Пари на любовь

Пари на любовь. Рита Навьер.

1

Он сбил меня с ног и даже не заметил! Идиот в идиотской серой шапке. Он бежал и одновременно говорил с кем-то по телефону. Нёсся торпедой на автобус так, будто он последний в его жизни. И ничего вокруг не видел. А мы с Инкой, моей сестрой, как раз вышли из Старбакса. Это у нас уже почти традиция – после пар в универе получасовой релакс в кофейне. И только потом домой.

Она задержалась на крыльце – искала в сумочке перчатки, а я направлялась к припаркованной неподалёку ауди. Точнее, ползла еле-еле – этой ночью ударил вдруг мороз, и вчерашняя слякоть на тротуаре схватилась льдом.

Потом оглянулась на Инку – чего она так долго? Холодно ведь, а мы налегке. Обе в коротеньких шубках, едва прикрывающих поясницу, обе в капроновых колготках, обе без шапок.

Хотела уже её поторопить, когда этот ненормальный вихрем промчался у меня перед носом, крича на ходу в трубку: «Да, да, Владлен Иванович, скоро буду».

Этим вихрем меня и крутануло на месте так, что я не удержалась на своих четырёхдюймовых шпильках и грохнулась на обледенелый тротуар.

– Сволочь! – крикнула я вслед этому идиоту, кривясь от боли, но он как мчался галопом, так даже и не притормозил. Одно хорошо – на свой автобус он всё-таки не успел.

Инка, мелко семеня по скользкому тротуару на таких же каблучищах, подлетела ко мне. Помогла встать, но тут же прыснула. Сестра у меня – зараза. Мне больно, мне обидно, а ей смешно!

– Из-за тебя всё! – прошипела, я ковыляя к машине. – Сейчас уеду одна, и стой тут смейся, сколько влезет.

Инка хоть и понимала, что я не всерьёз, но хихикать перестала и даже спросила:

– Что, сильно больно?

– Переживу, – процедила я сквозь зубы, повернув ключ в замке зажигания.

Мотор мягко заурчал, из динамиков полилась «Obsession». Колено и ободранные ладони ещё саднили, но я успокоилась.

Всё, уже почти спокойна, только напоследок стрельнула взглядом в сторону остановки, где всё ещё топтался тот неуклюжий хам в серой вязаной шапке. Чтоб ему вовеки вечные не дождаться своего автобуса и опоздать всюду, куда только можно!

От злых мыслей меня оторвала Инка.

– Ну так что? Ты серьёзно намерена спорить с папой? – в её голосе явственно сквозила насмешка и вызов.

Я отлично поняла, куда она клонит, но, как всегда, повелась.

– Абсолютно! – ответила твёрдо перед тем, как вывернуть с оживлённой Карла Маркса стрит на узенькую и тихую Киевскую.

– Даже если папа очень-очень разозлится? – вкрадчиво продолжила она.

Даже если! Естественно, он очень-очень разозлится. Папа у нас вообще отказов не терпит. Он же царь и бог в мире масс-медиа. И по классике Энцо Феррари искренне считает, что есть только два мнения: его и неправильное. Ну а нам с Инкой, по его мысли, даже думать не нужно, он за нас уже давно всё придумал.

– Плевать, – фыркнула я. – Но туда не пойду.

Мы с Инкой учимся на факультете менеджмента, а после этой сессии, точнее, после зимних каникул, у нас снова начинается практика. Где её отрабатывать – личное дело каждого, лишь бы специфика соответствовала.

Но папа велел: мы должны проходить её там, где он скажет. И если в прошлом году, на третьем курсе, мы обе «отрабатывали» практику у него (на самом деле мы просто торчали в его приёмной как две ростовые куклы и с ума сходили от безделья и скуки), то в этот раз он надумал взять к себе только Инку, а меня решил пристроить к Залесскому, своему главному партнёру, с которым у него совместные грандиозные планы на будущее.

Не опыта набираться, нет. Папа вообще считает, что удел женщин – это домашние хлопоты. Женщины-карьеристки в его понимании – ошибка природы. И наше обучение в универе – это всего лишь дань моде, чтобы люди не говорили, что у Лаврова дочери необразованные. Ему даже дела нет до того, как мы учимся, потому что диплом, по его мысли, нужен лишь затем, чтобы потом повесить его в рамочке на стену рядом со свадебной фотографией.

Да-да, папа и «достойных» женихов нам с Инкой присмотрел. Ведь наследницам мультимедийной империи не пристало выходить замуж за кого попало.

До этой зимы он ещё не сильно допекал нас с женихами. Лишь изредка закидывал удочки, чтобы мы привыкали к мысли, что после окончания универа нас ждёт вальс Мендельсона со всеми вытекающими. Но тут вдруг активизировался.

Вот и практика эта – не более, чем часть его матримониальных планов. Ведь мне он пытается подсунуть сынка своего главного партнёра – Яниса Залесского, прилизанного хлыща, от которого меня с души воротит. Сам Янис, к сожалению, моих протестов не разделяет и всякий раз смотрит на меня так, будто хочет облизать и съесть. Брр.

Инкин претендент, к слову, такой же малоприятный тип, как по мне. Петенька Чижов. Инка к нему более лояльна, только вот на всяких раутах он тоже пожирает взглядом меня, а не свою предполагаемую невесту.

Инка, конечно, злится, хотя виду не показывает – она для этого слишком хорошо воспитана. Да и потом, моей вины в том нет. Я её Петеньке никаких авансов не давала. Наоборот, меня передёргивает, когда он трётся рядом.

– И что, прямо так и скажешь папе: не пойду к Залесскому? – хитро прищурилась Инка.

– Прямо так и скажу.

– А если папа скажет, что тогда не отпустит тебя в Хемседал?

– Значит, не поеду, – гордо ответила я.

В Хемседал мы должны были отправиться на каникулах – отдохнуть после зимней сессии, развеяться, на лыжах покататься. У нас уже и билеты прикуплены. Но я лучше буду дома торчать все каникулы, чем соглашусь два месяца с утра до вечера проводить в обществе Яниса Залесского.

– А если он скажет, что лишит тебя денег? Если карточки все заблокирует?

– И пожалуйста! Как-нибудь перебьюсь.

– Ну-ну, – хмыкнула Инка. – А если и машину попросит вернуть?

– И верну!

– Серьёзно? И что ты будешь делать? На автобусах ездить?

– Хотя бы.

– Ну-ну… – ухмыльнулась Инка.

– Пари?

Пари – это наше с Инкой любимое развлечение с самого детства. Ничто так не будоражило нас как спор. А всё потому, что мы с ней вечно соперничаем. Буквально во всём.

Началось это ещё в нежном возрасте, когда мама без задней мысли рассказывала гостям:

– Ириша, хоть и младше Инночки на целый год, а заговорила первая. Инночка ещё половину звуков не выговаривала, а Ириша уже могла рассказать «Идёт бычок, качается…».

А мы с Инкой, совсем ещё мелкие тогда, подслушивали.

Инка надулась, убежала плакать, а я, конечно, возгордилась. Слово «первая» опустилось золотой короной на мою глупую белокурую голову. Моментально вознесло меня на вершину моего воображаемого Олимпа, у подножья которого осталась ползать сестра-неудачница.

С того времени у нас с ней шла неустанная незримая битва за то, чтобы быть первой. Во всём. Да ещё и родители, сами того не ведая, нас подстёгивали, ещё больше усугубляя и без того болезненную страсть.

– Кто первый съест кашу, тот получит конфетку, – говорила мама.

– Кто первый решит задачу, тому дам сто рублей, – сулил отец.

И так до бесконечности. Потом уже нас и подстёгивать не надо было. Мы сами:

– Спорим, эту четверть я закончу лучше, чем ты.

– Спорим, я по физ-ре пробегу круче тебя.

– Спорим, я сделаю тебя в теннис.

– Спорим…

Порой это доходило до абсурда.

Сейчас мы, конечно, спорим гораздо реже, но и ставки выросли.

Последний раз – пять месяцев назад – я продула Инке свою самую большую ценность: коллекционную куклу-балерину. Мамин подарок на шестнадцатилетие. Последний её подарок…

Кукла была сделана на заказ для мамы каким-то её давним поклонником, и в крохотном фарфоровом личике угадывались мамины черты. Мама ведь раньше, до встречи с папой, сама серьёзно занималась балетом. К куколке прилагалась подставка – небольшая коробочка с механическим заводом, а сверху круглый диск. Если завести до упора, то из коробочки звучала музыка – тема Одетты из «Лебединого озера». При этом диск начинал вращаться и казалось, что это балерина танцует, кружась. В детстве мы слёзно выпрашивали её у мамы поиграть, но нам разрешалось только смотреть, не касаясь руками.

Ещё у мамы из заветных ценностей был медальон – его она подарила Инке. Но она его почти сразу потеряла. И с тех пор постоянно посягала на мою балерину: то хотела обменяться, то предлагала пари, но я всегда отказывалась. Кроме вот последнего раза.

Тогда мы поспорили, что я сдам информатику на отлично с первого захода. Слишком уж я уверена в себе была – моя извечная беда. А в итоге – еле-еле на четвёрку наскребла. В своё оправдание скажу, что предмет я и правда знала, просто препод по информатике – сущий зверь. Ни один студент со всего курса у него на отлично не сдал. Он и «хорошо»-то поставил только троим: мне и двум парням-ботанам.

Но проигрыша это не отменяет, пришлось, скрепя сердце, отдать сокровище, на которое я до сих пор поглядываю с тоской и мечтаю вернуть назад.

– Неее, – мотнула головой Инка. – Это скучно. И мы уже на это спорили на первом курсе. Забыла?

Что верно – то верно. Тогда неделя стойкого полуаскетизма принесла мне выигрыш в виде колечка с изумрудом.

Однако, когда мы въехали во двор нашего дома, я первым делом влетела к отцу в кабинет.

– Можешь забрать у меня машину и кредитки, можешь не пустить в Хемседал, можешь хоть из дома выгнать – но проходить практику у Залесского я не буду!

Папа растерянно сморгнул, а дожидаться, пока он придёт в себя и разразится гневом, я не стала. Умчалась к себе.

2

Спустя две недели я снова встретила того идиота в серой шапке. Встретила на чужой студенческой вечеринке, куда мы с Инкой попали совершенно случайно.

Изначально нас пригласила одногруппница Лиля к себе на день рождения в Сан-Мартин. Это испанский ресторанчик, стилизованный под галеон.

Мы поздравили именинницу, посидели немного, пообщались культурно и скучно.

Потом кто-то из девчонок позвал нас в клуб. Мы с Инкой – девушки рафинированные, по таким заведениям не ходим, но тут вдруг согласились на эту авантюру.

В клубе оказалось ужасно – темно, громко, накурено, так что пробыли мы там недолго. Оттуда поехали к кому-то в гости. Зачем – этого я уже сказать не могу.

Помню только, что там было лучше, чем в клубе, но кто-то решил, что надо ехать к Васе. Ни я, ни Инка, ни даже Лиля знать не знали, кто такой Вася, но без вопросов собрались и поехали. Честно говоря, я и сейчас без понятия, кто это. Но попали мы в какое-то полуподвальное помещение, напоминавшее нечто среднее между творческой студией и заброшенным кафе.

У самого входа возвышался деревянный помост – видимо, сцена. Вокруг стояли несколько грубо сколоченных столов, сбоку – барная стойка, за которой разливал напитки парень с цветными дредами, сплошь в пирсинге и тату. В дальнем конце помещения сгрудили поломанную мебель, ящики и всякий хлам.

В другой раз мы бы в ужасе сбежали из этого адского логова, но микс из вина, шампанского и рома, бурлящий в крови, придал нам отваги и жажды приключений.

Народу набилось порядком – человек тридцать, наверное. И все сновали туда-сюда, и даже Лиля нашла себе каких-то новых друзей. Только мы с Инкой сидели у стойки как приклеенные.

Бармен, окинув нас взглядом «а вас-то, принцесс, как сюда занесло», всё же нацедил нам с Инкой мутного пива за какие-то сущие копейки. Правда, пробовать это пойло мы не рискнули.

И вот тогда-то и появился тот парень в своей дурацкой шапке. По шапке я его и приметила в первый момент. Подумала, неужто кто-то ещё решился напялить на себя такой нелепый убор. Но нет, это он, хам с автобусной остановки.

Его и Инка сразу узнала.

– О, Ир, смотри! Это же он, тот самый… да? – дёрнула она меня за локоть.

– Угу, – подтвердила я.

На этот раз он меня, слава богу, не толкал и не ронял. Он вообще не смотрел в нашу сторону. Пришёл, стянул свою шапку, взъерошил тёмные кудрявые волосы пятернёй, распахнул куртку. Остановился на минуту. И тут его узрели присутствующие. Загалдели многоголосым хором:

– О! Пашка! Дементьев! Иди к нам! Сюда!

Он тут явно был свой, хотя и нас никто не гнал. Но уж его встречали как долгожданного гостя. От того столика, куда он сел, теперь то и дело раздавался хохот. Его дёргали, окликали, норовили обнять. Девицы повизгивали: «Паша, Паша…».

И, наверное, во всём зале мне одной он не нравился. И чем больше вокруг него суетились, тем сильнее закипало во мне раздражение.

– Это тоже студенты? – спросила я у бармена, кивнув в их сторону.

– Конечно. Журналисты. Здесь почти все с журфака. А ты откуда, красавица? – подмигнул он мне игриво.

Слава богу, к стойке подошла ещё одна компания и запросила у бармена «всем по отвёртке».

А я продолжила следить за объектом своей неприязни.

– А он ничего такой, да? – проворковала Инка. – Приодеть его, причесать и хоть на обложку Джи Кью.

– Да ну прямо, – скривилась я. – Ничего особенного.

– Ты так говоришь, потому что тогда он тебя толкнул, а сейчас – вообще ноль внимания.

– О да, я же всю жизнь мечтала, чтобы какой-то идиот обратил на меня внимание. Я же без этого жить не смогу…

У меня вертелось ещё с полдюжины ехидных фраз на языке, но тут сбоку забурлили, заулюлюкали и даже захлопали. Мы оглянулись на шум – оказалось, этот Паша где-то раздобыл гитару и перебирал струны. Бармен услужливо вырубил музыку, и вся их развесёлая компашка затянула дружным хором: «А не спеть ли нам песню о любви…».

Спели они, конечно, неплохо, но такой уж там ажиотаж поднялся, словно это не какие-то полупьяные студенты, а сам «Чиж» тут взял и выступил.

Затем этот Паша выбрался из гудящей компании и направился к нам. Я сразу подобралась, села ровненько, лицо сделала незаинтересованное и к Инке повернулась:

– Ну и как тебе тут? – спросила светским тоном. – Оригинально, да? Есть здесь что-то богемное, правда?

Инка недоумённо округлила глаза, потом тоже заметила его приближение. Просто пока он шёл – его десять раз остановили то один, то другой, то девчонки какие-то. Инка понимающе заулыбалась. Чувствую, ещё наслушаюсь от неё за это шпилек.