Помоги проекту - поделись книгой:
Честно говоря Джон и сам был не в восторге от тех ужасов, что свалились на него в последнее время, и сейчас, колеся на своем служебном самокате вдоль единственной работающей в Фли трамвайной линии, он как мог пытался отгонять от себя тяжелые мысли. Но от образа домашнего завтрака с блинчиками и коронным матушкиным кленовым сиропом, которые ест все семейство, кроме него (потому что его загрызли и выпотрошили в Фли), так просто было не отделаться…
И все же, несмотря на свои опасения, до места констебль добрался без происшествий. И если бы не начало накрапывать, можно было бы сказать, что пока все обстояло не так уж и плохо.
Оставив за спиной пустующую трамвайную станцию, Джон подъехал к заросшей сухим плющом кирпичной ограде. Над ржавыми воротами висела кованая вывеска:
Остальная часть надписи скрывалась под бурыми листьями и лозами, впрочем, младший констебль знал, что там написано. Отправляясь по следу подков, он и предположить не мог, что именно сюда заведет его расследование. Столько лет он здесь не был, подумать только!..
Попрощавшись с мисс Трикк, Джон, как и обещал, первым делом отправился к кузнецу. Каково же было удивление мистера Бонтера, когда констебль продемонстрировал ему подкову. Но оно не шло ни в какое сравнение с удивлением самого констебля, когда кузнец, хмурясь и почесывая щетинистый подбородок, сказал:
— Это блошиная подкова, мистер Дилби.
Джон выпучил глаза и распахнул рот.
— Но кому могло понадобиться подковывать блоху?!
— Думаю, вам лучше узнать об этом у Дядюшки Фобба.
Джон закивал: и как он сам не подумал?!
Дядюшку Фобба в Тремпл-Толл знали все — личность была по-своему одиозная. Дело, которым он заведовал, считалось сомнительным и, как говорили, привлекало оно лишь людей с низменными вкусами, и тем не менее купить на него билет было практически невозможно. По двум причинам: во-первых, он стоил полторы сотни фунтов, а во-вторых, все билеты разлетались едва ли не в тот же миг, как окошко Дядюшкиной будочки на Поваренной площади открывалось.
Раз в неделю на рассвете небольшой дирижабль «Ферди-Флох» с двумя дюжинами тех, кто купил билет, отчаливал с Поваренной площади, полз к каналу Брилли-Моу и там, в небе у границы трущобного района Фли, зависал в ожидании открытия бегов. После чего давался старт-сигнал, помощники Дядюшки Фобба на земле открывали все шлюзы на крыше здания, которое все звали «блошинником», и гонка начиналась. Шесть дрессированных блох, самых резвых, прыгучих и злобных, одновременно стартовав, пускались в путь через весь Фли к финишной яме на восточной границе Габена. А джентльмены на борту летящего над городом дирижабля, наблюдая за прыгунами через обзорные иллюминаторы, начинали делать ставки…
Джон Дилби никогда не принимал участия в бегах — в отличие от своего старшего брата, Джеймса. Тот без умолку болтал о том, как там все устроено, вел специальную книжечку, в которой отмечал подробности, как он это называл, запрыгов, и даже мечтал как-нибудь завести себе прыговую блоху. И хоть матушка запрещала Джеймсу разговоры о «подобных отвратительных вещах», он был просто помешан на «Блошиных бегах Дядюшки Фобба»: знал всех прыгунов поименно, разбирался в их слабых и сильных сторонах, помнил все их травмы и втайне от матушки делал ставки. Впрочем, выигрывал он редко. Когда Джеймс узнает о том, что полицейское расследование привело Джона к Дядюшке Фоббу, он еще месяц будетвыпытывать у него подробности…
Джон прикатил на Поваренную площадь, и поначалу Дядюшка Фобб отказывался разговаривать с констеблем (мол, он платит старшему сержанту Гоббину не для того, чтобы его утомляли флики), но, когда Джон сказал о брате, тот несколько смягчился. Очевидно, те, кто раз за разом проигрывались на его запрыгах, были у него на хорошем счету.
— Это не моя подкова, — сказал Дядюшка, продемонстрировав Джону одну из тех подков, которыми подковывал своих прыгунов. Дядюшкинаотличалась более тонкой отделкой, специальными подвижными зацепами, отверстий для гвоздей в ней было больше.
— Тогда кто мог сделать эту? — спросил Джон.
Дядюшка Фобб пожал плечами.
— Она очень старая, — сказал он. — Так больше блох не подковывают. Постойте-ка…
Дядюшка Фобб взял нож и принялся счищать ржавчину с подковы, которую принес констебль.
— Быть не может! — воскликнул хозяин блошиных бегов. — Кто бы мог подумать?!
— Что там? — спросил Джон, и старик продемонстрировал ему отметину-клеймо в центре кованой дуги. Прочитав то, что там было выгравировано, констебль хлопнул себя по шлему — и правда: «Кто бы мог подумать!»
Так он и оказался у старой ограды, поросшей плющом, на вывеске которой ржавело:
Когда-то это место было сердцем Фли. Теперь же сердце не билось.
Ворота за долгие годы без движения вросли в грязь, но в одном месте прутья были отогнуты. Прислонив к решетке самокат, Джон втянул живот и пролез в проем.
Пустырь перед зданием цирка порос бурьяном и дикими плотоядными мухоловками. Почувствовав того, кем можно было бы пообедать, они зашевелились и повернули к констеблю бутоны-пасти.
Джон поежился и, положив ладонь на рукоятку дубинки, двинулся по мощеной дорожке.
Младшему констеблю было не по себе. В тумане проглядывали очертания ржавых будочек — в одной когда-то накручивалисладкую вату, в другой надували шарики, в остальных продавали кукол-марионеток, леденцы и коробочки с хихикающим Джеком на пружине. Все будочки были заперты, вывески над ними потускнели, и разобрать на них что-либо не представлялось возможным.
Остановившись у широкой лестницы, ведущей к главному входу цирка, Джон задрал голову.
Перед ним возвышалось некогда величественное здание. За годы оно сильно обветшало. Полосатая «леденцовая» краска на трубах облупилась, витраж в окнах-глазах скрылся за толстым слоем пыли, а часы над дверью стояли. Располагавшиеся по обе стороны от них статуи клоунов, тычущих в констебля пальцами, поросли мхом. Медные раструбы, из которых когда-то вырывалась задорная карнавальная музыка, были печально опущены долу: в голове Джона вдруг заиграли полузабытые завлекательно-веселенькие мелодии, и ему стало еще тоскливее.
Слева от парадного входа виднелось запертое окошко кассы.
Джону вспомнилось, как он, будучи ребенком, приходил сюда с родителями и братьями. Он не мог найти себе места, притопывая от нетерпения, пока они стояли в очереди за билетами. Маленький Джон вертел головой, пытаясь разглядеть все и сразу: и пестрые афиши, представляющие умопомрачительных и невероятных циркачей, и расхаживающих в толпе ходулистов в причудливых костюмах, и с гиканьем проносящихся на тонких тросах, растянутых над цирковым двором, гимнастов в трико.
От былого великолепия не осталось и следа: афиши обтрепались, ходулисты сгинули, а тросы валялись в грязи, оборванные.
Поднявшись по ступеням, констебль подошел к высоким темным дверям. На них висели громадный ржавый замок и — Джон Дилби поморщился — кованая печать: ворон с золотой монетой в клюве. На печати значилось:
Ему было десять лет, когда цирк закрылся, а банк забрал его за долги. С того дня ни одного представления здесь не проводилось. И к замку, и к печати явно никто давно не прикасался.
«Может, внутрь можно попасть еще как-то?»
Джон спустился по лестнице и пошагал вдоль стены. Обойдя здание цирка, он оказался там, куда прежде ни одному из зрителей хода не было.
Все задворки цирка занимала собой свалка сломанного реквизита. Моноциклы с гнутыми колесами соседствовали с треснувшими ходулями, обрывки бархатного занавеса — с горами плесневелых костюмов. Повсюду были покореженные часовые и паровые механизмы, которые прежде использовались в представлениях, в завалах угадывались детали заводных автоматонов, тут и там были разбросаны пустые коробки из-под леденцов. Трухлявые сундуки, покореженные кольца и облезлые мячики для жонглирования. Дырявые барабаны, погнутые медные трубы и контрабасы без струн. И «почетное» место среди всего этого циркового мусора занимал громадный скелет слона.
Все это было очень грустным зрелищем. Задворки цирка походили на сломанное детство.
Взгляд констебля наткнулся на пару могил с облезлыми клоунскими масками на надгробных камнях. Еще несколько могил выглядывали из-под завалов хлама, и Джон Дилби предположил, что здесь, на заднем дворе «Цирка мадам Д.Оже», разбито целое кладбище.
Он подошел к одной из могил. На надгробном камне было выведено:
Дилби помнил мадам Лакур, несмотря на то, как много лет прошло. Высокая, очень красивая, с подвитыми белыми волосами. В идеально сидящих по фигуре багровом фраке и штанах-галифе, заправленных в высокие сапоги, она прыгала по манежу не хуже своих подопечных — гигантских блох. А хлыст в ее руке громыхал так, что казалось, будто начинается гроза. Блохи под руководством своей хозяйки вытворяли нечто поистине невероятное: они скакали через кольца, выстраивались в пирамиду, запрыгивали на зрительские галереи, принося в пастях дамам розы…
К слову, о розах…
Судя по тому, что на могиле дрессировшицы лежало несколько свежих кроваво-красных цветков, помнил о Мариетте Лакур не только один констебль.
Джон огляделся и бросил взгляд на заднюю стену цирка. Двери черного хода, если они и имелись, были погребены под завалами сломанного реквизита. Констебль задрал голову и присвистнул.
— Вот как я попаду внутрь! — воскликнул он, увидев что стекло в окне на втором этаже разбито.
Голос младшего констебля пронесся над свалкой, и он, вздрогнув, велел себе не нарушать покой этого места.
Уже тише Джон сказал:
— Вот только как мне туда забраться?
Посетившая его вдруг идея на первый взгляд казалась безумной, но… почему бы не попробовать?
Джон взялся за дело: скрутил из старого занавеса, валявшегося среди циркового хлама, подобие каната, завязал на нем несколько узлов. «Крюк» обнаружился тут же, неподалеку. Констебль привязал отломанный руль от велоцикла к занавесу и подошел к стене.
Примерившись, он раскрутил свой импровизированный канат и швырнул его в сторону окна. Недолет! Руль скрежетнул о стену и упал вниз.
Вторая попытка оказалась столь же неудачной: «крюк» пролетел выше.
Младший констебль не отчаивался, продолжая раз за разом забрасывать свою снасть.
— Да!
С пятой попытки руль наконец залетел в окно.
Джон осторожно потянул за занавес — руль зацепился за что-то внутри — и подергал. Вроде бы, «крюк» держался крепко.
Схватившись за скрученный занавес, Джон повис на нем для пробы — его «канат» затрещал, но выдержал. Констебль снял форменные перчатки, чтобы руки не скользили, и, упершись ногами в стену, пополз вверх.
Подобные физические упражнения были для него в новинку, и тем не менее фут за футом, скрипя зубами и обильно потея, он взбирался все выше и выше. Руки болели, лицо раскраснелось, и казалось, оно вот-вот лопнет от напряжения.
Вскоре младший констебль добрался до карниза. Вцепившись в край рамы, он подтянулся и, перевалившись через подоконник, рухнул на пол.
Тяжело дыша, Джон стянул с головы шлем и дрожащей рукой достал из кармана платок. Вытерев пот, он вернул шлем на место и оглядел помещение, в котором оказался.
В небольшой комнатушке ничего не было, кроме громоздких баллонов — на их медных шильдиках значилось:
Поднявшись на ноги, Джон поправил форму и двинулся к двери. Та оказалась незаперта.
Приоткрыв ее, он выглянул и, никого не увидев, со всей возможной осторожностью двинулся по коридору. Констебль прислушался. Судя по стоящей в здании цирка тишине, он был здесь один.
Пройдя коридор насквозь, Джон вышел на балкончик, и у него захватило дух.
Это был он! Зал цирка, его душа…
В горле встал ком.
Джон помнил все так, будто это было вчера…
Третий звонок стрекочет, и зал темнеет… а потом вдруг загорается одинокий огонек — крошечный фонарь висит на шее обезьянки мисс Мармозетт. Обезьянка бежит по перилам галерей и звенит в колокол на ручке. Оббежав весь цирк, она спрыгивает вниз, на барьер манежа. В тот же миг загорается большой прожектор, высвечивая один из проходов. Начинают грохотать барабаны, начинается торжественный выход-марш всей труппы под предводительством шпрехшталмейстера, сидящего верхом на механическом коне. Конь с ног до головы выкрашен красными и белыми полосами, да и сам шпрехшталмейстер ему не уступает в великолепии: он — в алом фраке, цилиндре и при трости, его длинные усы торчат в стороны на целый фут каждый.
За распорядителем, чеканя шаг, маршируют униформисты в мундирах и киверах, похожие на игрушечных солдат, следом из прохода на манеж выходит стройная мисс с хлыстом, за ней с поразительной покорностью появляются шесть гигантских блох.
Потом в воздух начинают вырываться языки пламени — это вышли пироартисты. Ну а за ними уже появляется и остальная труппа. Предпоследним верхом на слоне выезжает карлик. Процессию замыкает парочка клоунов на моноциклах. О, эти клоуны! Смешные и жуткие, с большими животами и красными носами, с нарисованными улыбками и здоровенными пуговицами…
Джон Дилби был так восхищен ими, что даже поклялся себе, что, когда вырастет, непременно станет клоуном. Мог ли он тогда подумать, что станет полицейским констеблем?..
В нынешнем Габене не было места радости и веселью. Старый цирк умер, больше в его зале не раздастся восторженное «Ах!» и не менее восторженное «Глядите! Там! Под куполом!» Из проходов на манеж не выбегут артисты, а слон давно издох. Под куполом живет тьма, а на дверях стоит печать, один вид которой вызывает дрожь у любого, кто на нее взглянет.
Банк сожрал цирк, как и многие места в этом городе. Вместе со зданием, он пережевал и переварил его былые славу и величие.
Джон Дилби вздохнул. Заброшенный цирк — можно ли представить зрелище грустнее?
В зале запустение ощущалось еще сильнее, чем на улице. Рядами вниз уходили деревянные галереи, обитые темно-красной тканью, на которой шевелилась бурая моль. Пахло здесь преотвратно: вместо запахов сладкой ваты, ирисок и опилок, которыми циркачи усыпали манеж, воздух был пропитан сыростью, плесенью и прелостью.
Даже с балкончика, на котором стоял Джон Дилби, нельзя было не заметить засохшее кровавое пятно по центру манежа. След трагедии, после которой цирк и закрыли, никуда не делся. Разве что труп убрали — и на том спасибо.
С трудом оторвав взгляд от пятна, Джон покинул балкончик.
Спустившись вниз, он вошел в так называемые изнаночные помещения — закулисье.
Прежде Джон здесь не бывал: зрители сюда не допускались.
Длинный коридор тянулся кругом по периметру зрительного зала. Все стены были завешаны афишами старых представлений, повсюду в беспорядке стоял циркововой реквизит: громадное колесо-мишень для метания ножей, трюковые кольца прыговых блох, различные гимнастические приспособления.
Напротив выхода на манеж располагалось большое помещение с высоким потолком. В нем так сильно воняло, что Джон даже зажал нос. Вдоль стены в несколько ярусов стояли пустые клетки, повсюду была сухая солома, тут и там виднелись одеревеневшие кучки блошиного помета. В углу примостился шкаф, заставленный пустыми банками, — судя по коричневым следам, когда-то в них была кровь для кормления блох. Слева от входа располагалась стойка со стеками, плетями и прочими инструментами для дрессуры. Рядом стоял жуткого вида аппарат, похожий на смесь кофейного варителя и пневмоуборщика: от бронзового проклепанного цилиндра щупальцами отрастали длинные резиновые шланги с насадками-форсунками; в продолговатую нишу приемника была вправлена очередная банка.
Джон бросил тяжелый взгляд на клетки — их дверцы были открыты. В городе поговаривали, что в суматохе, когда цирк опечатывали, все здешние блохи сбежали. Выбравшись в Фли, они быстро расплодились и заполонили район. Было ли так на самом деле, младший констебль не знал, и сейчас его это не особо заботило — к его делу нашествие блох на Фли отношения не имело.
Он подошел к стене, на которой на крючках рядами висели подковы. Сняв с пояса ту, что была найдена в квартире Хелен Хенсли, Джон сравнил их. Никаких сомнений: подковы, которые оставлял похититель, были отсюда.
Констебль задумался.
След привел его в цирк. По всему выходило, что это место каким-то образом связано с похищениями. Похититель выбрал подкову в виде своей визитной карточки не случайно. Она явно подразумевалась, как некий знак. Знак тем, кто поймет. Но что он значит?
«Почему именно подковы? — подумал Джон. — Дело тут не просто в цирке, а именно в блохах. Кто может иметь отношение к блохам?»
Ответ напрашивался сам собой: Мариетта Лакур. Вот только Джон видел ее могилу.
Нужно продолжать поиски. Может, что-то прояснится…
Джон вышел из помещения, где прежде держали блох, и двинулся по закулисью.
В коридор выходили двери гримуборных: судя по всему, циркачи не только готовились в них к представлениям, но и жили. Все комнатки были довольно бедны и походили на лачужки. В каждой, помимо кровати и зеркала, стоял здоровенный сундук, очевидно, заменявший артисту шкаф. Прямо на полу валялись разбросанные вещи — видимо, собирались циркачи в спешке.
Джон заглядывал в одну гримуборную за другой и продолжал путь — везде его встречали запустение и беспорядок. Он так и видел носящихся и голосящих циркачей, которых изгоняли из их дома черные тени-футляры, вооруженные угрожающей вежливостью и равнодушными конторскими улыбками.
У одной гримерки младший констебль остановился. То, что она принадлежала Мариетте Лакур, сомнения не вызывало: вся противоположная от входа стена была завешана детскими рисунками, изображавшими блох.
Каморка мадам Лакур почти ничем не отличалась от прочих: спичечный коробок, в котором тесно даже чихнуть. Напротив двери стоял туалетный столик с потускневшим от времени зеркалом, к нему был приставлен стул, со спинки которого свисало алоеперьевое боа. По обе стороны от прохода разместились две пружинные кровати: одна обычная, и другая — чуть поменьше.
Ответ на то, кому принадлежала маленькая кровать, отыскался сразу же: над туалетным столиком, среди угольных рисунков, висел большой красно-желтый плакат. На нем было изображено нечто странное, лишь отдаленно похожее на человека; кричащие подписи призывали всех и каждого лицезреть
Джон нахмурился. Поразительный Прыгун… Он помнил это прозвище: братья рассказывали ему о мальчике-блохе из Фли, когда он только появился в цирке, но увидеть его своими глазами констеблю так и не довелось.
— Что же с тобой стало? — пробормотал Джон, глядя на плакат.
Поделиться книгой: