детей».
При царе Николае II: «Что ж делать — надо жить! Душа не птичка — не выгонишь!»
При Сарданапале: «Тот, у кого много серебра, может быть и счастливым, тот, у кого много ячменя, может быть и счастливым, но тот, у кого нет совсем ничего, спит спокойно».
При Керенском и Временном правительстве: «В малую мерку меряешься, а в большую не влазишь».
Вообще следует отметить, что знатоки древней историографии, съевшие собаку на дешифровании клинописных знаков (большие специалисты по шумерологии, эламитологии, урартологии, хеттологии), пришли к выводу, что черты лица яблоневского колхозника Хомы Прищепы зримо проступают в изображениях древних богов Месопотамии. И будто бы бог солнца Шамаш, руины храма которого найдены в древнем городе Сиппара, внешне походил на далекого предка грибка-боровичка. Бог луны Наннар и его жена богиня Нингаль тоже каким-то удивительным образом отождествлялись с Хомой космической эпохи, тоже были причастны к его происхождению.
Обращали взоры и к Древней Индии, вспоминали в связи с грибком-боровичком бога огня Агни, бога ветра Ваю и бога грозы Парджанья. Мол, знаменитая прожорливость Хомы — это, безусловно, сохранившийся модифицированный реликт древнего ритуала, когда на алтарях под открытым небом приносили жертву богам, закалывая тельца, бросая в огонь зерна хлеба, выливая топленое масло, молоко. Говорилось о Будде и его учении, о его четырех «благородных истинах», о том, что Хома, бесспорно, не согласен с индийским богом. Конечно, не согласен, потому что не считает, будто жизнь есть вечное зло и страдание. Хотя, возможно, и присоединяется к утверждению, будто к жизни и возрождению приводят желания — жажда наслаждений, власти, богатства. Но, конечно, Хома не стал бы уклоняться от зла жизни, ибо даже с цветов зла он стремился бы собрать плоды добра. И, бесспорно, великий жизнелюб из колхоза «Барвинок» не стал бы искать спасения путем отказа от своих желаний, погасив все эмоции, сделавшись уравновешенным и равнодушным.
Сходились на том, что Хома и нирвана — вещи несовместные!
Ха, нирвана? Чтоб Хома отказался от всех своих страстей? Да никогда! У Хомы борода еще не выросла и разума не вынесла, чтобы он перестал кланяться хлебу-отцу и воде-матери, чтоб ему кто-то посмел помешать родить и спать, чтоб ему перестала нравиться та девка пышная, что замуж вышла. Где это видано, чтоб, отбивая поклоны нирване, чурался работы и, не посоветовавшись с головой, брал руками, чтоб у него была охота и в его руках не кипела работа, чтоб он перестал надсаживать пуп, мечтая отдохнуть лишь после своей смерти. Не захочется грибку-боровичку никогда, глядя на молодежь, размышлять так: «Не прядите, девки, когда вырастет лопух — будет вам сорочка и фартух!»
Итак, как видим, яблоневского Хому, ныне сущего, отождествляли со всеми богами и божествами, каких только знало человечество за всю свою долгую историю. Мол, старший куда пошлют сотворен по образу их и подобию. Пускай бы отождествляли, пускай бы поклонялись грибку-боровичку по городам и весям нашей большой планеты, и сам Хома уж как-нибудь стерпел бы поклонение и обожествление, и Мартоха бы привыкла, и правление колхоза «Барвинок», глядишь, было бы поставлено перед доказанным фактом. Но ведь…
Но ведь до чего додумались фанатичные хомопоклонники? В джунглях и прериях, в песчаных пустынях и на коралловых атоллах, в тундре и в субтропиках — повсеместно стали создавать бюсты Хомы. Изготавливали из меди и железа, из мрамора и гранита, вырезали из дерева и обжигали из глины. Множество хомопоклонников со всего мира присылали свои изделия в Яблоневку. За короткое время в селе собралось столько бюстов старшего куда пошлют, они так обильно заполонили улицы, что стало тесно на улицах села, ни проехать, ни пройти. Бюсты стояли на подворьях, на межах в огородах, на левадах. Кое-кто выставлял бюсты на хату или на хлев. Иной раз сам Хома, торопясь по улице на животноводческую ферму, не знал куда и ногой ступить.
— Чего ты, Хома, сердишься? — посмеивалась родная жена Мартоха. — Эти бюсты хоть и без пользы стоят, зато и хлопот никаких: не пьют, не едят, выстроились и молчат!
— Село без окон да без дверей — вот и собрало столько гостей. Но ведь они, мои болваны, привыкнут у нас в гостях и домой не захотят на радостях, — отвечал Хома.
— Считаешь, усядутся за нашим столом да и будут размахивать постолом?
— Эге ж, как те злодеи, что на злодеях едут и злодеями погоняют. И надо ж было сподобиться такой чести, что вырубают теперь мои бюсты из камня и вырезают из дуба, отливают из бронзы, ага!
— Вижу, Хома, что ты их любишь, а карман голубишь…
Так до чего додумались в Яблоневке, где умники никогда не прятались под столом, где сколько голов, столько и умов? Сперва ставили этих болванов на межах и буграх, топили в лужах и выбрасывали на пустыри. Но кто-то из сельских долгожителей, из тех мудрецов, что безумному дороги не заступят (дедок Бенеря или дедок Гапличек), посоветовали болванов бить по головам, а из кусков и осколков возвести коровник новый для скотины. И возвели в сжатые сроки! Славный удался коровник! Хоме тоже выпало поработать возле него. Не мог человек налюбоваться новым помещением для артельных коровок, называемых нежно или Ассамблеей, или Квитанцией, или Ревизией. И чудо ведь какое — стены сложены были из гранитных голов старшего куда пошлют, которые посматривали на живого Хому неживыми гранитными глазами или усмехались ему лукавыми гранитными губами. Куда только в коровнике ни взглянет грибок-боровичок, во всех уголках сам себя грибок-боровичок видит, сам себе усмехается, даже оторопь берет.
— Чтоб тебя холера взяла! — иногда бормотал Хома. — Видать, у нашего деда колпак не по-колпаковски сидит.
Наверное, черт семь пар сапог истоптал, пока нашел и свел Хому и Мартоху; так спро́сите, что делала Мартоха, когда болванов избивали по всей Яблоневке? Сперва и сама помогала дробить их на кусочки, к строительству коровника тоже приложила руки, а потом в слезы ударилась.
— Хомушка мой, — лебедкой курлыкала она по вечерам в хате, — чтоб у меня руки отсохли, если я еще ударю твоего болвана. Э-э, видно, в них живая душа вложена — когда их бьешь, то плачут они каменными и деревянными слезами, или вздыхают железными и медными голосами, или стонут глиняным или дубовым стоном. Пусть их холера бьет, а не я!
А кругом, не только в Яблоневке или Большом Вербном, уже толковали о том, что никто из богов или пророков при жизни не разорял своих храмов, не уничтожал культовых изображений, один грибок-боровичок в «Барвинке» до такого додумался. Слух, что Хома бьет болванов, разлетелся по свету, и вскоре в Яблоневку перестали приходить идолы от хомопоклонников, хотя, конечно, число самих хомопоклонников не уменьшилось, а, может, даже возросло. Возросло по той причине, что Хома в самом расцвете своих сил и чудеснейших деяний выступил и против культа своей личности, и против канонизации своего имени.
Кто мог прочесть потайные мысли старшего куда пошлют, который ударился в воинственный атеизм? Наверное, текли они по такому руслу: «Э-э, не хочу быть тем богом, которого можно и за деньги купить. Ни одна девка не придет на меня помолиться, разве только на хлопцев попялиться. Не хочу, чтоб на меня глядели, а черта видели».
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Итак, в то памятное утро Хома Прищепа проснулся весь в поту, вспоминая ночной сон: как за дурные деньги на ярмарке в районе купил черта себе на шею, черта с блестящими рожками и остренькими копытцами, а тот черт во сне прикинулся вовсе не чертом, а родной женкой. После такого сна грибок-боровичок встрепенулся, будто мутовку облизал, и закричал с зажмуренными глазами:
— Эй, ты, за Хомой Хомиха, за что мне такое приснилось лихо?
Открыл глаза, а Хомиха стоит возле печи с ухватом, брови ее взвились над очами, будто чайки над морями, а уста ее похожи на молоденький усмешливый месяц.
— Какое лихо? — спрашивает жена, а слова ж ее такие сладкие, хоть в кутью заместо меду их засыпай.
А Хома с постели смотрит на жену возле печи — и глаза его все увеличиваются, все растут, словно расцветают изнутри, уже почти треть лица заняли, скоро, глядишь, на лице не поместятся и попадают на пол, как миски с кухонного шкафа. Молчит Хома, не отзывается, будто голос у него украли базарные жулики и пропили ни за понюшку табака.
— Или ты, Хома, проглотил язык от радости, что на ладонях волосы проросли, и не хочешь в этом признаваться? — щебечет Мартоха.
А рот у хозяина не размыкается, как у той певучей курки, что прямо с перьями сдохла.
— Ты, Хома, с утра какой-то будто писаный, только не напечатанный.
А глаза у Хомы — словно собаки, что к иордани по скользкому льду бегут.
— Да что с тобой, человече, такое сталось, что ты уже и не поддакиваешь, и головой не мотаешь?
Поднялся грибок-боровичок с постели, будто пьяный оторвался от бочки с брагой, по хате туда шмыг, сюда шмыг — и все к жене приглядывается, как приглядывался бы к калитке без ворот или к окнам без стекол. Потом крадучись приблизился к хозяйке, потрогал ее, пробормотал:
— Эге ж, видно, стоят два столба, на столбах дежа, у дежи ручка, на деже макитра, на макитре лес, а в лесу сидит кувека, что кусает человека…
— С чего ты, Хома, такой, что тебе не до сумы, не до щеколды? Вот ухватом как протяну, сразу вспомнишь, у какой кочки свой ум посеял!..
— Как бы ты, Мартоха, ни трещала, а оно светится!
— Какая холера светится?.. Хе, разумный, как соломонов посох!.. Где светится?
— Да сияние светится вокруг твоей головы, Мартоха!
— Чур, чур, не ветром ли это тебя подняло и шлепнуло? — И Мартоха испуганно потрогала пальцами свою голову и так поморщилась, будто обожгла руку. — Какое сияние?
— Сияние, словно у тебя в голове та свечечка горит, что сама голой ходит, а за пазухой сорочку носит, а над волосами серебристый дым стоит.
— Серебристый дым, говоришь?
— Ага, как тот петух, что сидит на осине, зачесав кверху волосину.
Мартоха испуганно в зеркало вылупилась — и ей с перепугу померещилось: и хапун, и сапун, и над сапуном моргульцы, и над моргульцами поляна, и над поляной лес. Потом от зеркала к Хоме повернулась — и те ее кругленькие и маленькие, которыми до неба докинешь, а через хату не перекинешь, впились в грибка-боровичка, словно летучие мыши когтями.
— Какое сияние? Ты у собак так научился брехать или сам собак учишь? Я не вижу…
И заплакала Мартоха, а у Хомы пораженного глаза заметались, будто вор по ярмарке.
— Ой, соседоньки, свихнулся мой Хома, а теперь хочет коз ковать, сам себя подводит под монастырь. Тебе, Хома, лечиться надо, хотя, наверное, никакие лекарства уже и не помогут.
— Да я правду говорю: сияние! — громыхнул грибок-боровичок голосом, будто цепом по железному току хлестнул.
— Или я святая, чтоб в сиянии ходить? — всхлипывала Мартоха, поглядывая в зеркало и никакого сияния не замечая. — Разве я божья матерь? Или великомученица? Я — Мартоха!
— Ей-богу не брешу: нимб! — ударил муж голосом, будто громом в грозу.
— Лишился разума, лишенько мое, теперь нет у меня кормильца и заступника, теперь ты, Хома, как тот клад, который кто бы ни спрятал, а уже не отыщет!
— Поверь, Мартоха, над твоей головою сияние вижу!
Поделиться книгой: