Изнанка желаний

— Я докажу, что ты ошибаешься, — пообещала я, — Я выживу. И не просто выживу, но стану самой сильной и мужественной девочкой-волшебницей, которую когда-либо знал свет.

Рита захлопала в ладоши.

— Вперёд, дворняжка! Стремись к звёздам и не оглядывайся назад. Не то быстро растеряешь запал.

— Так помощи не будет?

— Ну-у-у… — Она ухмыльнулась, — Поклянись мне в верности. Стань моей рабыней. Согласись выполнять любые мои желания, даже самые безумные. И тогда я, пожалуй, возьму тебя под временное покровительство.

Мгновение я молча смотрела на девушку, не в силах сообразить, серьёзно ли она говорит. Рита демонстрировала белоснежные зубы в улыбке, которая постороннему показалась бы очаровательной. А для меня она была ничем не лучше оскала черепа.

— Ну уж нет.

Девушка вскочила на ноги, легко подняла Бехемота.

— Тогда мне пора. Давай съёживайся, — приказала она демону, и тот сдулся — прямо как спущенный воздушный шарик.

И вот на ладонях волшебницы уже сидит знакомый пестроцветный дворовый кот.

— Пара моментов, прежде чем я уйду. Во-первых, если снова замечу, что ты охотишься на моей территории — прибью. Во-вторых, если начнёшь трепать языком в Фасаде, рассказывая кому ни попадя о новых силах… потащишься на телевидение, запилишь блог о том, что научилась магии, запишешь ролики… тебя найдут. И будут убивать — долго, очень долго. Если же проговорится кукла, которой ты доверила тайну Изнанки, то прикончат и её. Вместе со всеми родственниками, друзьями и знакомыми. Просто на всякий случай. Ничего личного. Это ведь секрет не только девочек-волшебниц. А тех, кто разбалтывает секреты, не любит никто. Понятно?

Она подмигнула — легкомысленный жест не вязался с угрозой, которой сочились её слова.

А куклами, похоже, звали обычных людей. Не владеющих магией.

— Боже ж ты мой… Да поняла я уже, что в полной заднице! Незачем нагнетать!

— А вот это ты брось, — посерьёзнела Рита.

— Что именно? Уныние?

— Не мели чепухи. Ты крещёная?

Когда-то давно, в другой жизни, бабка притащила меня в церковь, где под песнопения меня сунули головой в купель. Это не сделало меня истинной верующей. Однако на шею мне нацепили крестик, который я исправно носила ради бабки — уж очень она расстраивалась, если я снимала его. После её смерти крестик я стащила, и он тут же куда-то завалился. Но, наверное, в вопросах религии эти подробности значения не имели.

Я кивнула.

— Больше нет. Всё, уехал поезд. Выбралась ты из-под юрисдикции Христа, с чем тебя и поздравляю.

Для того, кто поздравлял, звучала Рита подозрительно грустно.

— Э-э-э… Бог что, существует?

— Много кто существует. Но для тебя это больше не имеет значения. Для тебя, для меня, для всех волшебниц. Нам обеспечено восхитительное ничто. Пустота. Атеистический идеал в сугубо, мать его, теистическом[1] мире.

[1] Теизм (др, — греч. Θεός — бог) — в широком смысле теизм — вера в существование бога или богов; в узком смысле теизм — религиозно-философское мировоззрение, утверждающее: монотеистический Бог существует; он создал мир, и он продолжает в нём свою активность.

— В каком это смысле?

Девушка не ответила. Передёрнула плечами и сказала:

— Колечко не потеряй. Оно для тебя — всё.

Затем перехватила Бехемота за шкирку и преувеличенно жизнерадостным тоном обратилась к нему:

— А с тобой мы обстоятельно побеседуем. Расскажешь мне, как примусы починять.

— Как же меня тошнит от этого сравнения…

— Если тошнит, значит, ты жив! Чего ж ещё желать? М?.. И не отворачивай морду, когда я с тобой разговариваю! Ты мне обстоятельно доложишь, где нашёл брешь в защите базы миритриток.

— Они её наверняка заделали…

— Судить об этом буду я, — встряхнула Бехемота девушка, и с её запястья на демона посыпались искры.

Он жалобно замяукал, а волшебница захихикала.

А я тем временем старалась переварить новость о том, что христиане поклонялись реально существующему богу. Идею того, что у меня больше нет ни рая, ни ада, а только чёрное-пречёрное ничто, я задвинула в дальний ящик.

Уж больно страшной она казалась. Когда знаешь наверняка, что после смерти ничего не будет, мир начинает видеться иначе. Даже отъявленные атеисты лишь предполагали. Но у девочек-волшебниц, как я подозревала, компетенция в трансцедентальных вопросах повыше.

Риту мой наклёвывавшийся экзистенциальный кризис не волновал. Она зашагала к тротуару, словно начисто позабыв обо мне.

— Погоди!

Девушка обернулась, обожгла меня гримаской нетерпения.

— Чего тебе ещё?

— Ты отпустишь его?

— Кого?

— Бехемота. Отпустишь его после того, как выжмешь из него всё нужное?

— Наверное. Если он будет умным мальчиком и не разозлит меня.

Я скрипнула зубами.

— Но он демон. Зло. Он хотел сожрать меня. Разве волшебницы не призываются для того, чтобы бороться со злом?

Критический взор Риты ощупал изрядно струхнувшего кота.

— Ну, он милый, — заключила она, — Пушистый. И блох нет, они на демонах не водятся. А что до зла… Бехемот — это просто мелочь. Порой раздражающая, однако, в сущности, безобидная. Если доживёшь до того, чтобы увидеть Гнездо, поймёшь, какой он лапочка. Миритритки бы его убили, а я не вижу в нём вреда для себя и для кукол. Их он не кушает. Да, Бехемотик? Ты кушаешь только дурочек, захотевших лёгкой силы?

Вот я и дожила до момента, когда девочка-волшебница, сюсюкающая с опасным демоном, не пробудила во мне удивления. Лишь злость на Риту. Ничего, сочтёмся ещё. И за то, как она со мной обошлась, и за милосердие к всяким тварям. Освоюсь немного, и мы поговорим уже на моих условиях.

А расслабившегося Бехемота подпалил вихрь пламени. Он забился в объятиях Риты, которая огонь игнорировала напрочь.

— Ты ведь, мразь такая, не будешь больше воровать печати? Да? Не будешь?

— Не-е-ет! — заверещал демон. Он корчился в судорогах.

— Славненько.

Сложно передать, что я чувствовала, глядя на его мучения.

Удовлетворение от того, что мой обидчик пострадал. Серьёзную опаску из-за садистских наклонностей Риты, приправленных отчётливой пироманией. Сочувствие к страданиям живого существа.

Последнее было излишним. Или нет? Должны ли девочки-волшебницы прощать?

А Рита, закончив с пыткой, вытряхнула кота как коврик, отчего на асфальт посыпался пепел от сожжённой шерсти. Видок у Бехемота был преотвратный. Проплешины и язвенные ожоги его совсем не красили.

Огненная волшебница убедилась, что демон выжил, и ускакала за угол многоэтажки. Я осталась одна.

И вспомнила, что не спросила девчушку, как выбраться из безлюдной реальности, в которую меня перенёс Бехемот.

Тут бы обругать себя, но я устала. Устала думать. Устала от новых впечатлений.

И потому поплелась в сторону дома. Пусть квартире каюк, лучше быть в знакомых руинах, чем посреди улицы.

Нашлось ещё одно отличие Изнанки от Фасада. Кое-где — на газонах, среди деревьев, под фонарными столбами — росли длинные, похожие на водоросли растения с полупрозрачными листьями и стеблями. В них клубился сероватый дымок. Я стала обходить поросль, когда заметила, что она тянется ко мне.

Стены домов пятнали уродливые кляксы призрачного мха.

На ходу я потёрла перстень. На голубой камешек, оправленный в него, будто паутину накинули. Его поверхность испещряла сеть еле заметных сероватых линий. Раньше их не было.

— Долбаное махо сёдзе… нет, мазо сёдзе. Ха, да покажи кому-нибудь то, что пережила я, он навсегда забудет про магию!

Возле своей парадной я вспомнила слова, которым меня научил Бехемот.

— Именем священного договора двух лун взываю я к силе внутри меня, — сказала я, — Верни меня обратно к людям.

Я зажмурилась, отчаянно молясь, чтобы идея сработала. Либо нужные слова, либо желание, стоявшее за ними — что-то из этого должно было вытолкнуть меня в реальный мир.

Я стоял так, может, полминуты. Вряд ли больше. Из транса меня вывел хриплый голос, раздавшийся рядом:

— Сашка? Ты что, пьяный? Или обдолбался. Ну точно обдолбался. Извращуга сраный. Знал, знал ведь, что ты больной. За детьми подглядывал?!

Я открыл глаза — и увидел Толяныча. А ещё увидел, что снова стал парнем. Как и то, что одежда моя не восстановилась.

Иными словами, на мне висели сущие лоскуты, которые ничего не скрывали от пытливого взгляда местного алкаша, драчуна и просто говнистого человека.

И как назло, красная морда вкупе с мутными глазками-щёлочками указывали на тяжкое похмелье, мучившее Толяныча. В таком состоянии он цеплялся ко всем подряд и затевал драки из-за сущих мелочей.

А практически голый я, стоявший неподалёку от детской площадки, мелочью не был.

Толяныч заиграл желваками. Пропитые мозги работали со скрипом, но итог их деятельности был несомненен.

Будет мордобой.

Сраное мазо сёдзе.

Глава 4

Меня чуть не сожрал демон. Мне разнесли квартиру. (Где, кстати, машины МЧС, где сигналки полиции? Алло, у дома стены нет!) Мою тушку чуть не сожгла буйная дамочка.

А теперь на мне решил отыграться за свою головную боль и мерзкий привкус во рту долбаный алкаш. Магия — это чудо, не правда ли? Она делает жизнь проще и веселее.

Сверкая засаленной майкой, Толяныч подступил ко мне, размял кулаки. Однако обязательный ритуал перед началом драки соблюдён не был. По неведомой причине даже самый отпетый говнюк искал своим действиям должное обоснование — прикрытие, чтобы оправдать скотство.

— Ты, паря, чудишь. Думал, нормальный ты, свой человек. А ты — вон оно как. Эксгецибионист, да? — явно гордясь знанием сложного слова, выплюнул Толяныч, — Ходишь, трясулькой трясёшь. Кого тут поджидал, а? Бабу? Ребёнка?!

Кровавые подтёки на моей коже он напрочь игнорировал. Объективность в его достоинства явно не входила.

Зато морды Толяныч квасил знатно. Старый пьяница регулярно нарывался на неприятности; приставал к женщинам, требуя денег; не давал проходу избранным слабакам, которые в чём-то, по его мнению, перед ним провинились.

Жалобы сыпались на Толяныча как из рога изобилия. Не раз ему делали последние-препоследнее предупреждение, возили отдохнуть в обезьяннике, но он всегда находил способ уйти от серьёзного наказания. К тому же местный участковый боялся его как огня и на все претензии заявлял, мол, Толяныч свойский мужик, незачем ему будущее ломать. Тот факт, что «свойский мужик» имел за плечами ходку на зону за грабёж и сам себе поломал что только можно (включая нос, не раз страдавший в стычках), в расчёт не принимался.

И ладно бы только это, но дрался алкаш так, словно вчера закончил профессиональную боксёрскую карьеру. С той поправкой, что не стеснялся пользоваться уличными приёмчиками.

Мы с Толянычем особо не пересекались. Я проходил ниже его радаров — чересчур невыдающийся, чтобы зацепиться, слишком неприметный, чтобы многое поиметь. Он порой занимал у меня на бутылку, как ни странно, отдавал — и тут же брал в долг снова. Надо полагать, я всё-таки отличался от обычного лоха, которого он просто тряс на деньги и ничего не возвращал, даже номинально.

Но перемирие закончилось. Я выкинул нечто, что лишило меня защиты незначительности. И хуже того, попался Толянычу, когда он пребывал в особенно паршивом настроении.

Мне на плечо упала лапища алкаша. Мы с ним были одного роста, но каким-то образом он казался выше. Склонился ко мне, обдав перегаром и вонью нечищеных зубов. Непередаваемое амбре — застарелый пот делал его ещё внушительнее.

— Не пацанское это поведение, понимаешь? Знаешь, что с такими, как ты, делают на хате? Учат. Вот и я тебя поучу…

Меня мелко затрясло — Толяныч, почувствовав это, ухмыльнулся. Подумал, что пациент подготовлен: дрожит от страха, примирился с тем, что его сейчас будут дубасить.

Но на самом деле я кипел от злости. А ещё от несправедливости мира. В чём я провинился перед (как выяснилось, реальными) богами, что они засунули меня в этакую задницу? Я вёл себя плохо? Да, лень и уныние считаются грехами, но я ведь никого не обижал! Жил и давал жить другим. А теперь на мне будет срывать раздражение какая-то пьянь.

Если и существовала невидимая шкала, показывавшая степень нервного напряжения, то у меня стрелка истерично стучала бы по красным значениям. Максимальная близость к срыву.

Бей, беги, замри.

Я пробовал бежать. Пробовал бить. Второе оказалось куда эффективнее. Замереть — ну уж нет. Я не груша для отработки ударов.

Сам не знаю, что побудило меня скопировать действие старого алкоголика. Деревянным движением я скинул руку Толяныча с плеча. Он так удивился, что я ещё способен сопротивляться, что растерялся. Иначе уже прописал бы в печень.

Теперь уже я положил руку ему на плечо — нет, на предплечье. И слегка сдавил. Зрачки мужчины расширились, он разлепил губы, показав пеньки жёлтых зубов. Я сжал сильнее, и он тихо охнул, непроизвольно дёрнулся в попытке вырваться.

У него не получилось.

А я вдруг осознал, что сверхъестественная сила, полученная мной в облике девочки-волшебницы, сохранилась и в мужском теле.

Иными словами, я всё ещё мог сносить пинками машины.