Помоги проекту - поделись книгой:
При товарообмене язычники опасались сглаза, порчи или какого-либо злого умысла, «дурного глаза» продавца или покупателя. Во избежание сглаза корову, которую вели на продажу, на перекрестке доили и обмывали молоком копыта и только после этого вели дальше. Так, во всяком случае, поступали крестьяне в Ярославском крае. Запрещалось покупателям брать поросят непосредственно из хлева (иначе они перестанут водиться у продавца). Купленного поросенка пускали в новую избу через окно или через дыру в мешке. Также его обносили три раза вокруг печного столба и трижды ударяли о печь, чтобы он «привыкал» к новому дому и рос здоровым. Купленную взрослую свинью обливали помоями, чтобы хорошо плодилась.
Со временем выработалось такое правило: чтобы доказать отсутствие злого умысла, продавец после получения денег возвращал несколько мелких монеток покупателю с пожеланием, чтобы купленный скот или птицы «хорошо велись» у нового хозяина. И все же богатый купец прославлялся в русских пословицах и поговорках как обманщик, хитрец и мошенник. Такие пословицы, как «кто торгует, тот ворует», «лапа в лапу, а задаток в лавку», «луком торговать, луковым плетнем и подпоясаться» и многие другие, говорят сами за себя.
«Без четырех углов изба не строится»
По свидетельству археологов, восточные славяне в языческий период строили в лесной зоне наземные срубные избы с каменными печами, а в лесостепной зоне — полуземлянки с глиняными печами. И в том и в другом случае дом был главным местом, где человек чувствовал себя защищенным. Здесь предки в образе домового охраняли его спокойствие и достаток.
Домовой представлялся часто маленьким старичком с лицом хозяина. Жил он в углу за печью, куда специально сметались хлебные крошки со стола ему на прокорм. Если предстоял переезд в новое жилище, то домового «уговаривали» переехать вместе с семьей, а затем якобы «переносили» на новое место. В благодарность за заботу о себе домовой охранял дом от пожара и мог своим плачем предупредить хозяев о нем.
Дом от закладки фундамента до вселения в него «строился» на охранительных ритуалах, гаданиях, жертвоприношениях, обрядах[120]. Начинать строительство избы нужно было с нескольких обрядов. Для постройки срубали только «правильные» деревья. Нечистыми («проклятыми») считались осина, ель, сосна, липа. Нельзя было использовать деревья, выросшие в «священных рощах», то есть — уже в христианские времена — на месте разрушенной церкви или часовни, кладбища. Уважались и не подвергались рубке старые и высокие деревья. Деревья, выросшие в границах усадьбы, и особенно плодовые, также не подлежали рубке и использованию в строительстве деревянного дома.
Место для дома должно быть абсолютно чистым, в том смысле, что оно не должно было подходить близко к границам с нечистой силой и «тем» светом (рядом с кладбищем, на месте убийства, скотобойни, на перекрестках дорог, на месте бани, мельницы и т. п.), а также не должно находиться на месте болота, навозных и мусорных куч. Для сохранности места под дом его следовало опахать вокруг. Для этого, например, в Пензенской губернии проводили обряд опахивания: жена впрягалась и тащила за собой соху, а муж управлял процессом проведения одной борозды вокруг будущего дома, что должно было обезопасить дом от болезней.
После выбора места проводили проверку его следующим образом: оставляли на месте будущих четырех углов дома по кучке зерна или по куску хлеба. И если через три или девять дней зерно и хлеб были целы, то это означало, что место под дом выбрано удачно. Существовавшая поговорка — «Без четырех углов изба не строится» — отражала как раз то значение, которое придавалось гаданиям по зерну и хлебу в четырех углах при закладке дома. Так же гадали по удачно или неудачно испеченному специальному хлебу, как бы предназначенному для нового дома: если хлеб получался хорошо пропеченным и не распадался на части, то все будет с новым домом в порядке; если же хлеб не получался как надо, то это предвещало беду.
Время для закладки дома тоже выбирали не случайное. В недавнем прошлом хорошим знаком для русских людей в Сибири считалось начинать строительство дома в Великий пост. Это свидетельствует о том, что и в языческие времена ранняя весна, на которую приходился в дальнейшем Великий пост, была для строительства лучшим временем. Заканчивать же дом следовало после Троицына дня, что отражала поговорка «Без Троицы дом не строится». По поверью, так же как всё, что должно идти в рост, дом будет хорошо «расти», если начать его строительство в новолуние. Тогда вместе с луной, набирающей силу, дом тоже будет набирать силу и не разрушится в дальнейшем.
Заложив фундамент (причем обязательно с восточного угла), его «укрепляли» зарытыми в него монетами, зерном и прочими охранительными и символическими вещами и предметами. Проводили также и обряды с жертвоприношениями. Жертва обеспечивала прочность дома, ее приносили и при закладке домовой печи. Исполнять обряд должен был либо старший член семьи, либо старший из строителей. У южных славян практиковалась животная жертва, у восточных — символическая. Важным местом для закладывания жертвы (кроме первого камня фундамента и углов дома) служил порог, то есть опять-таки пространственная граница. На пороге жертвы приносились в момент вселения в новое жилище. Этнографы установили, что русские порой совершали жертвоприношения даже при строительстве бани: под порогом помещали неощипанную черную курицу, затем пятились, кланяясь.
Крайне важным и завершающим этапом создания новой избы была закладка матицы. Матицей (производное от слова «мать») называлось опорное бревно, служившее основанием для верхней части дома (чердака и крыши) и считавшееся центральной осью всего жилища. Существовали пословицы, посвященные матице: «Золотой мост на семь верст»; «Худая матка всему дому смятка» и др. После поднятия и установки матицы на нее взбирался один из участников строительства и разбрасывал по сторонам пшеницу и хмель, обеспечивая тем самым богатство будущему дому. Затем следовало обильное «матицкое» угощение, сбрасываемое, как правило, с матицы вниз и подхватываемое рабочими.
Матица отмечала собой центр домашнего пространства, где проходили важнейшие события в семье. «Сидеть под матицей» — так называли обряд сватовства, когда сваты располагались под матицей стоя или сидя. «Слушать под матицей» — обряд угадывания имени будущего жениха. Если хозяева слышали, как трещит матица, то это предвещало близкую смерть кого-то из домашних.
Окончание строительства дома воспринималось как очередная довольно опасная временная граница. Предубеждения касались тех, кто положит последний венец бревен, кто первым войдет в новый дом, кто первым заснет в новом доме. Чтобы избежать скорой смерти, строители не заканчивали стройку, оставляя что-нибудь незавершенным, а жильцы дома запускали первым в дом петуха, кошку или какое-то иное животное, желательно черной масти. Напомним, что до сих пор сохраняется обычай у россиян запускать в новое жилье первыми кота или кошку. Есть свидетельства, что глубокие старики сами стремились поскорее уйти на тот свет, а потому первыми входили в новое жилище. Первый умерший в доме превращался в его потустороннего охранителя, в домового…
Дом как закрытое безопасное пространство имел все же несколько пограничных зон и отверстий, через которые могла нарушаться его чистота: дверь и особенно порог, окна, печная труба, углы дома. Порог как граница между «чистым» и «нечистым», своим и чужим, миром живых и мертвых оберегался с помощью замка, оберегов (подковы), ритуальных запретов. На пороге и рядом с ним обитали домашние духи — мифические существа и, главное, домовой. В их миссию входило оберегать живущих в доме, обеспечивать благосостояние жильцов и домашнего скота.
Нельзя было садиться и вставать на порог, здороваться через порог, новобрачной нельзя касаться порога (поэтому ее и переносит жених на руках) и т. д. Переступать порог следовало только с правой ноги. Именно с порога как пограничной линии призывали потусторонние силы, общались с ними. Например, в Полесье с порога призывали на ужин мифический Мороз, покойников, в особенности умерших родителей, а также других мертвецов, которые могли являться, «показываясь» на пороге. Особенно значимым становился порог в канун календарных праздников (всё те же дни зимнего и летнего солнцестояния), когда открывались границы не только дома, но и всего света.
Если хотели навредить владельцам избы, вызвать ссоры и болезни, то под порог закапывали или подбрасывали всякий мусор, пустые яйца, запутанные клубки ниток. Избавлялись от насланной порчи (так же, как и от болезней) тоже на пороге, причем часто с помощью топора, которым делались зарубки либо откалывались щепки. Язычники верили, что пересечение порога, иногда двойное или тройное, должно было приносить избавление от болезней, в особенности детям.
Наконец, любовная магия была накрепко связана с порогом. Гадали с помощью башмаков, брошенных из дома к порогу, и других предметов. Чтобы приворожить девушку, парень закапывал под порог высушенное перо вороны и ждал, что девушка начнет «сохнуть» по нему.
Еще одно значимое отверстие в доме — окно. Оно также выполняло роль границы, могло заменять дверь, чтобы обмануть нечистую силу или смерть, но, в отличие от порога, который ближе к преисподней, окно считалось ближе к небу (через него шло общение с солнцем, ангелами, душами умерших). Окошки были с деревянной доской-задвижкой внутри. Вместо стекла в окнах натягивали паюсы — прозрачные пленки от икряных мешков крупных рыб (типа сома). С этой же целью использовали и пузыри крупных животных. Позднее в богатых городских домах их заменили слюдяные вставки, и только затем, где-то в XVII веке, появилось стекло. В центре дома находилось «красное окошко» — самое большое, украшенное снаружи, как правило, деревянной резьбой.
И при строительстве, и при дальнейшей эксплуатации жилища окно играло роль границы между мирами. Чаще всего эта роль подчеркивалась в похоронных обрядах, так как именно через окно должна была покинуть дом душа покойника. Если этого по какой-либо причине не происходило, то открывали дверь, печную заслонку иди даже разбирали кровлю, чтобы облегчить душе выход из дома. На окнах вывешивали полотенца в знак кончины и держали их открытыми в течение трех дней, до похорон. Чтобы душа покойного могла омыться, напиться и насытиться, на подоконник клали хлеб и ставили сосуд с водой. Считалось, что в дни раскрытия границ между «этим» и «тем» светом умершие приходят к окнам родного дома, чтобы пообщаться с живыми. При этом праведные души попадали в дом и участвовали в поминальной трапезе, а грешные оставались под окнами, не имея права проникнуть внутрь.
Пересечение «оконного порога», то есть окна, строго регламентировалось: что-то никогда нельзя было делать через окно (к примеру, выбрасывать мусор), а что-то обязательно нужно было делать через открытое окно (в частности, только что купленную корову подводили к окну и хозяин кормил ее хлебом; также через окно передавали купленного поросенка, чтобы он быстрее рос). Особенно важным был обряд «купли-продажи» новорожденного или больного ребенка, совершавшийся через окно: знакомый или незнакомый человек ритуально как бы покупал ребенка, которому грозила смерть, за символическую плату, а затем возвращал его через дверь в качестве нового человека с новым, здоровым, телом и новым именем.
Также небезопасно было смотреть через окно после захода солнца, в определенные календарные запретные дни, в ситуациях, когда в доме находился покойник или когда похоронная процессия проходила мимо двора по улице и т. п. Но в нужное время окно становилось тем местом, возле которого можно было узнать пол будущего ребенка, имя будущего жениха, прогнозы на урожай хлеба и тому подобные вещи.
Печная труба — это отверстие в доме, связанное с летающей нечистой силой (огненным змеем, чертями, ведьмами). Через нее в дом проникает болезнь, «доля». Во время грозы печная труба должна быть закрыта, иначе в нее залетит нечистая сила, а молния поразит дом. Но бывало время, когда через печную трубу призывали в дом кого-либо: заблудившихся людей, потерявшийся в лесу скот, используя при этом заговоры: «Дым дымовой, верни хозяина домой» или «Дым дымовой пошли коровушку домой»[121]. Покидая родной дом на долгое время, люди заглядывали в печную трубу, чтобы вернуться обратно живыми и невредимыми. Во время поминальных обрядов печная заслонка должна была открываться, чтобы души умерших могли через нее проникнуть в дом и участвовать в поминальной трапезе.
Внешние углы дома оказывались местом выброса всего опасного, связанного с тем светом. Туда выкидывали щепки от гроба, выливали воду после обмывания покойника или больного, выбрасывали мыло, которым мыли покойника, ставили остатки еды и питья, предназначенные умершим.
Внутреннее пространство дома было организовано с учетом значимости каждой из его частей, отверстий и границ. Дом делился на две половины по диагонали. Красный угол, называвшийся также передним, большим, святым, верхним, олицетворял лучшую часть дома, где располагались святыни. Пространство в этом углу дома маркировалось как мужское. Для сохранения достатка в семье в передний угол помещали первый или последний собранный сноп урожая. В праздники все символически значимые предметы оказывались в красном углу на столе. После принятия христианства в красный угол ставили иконы, лампадки, ладан, просфоры, святую воду. Считалось, что во время поминания умерших их души собираются в святом углу.
Вторым по значимости углом избы источники называют печной, именуемый также «бабьим», поскольку печь с ее разнообразными функциями и приготовление пищи были тесно связаны с женщиной-хозяйкой. В этом теплом углу обычно лежала роженица после родов. За печкой обитал, как правило, домовой.
Все четыре угла избы образовывали четыре пограничных места, куда могли «забиться» нечистая сила или душа умершего. Поэтому углы «очищали» разными средствами и способами, в основном обкуривали маком и разбрасывали зерно или клали хлеб. Покидая дом, кланялись каждому из четырех углов.
Все предметы, заполнявшие дом язычника, имели большое значение, так как считались «живыми» участниками его бытия, способными повлиять на его жизнь, здоровье, благополучие. Но самыми главными, безусловно, были стол и печь.
Стол обычно стоял в красном (переднем) углу, концентрируя вокруг себя всю энергию мужской половины дома. Во главе стола всегда садился хозяин дома; при отсутствии отца это место занимал женатый сын, если же такового тоже не было, тогда только во главе стола сидела мать («матерая вдова»). Возле главы семьи по старшинству располагались мужчины; в самом конце стола (а порой и за его пределами, если не хватало места за столом) — женщины. Младшие в семье могли также принимать пищу на лавках или у печи.
Многие ритуалы в семейной жизни проводились вокруг стола: если женщина не могла разродиться, то стол выносили в центр избы, а роженицу обводили вокруг стола; новорожденного ребенка обносили вокруг стола, как бы включая его в семью и «прикрепляя» к столу. Особенно значительна роль стола при поминальных обрядах, когда, по поверьям восточных славян, за столом собирались и живые, и мертвые. В «страшные дни» зимнего солнцестояния, когда открывались границы «этого» и «того» света, на ночь на столе оставляли еду для могущих прийти в дом покойников.
Печь как олицетворение женского начала в доме выполняла массу функций, не только связанных с приготовлением пищи. Как вместилище огня, согревающего дом и людей в нем, печь почиталась и ценилась очень высоко. Русские спали на печи, сушили белье и одежду, лечились ее теплом, растили детей и сохраняли стариков рядом с печью. У печи был только один недостаток — ее труба вела в открытое внешнее пространство, а значит, несла в себе угрозу проникновения в дом нечистой силы. Сама же печь более всего ассоциировалась с женским лоном, дающим жизнь. Недаром ее называли чаще всего «печка-матушка». Как и некоторые другие важные предметы в жизни язычников, печь наделялась антропоморфными признаками, отразившимися в наименовании ее частей: чело, устье, небо, скула, челюсти, ноги. В загадках печь предстает толстой девицей с косой (печной трубой) на улице: «Стоит девица в избе, а коса на дворе». В другой загадке под дочерью и сыном печи имелись в виду огонь и дым: «Мать толста, дочь красна, сын храбер, под небеса ушел»[122].
Так же, как и около стола, возле печи совершалась масса обрядов, заговоров, ритуальных действий, связанных, по большей части, со свадьбой, рождением детей, похоронами.
Например, если девушка соглашалась на брак во время сватовства, то она выражала свое согласие тем, что сидела возле печи и отколупывала от нее маленькие кусочки. Ритуальные причитания невесты перед свадьбой совершались на печи. Придя в дом жениха, невеста первым делом должна была посмотреть на печь, дотронуться до нее, чтобы узнать по температуре тела печи, насколько «тепло» ей будет жить в доме свекрови. Лютая свекровь являлась невесте в виде кошки, сидящей на печке.
При трудных родах просили помощи у печи: «Как дым в трубу идет, не останавливаясь, так бы плод шел, не останавливался»[123]. После рождения ребенка его вместе с матерью на шесть недель помещали в печной угол за занавеску, чтобы не видели чужие, приходящие в дом. Новорожденного «показывали» печке, поднеся к ее устью, или «перепекали» в печи, если ребенок рождался слишком слабым или больным. Обряд «перепекания» младенца происходил следующим образом: ребенка клали на хлебную лопату и всовывали в теплую печь три раза. Считалось, что печь «сожжет» болезнь или допечет того, кто «не допекся в утробе матерней»[124]. Русский фольклор донес множество сказок, заговоров, поговорок и пословиц, в которых фигурирует печка. Так, возле печи всегда вертелась домашняя живность, прежде всего кошки, о чем говорится в пословице XVII столетия: «Не играй кошка с углем — обожжешь лапу». Хотя, конечно, в данной поговорке мог содержаться намек совсем не на кошек и не на уголь…
Да и многие предметы, связанные с печью, наделялись символическим значением и использовались в различных обрядах. Та же хлебная лопата, на которой перепекали ребенка, «отгоняла» градовые тучи, дождь. А поскольку лопата была важным элементом в процессе выпекания хлеба, то ее наделяли продуцирующей силой и использовали в целом ряде обрядов. Пеплом из печи «приобщали» к дому новых членов семьи или приобретенных домашних животных. Кочерга, которой мешали угли в печи, считалась помощницей в предсказании хорошего урожая. К примеру, юродивый из Жития Прокопия Устюжского XVII века держал в руках три кочерги, и если их головки были опущены к земле, то это означало, что год будет неурожайным, а если «простерты главами впрямь» — то урожай будет отменным. Свои роли играли и печной ухват, печная заслонка, сковороды, горшки и другая посуда, связанная с печью и ее функциями. Ухват, к примеру, использовали для «прокалывания» градовых туч при их приближении к жилищу. Или когда новорожденного оставляли одного в избе, то рядом с ним клали ухват как отгонное средство, а заодно и хлебную лопату с метлой.
Остальные предметы в избе тем или иным образом включались в общий порядок «правильного» дома, помогали хозяевам сохранять «свое» пространство защищенным, выполняли отгонные функции, способствовали благосостоянию, достатку и здоровью всех живущих в доме. Но и сами хозяева не дремали, постоянно думая о защите границ своего дома. Жестко контролировались люди, животные, насекомые и другие живые существа, попадавшие в дом со стороны. Нежелательных «поселенцев» изгоняли с помощью магических ритуалов. Так, к примеру, на Орловщине клопов выгоняли из дома таким способом: ловили первую ящерицу весной, подвешивали ее к матице и произносили заклинание: «Ящерица сохни, а клопы сдохни!»[125] Совсем по-иному, с уважением и боязнью, относились к гостям, пришедшим в дом.
Приход в гости и «гостинноприимство»
Как это ни покажется странным, но хождение в гости и прием в своем доме гостей — это два совершенно разных события в жизни язычников. Между ними обратная связь: то, что предписывалось делать в качестве гостя, противоположно тому, что нужно было делать в качестве хозяина. Приглашенные или незваные гости — всегда и независимо от причины прихода — это «чужие», вторгающиеся на вашу территорию. Они могут вольно или невольно нарушить баланс сил внутри семьи хозяев дома, принести с собой изменения в судьбах домочадцев, болезни, сглазить кого-либо или приворожить и т. п. Поэтому существовали в году особые дни, когда вовсе запрещалось ходить «хлеба кушать», а именно так называлось хождение в гости в древнерусских источниках. Это первые дни зимнего солнцестояния, позднее к ним добавились и первые дни после Пасхи. Нежелательным также было появление гостей, когда в доме ткали или замешивали тесто для хлеба. Даже родственники просто так, по-соседски, в гости друг к другу не ходили. Существовал определенный порядок «перегощенья», то есть взаимного посещения родни жениха и невесты в течение всего первого года их совместной жизни после свадьбы.
Гость приравнивался к пришельцу, страннику, который знает что-то незнаемое хозяевами, видел что-то не виденное ими, обошел целый свет либо видел весь свет во сне: «Яко бо гостиницы есмь на сем свете вся бо света сего яко во сне видящим подобна»[126]. Летописец Нестор вложил в уста княгини Ольги ироническое обращение к врагам-древлянам, которые расправились с ее мужем князем Игорем и с которыми вскоре расправилась она: «Добри гостье придоша…»[127] Про нежелательных гостей еще говорили: «Бесы нанесли». А в XVII столетии ходила в русском народе пословица: «Не много нагостил, да много накостил».
Но в повседневной жизни простых людей прием гостей и приход в гости был праздником. Приглашение в гости — пролог тщательно выстроенной и разыгрываемой пьесы под названием «прием гостей». Если устраивалось большое торжество вроде свадьбы или новоселья, то приглашающий должен был загодя обойти приглашенных, неся с собой не только словесное благопожелание, но и небольшое угощение. Если приглашали отметить скромное семейное событие, начало или завершение жатвы, то и само приглашение выглядело гораздо скромнее. Но без приглашения приходить на все эти мероприятия было нельзя. Без приглашения приходили только на похороны.
Начало приема гостей обставлялось ритуально. После приветствий и вопросов о здоровье следовал так называемый гостевой поцелуй. Когда он появился в Древней Руси, точно не известно, но в XVII столетии он был подробно описан Григорием Котошихиным в его сочинении: «…перед обедом велят выходити к гостем челом ударить женам своим. И как те их жены к гостем придут и станут в палате или в избе, где гостем обедать в большом месте, а гости станут у дверей, и кланяются жены их гостем малым обычаем, а гости женам их кланяются все в землю; и потом господин дому бьет челом гостем и кланяется в землю ж, чтобы гости жену его изволили целовать, и наперед, по прошению гостей, целует свою жену, потом гости един по единому кланяются женам их в землю ж, и пришед целуют, и поцеловав отшед, потому ж кланяются в землю, а та, кого целуют, кланяется гостем малым обычаем; и потом того господина жена учнет подносити гостем по чарке вина двойного или тройного, с зельи…»[128]
Гостевой поцелуй — вещь особая, наполненная большим смыслом, поскольку гость в Древней Руси, как мы видели, — это посланец судьбы, могущий как улучшить, так и ухудшить жизнь хозяев. Если вдруг гость отказывался поцеловать хозяйку, его могли выгнать из дома навсегда, о чем сообщает, в частности, Павел Алеппский, архидиакон антиохийского патриарха Макария, посетившего Россию в том же XVII столетии[129].
«Гостьба», то есть угощение, и обмен гостинцами (дарами) также составляли содержание ритуала приема гостей. На княжеских пирах всегда было многолюдно и подавалось много мясной пищи, считавшейся наилучшей. Под 996 годом летописец сообщает о князе Владимире: «По вся неделя устави во дворе в гридьнице пир творити и приходити боляром и гридем, и соцькым и десяцьскым, и нарочитым людем при князи и без князя. Бываюше (на обеде том. —
Если князья устраивали «гостьбу велику», то есть пир, то крестьяне ограничивались сытным обедом с кашей и хлебом. Вообще, по замечанию автора «Домостроя» XVI столетия, мясо на обед бывало в домах большинства горожан не часто, а ужин состоял в основном из каш, молока или щей.
Хозяин должен был посадить гостя в лучшее место, даже во главе стола. Гостя следовало «задобрить» угощением почти так же, как задабривали языческих богов жертвоприношениями. Ему нельзя ни в чем отказать, а он может попросить все, что угодно, даже то, чего нет в доме, и хозяин обязан достать для него требуемое, пусть даже путем кражи у соседей. Хозяин должен настойчиво угощать, буквально заставить гостя съесть всю еду и выпить все питье. Если же вдруг гость откажется от еды и питья, то тем самым он не просто обидит хозяина, но может наслать порчу на коров, пчел и другую живность, что может привести к их полному вымиранию. Но и сам гость, отказавшись от угощения, может вызвать болезни на себя. Гостю следует предложить ночлег, если он приехал или пришел издалека.
Поведение гостя тоже регламентировалось рядом ограничений. Ему нельзя было самостоятельно беседовать с женщинами в доме или кормить домашних животных, обходить дом, сарай, хлев, амбар и другие хозяйственные постройки. Он не мог унести с собой ни крошки из предложенного ему угощения, и даже капли воды после мытья рук он обязан был стряхнуть внутри дома, а не за его стенами. Все, вынесенное гостем из дома, кроме подарков, лишало семью хозяина этого продукта или вещи в дальнейшем, могло нанести непоправимый урон в хозяйстве. Гостю следовало хвалить поданное ему угощение, каким бы оно ни было: «И всяко брашно, или пре тебя поставляют, не подобает похуляти, глаголати се гнило, или кисло, или пресно, солоно, горко, затхлося, сыро, переварено»[131].
Роль хозяйки дома при приеме гостей была чрезвычайно ограниченной. Как записано в «Домострое» XVI века: «Муж ли придет или гостья обышная придет, а она бы (хозяйка. —
Как свидетельствует древнерусская поговорка: «Кто сидел на печи, тот уже не гость, а свой», — существовал неписаный закон превращения «чужого» из гостя как такового в «своего», в близкого человека, и особую роль в этом играла в крестьянском доме печь. Еще одна пословица намекает на то, что свой человек видит и знает все скрытые тайны в доме или во дворе: «Корова — не гостья, на повети сено видит».
От зари до зари…
Жизнь язычников протекала и вне дома: во дворе, в поле, в лесу, у реки, озера и т. д. И в каком бы пространстве они ни оказывались, везде действовали те же законы, запреты, ритуалы, диктуемые языческими представлениями о том, что можно и чего нельзя делать. Так что обыденная каждодневная жизнь была в то же время крайне необычной, с нашей точки зрения, крайне опасной и напряженной. Хотя вполне возможно, что соблюдение усвоенных правил постоянного «пограничного» поведения было доведено у древнерусских язычников до автоматизма. В таком случае люди не придавали особого значения своим словам и действиям, полагаясь на их проверенную поколениями эффективность. Ведь жили тогда по принципу, провозглашенному князем Владимиром еще до Крещения Руси: жить «по устроенью отню и дедню (отцов и дедов. —
Утро начиналось с рассветом, так как день считался от утренней зари до вечерней, а после сразу же наступала ночь. Время с полуночи до рассвета мыслилось как один из опасных временных отрезков, в которые нечистая сила особенно свирепствует, поэтому до рассвета выходить из дома опасались. Спали либо на печи, либо на лавках. Подушки были из пуха, но клали их на особые подголовки — небольшие сундучки с покатой крышкой.
Рабочий день начинался с утреннего кормления животных, дойки коров, выгона стада на пастбище. За день, с рассвета до заката, надо было успеть очень многое. Как сказано в пословице — «Всему снарови, натолки, намели и в печь дров наруби».
Уже сам выход из дома означал вступление на опасную территорию. Хотя двор и считался, так же как и дом, «своим» пространством и был замкнут, огорожен забором, но поскольку он не имел крыши, то связь его с «чужим» пространством была куда большей. Чтобы защитить его от злых сил, пришельцев с «того» света, старались подчеркнуть границы двора, повесив цепь, совершив ритуальное обегание двора, поместив во дворе какие-либо отпугивающие нечистую силу предметы, а еще старались не отдавать никаких находящихся во дворе вещей другим людям, чтобы не лишить свой двор достатка и благополучия. Так, например, русские крестьяне практиковали такой способ обезопасить свой скотный двор от сглаза: вывешивали перед ним кучу лаптей, как бы отвлекая от злых помыслов недоброжелателей. Во время свадеб в центре двора разжигали костер.
Как в доме был свой домовой, так и во дворе существовал свой «дворовой», обязанный охранять дворовое пространство. Хотя часто его функции выполнял именно домовой, так как дом и двор были взаимозаменяемыми понятиями. Так, жители Костромского края задабривали домового-дворового хлебом и солью, «знакомя» его с только что купленной скотиной: «Батюшка, домовой, настоятель дорогой, люби нашу скотину»[135]. До сих пор мы говорим о непонравившемся нам человеке: «Он не пришелся ко двору».
Особую ценность представляли ворота, ведущие во двор: ведь они закрывали и открывали доступ и ко двору, и к дому. Традиция украшать ворота, совершать возле них ритуалы, вешать на них различные обереги, маркирующие предметы или мазать их «говорящей» краской, веществом — все это свидетельствует об огромном внимании наших предков к охране своих ворот. В крайних случаях, чтобы не пропустить во двор нечистую силу, в воротах разводили костер. Для русских крестьян первый выгон скота весной на пастбище был событием чрезвычайной важности: в ворота клали пояс, через который должны были пройти животные, а чтобы они не отбивались от дома, на пояс клали запертый замок. Как уже отмечалось, для остановки нечистой силы в ворота вбивали осиновый кол.
Существовали и другие функции ворот. Например, в свадебном обряде у ворот разыгрывалась сцена выкупа невесты («приворотное»), а сами ворота украшались ветками березы. Березки, связанные верхушками в виде арочек, украшали ворота и в канун летнего солнцестояния.
В пределах двора располагались овин (рига, гумно) с подовинником (ямой, в которой находилась топка для подсушивания зерна), ледник для хранения мяса, рыбы, меда и других продуктов, хлев, птичник, сарай, амбар, баня, дровяной склад и другие постройки, пристройки («повети») и приспособления для хозяйственных нужд. Особым смыслом наделяли овин, так как у его огня могли молиться языческим божествам. Об этом упоминается в обличительных церковных поучениях: «…молятся огневи под овином»[136]. Овин оберегали, окуривали от нечистой силы, втыкали по несколько колосьев во все углы. Устраивались и особые «именины овина» — в первый или последний день молотьбы. Тогда на пороге овина резали петуха, принося его в жертву, а всех присутствовавших или помогавших в молотьбе угощали кашей. Чтобы защитить зерно от мышей, в овине оставляли палку, обернутую колючим шиповником.
В овине обитал Овинник, иногда вместе с супругой Овинницей. Они жили у печки и излучали огонь и свет. Овинник описывался как черный мужик (иногда маленький, иногда очень высокий) с горящими глазами, с лохматыми дымчатыми волосами. Он мог принимать и вид хозяина избы или члена его семьи. Но чаще оборачивался черным котом или собакой. Увидеть Овинника в образе хозяина считалось к большому несчастью. Благодаря печке и теплу в овине лечили лихорадку, радикулит и другие болезни.
Выйдя на рассвете из дома, хозяйка направлялась перво-наперво в коровник, чтобы надоить молока (если, конечно, корова не находилась непосредственно в избе, согласно распространенному обычаю). Корова считалась воплощением богатства, так как давала все самое необходимое, наряду с хлебом, для пропитания семьи. Поэтому о коровах заботились особенно тщательно, как с точки зрения магических воздействий, так и с точки зрения ухода за ними. Коровник защищали, как дом. Четыре угла хлева считались защитой для скота от нечистой силы. Сохранился архангелогородский заговор: «Построен хлевок на четырех углах, стоит моя Пестромошка на четырех ногах, головой не мотай, ушами не шевели, от полу ног не подымай, хозяюшку не шевели»[137].
Хозяева принимали все меры для сохранности скота, чтобы коровы плодились, давали побольше молока, не болели, избегали сглаза и порчи. Чтобы коровы давали приплод, перед приводом к быку их били хлебными лопатами, которые считались наделенными фаллической символикой и способностью к оплодотворению. А чтобы коровы всегда возвращались с пастбища домой, их кормили с печной заслонки, как бы «прикрепляя» к своему хлеву (по ассоциации с печной заслонкой, которая всегда прикреплена к своей домашней печи).
После дойки коров хозяйке и ее помощницам предстояло накормить домашнюю птицу. Любимой домашней птицей славян были куры. Чтобы они хорошо размножались и были здоровы, существовал обычай рассыпать зерно, щепки, плоды, символизирующие множественность. Только что купленных кур «прикрепляли» к дому. У молодых кур, только начинающих нести яйца, забирали первое яйцо и катали его по лбу ребенка, причитая, чтобы у курицы-молодки было столько же яиц, сколько волос на голове ребенка. Когда весной сажали курицу для высиживания цыплят, то сопровождали этот процесс целым рядом заговоров и действий, должных обеспечить вылупление больших здоровых цыплят. По традиции курица (как символ плодовитости) участвовала в свадебном обряде.
Отправив скот на пастбище и выпустив кур из курятника во двор, хозяева могли заняться другими домашними делами: приготовлением пищи для домочадцев, чисткой хлева, уходом за лошадьми, уборкой двора и дома, работой в огороде или саду и многими другими. Женщины имели в своем распорядке дня обязательное прядение, шитье, вязание; мужчины — работу в поле, а зимой подготовку инструментов к пахоте, изготовление орудий труда или их ремонт, какое-либо ремесленное занятие типа изготовления невода для рыбной ловли, деревянных ложек, плетения лаптей и пр. Бортничество или пчеловодство, рыболовство, собирательство ягод, грибов, трав занимали значительное время не только хозяйки дома, но и всех членов семьи, включая детей.
К приготовлению еды относились с теми же предосторожностями, как и ко всему остальному. Пища обладала силой, которую человек должен был использовать. До сих пор бытуют поговорки типа: «Что пожуешь, то и поживешь», «Как полопаешь, так и потопаешь», «Мало каши ел», «Ни рыба ни мясо» и др. Конечно же, хлеб в качестве главной, основной пищи имел непреходящее значение и был окружен массой всяческих запретов. Начать с того, что хлеб нельзя было печь слишком часто, в среднем пекли раз в неделю и в нужные дни — понедельник, вторник, четверг. Пятница и особенно суббота считались крайне неблагоприятными для выпекания хлеба днями. Замешивать тесто, помещать его в дежу (деревянную кадку) для заквашивания, класть поднявшееся тесто на хлебную лопату, засовывать в печь, выпекать до нужной консистенции и высоты, вынимать из печи — все нужно было делать с почтением к хлебу, бережно, строго соблюдая правила. Если вдруг тесто падало с хлебной лопаты, то это воспринималось как настоящая трагедия, поскольку предвещало беду. Но еще хуже было, если хлеб в печи разломится на две части или треснет, это означало скорую смерть одного из членов семьи. Если тесто плохо поднималось в печи, то его кто-то сглазил. Если корка отделилась от хлеба, значит, из семьи кто-то уйдет. Если хлеб вынули раньше времени, то повторное сажание его в печь вызовет двойное мучение душ умерших родителей. И так далее, и тому подобное… Можно представить, с какими трудностями сталкивались хозяйки при приготовлении качественного, правильного хлеба, поэтому та из девушек, которая умела печь хлеб, считалась хорошо подготовленной к замужеству.
Делить хлеб между членами семьи, наделять им нищих, оставлять кусок хлеба для покойников, всегда держать на столе (и ни в коем случае не перевернутым!) как залог богатства и сытости было важнее всего остального.
Каши рассматривались как производное от хлеба, а значит, разделяли с ним его магическое воздействие на всё вокруг, использовались в массе обрядов и праздников. Кашами часто называли любую еду, кушанья не только из круп или муки, но и из овощей, с добавлением мяса или рыбы. Некоторые обрядовые действия назывались «кашами», или «бабьими кашами»: крестины, утро после свадьбы, обед у молодых, окончание жатвы, праздник повивальных бабок и рожениц. Даже княжеский пир, даваемый по случаю женитьбы, летописи называли «кашей»: «Оженися князь… венчася в Торопчи, тут кашу чинил, а в Новегороде другую»[138].
В этом смысле известная поговорка «Каша — пища наша» свидетельствует не о бедности и убогости, а о зажиточности и достатке.
Но каша была такой же повседневной пищей, как и молоко. Главная задача состояла в том, чтобы обеспечить семью достаточным количеством молока, поэтому большое число различных магических действ было направлено на увеличение надоев у коров. Магические действия строились на уподоблении молока воде, чтобы передать молоку то изобилие, которое наблюдается у воды в природе. Например, после первого выгона скота весной в Вербное воскресенье на Русском Севере веточки вербы, которыми выгоняли стадо, опускали с этой целью в воду. На Вятке существовало пожелание, которое высказывали доярке: «Море под корову!»[139] Конечно, мы пользуемся поговорками, пословицами и другими данными гораздо более позднего времени, в основном XVII–XX столетий. Но ведь мировоззренческая сущность этих выражений осталась без особых изменений, они по-прежнему отражают тот древний взгляд на мир, который был когда-то у язычников.
«Из одного колосочка будет жита бочка»: земледелие
Основным занятием русичей-язычников было земледелие. Поэтому пахарь («оратай», «орачь») вошел в былины, апокрифы, фольклор в качестве культурного героя, победившего первобытных великанов либо первобытного змея и принесшего на землю земледелие.
Археологи находят наконечники пахотных орудий: втульчатые и черешковые наральники, сошники, лемехи, чересла (плужные ножи). Особенно много обнаружено сошников с узким втульчатым лезвием, которые насаживались на рабочую часть деревянной сохи. Сохой проводили борозду в пахоте для дальнейшего сева. Лемехом подрезали пласт земли при пахоте. Наральник переворачивал пласт земли. Все эти приспособления появились у восточных славян еще в VIII–IX веках.
Плуг и соха почитались как священные предметы. В Москве даже в XVII столетии зафиксирован обряд «кликания плугу», призванный обеспечить хорошую пахоту, а значит, и урожай. «Оратва», «сеятва» и «жатва» — излюбленные слова древнерусских земледельцев. Отсюда и знаменитая поговорка: «Дураков ни сеют, ни орют, сами ся ражаютца».
Урожай, как и все остальное в языческом менталитете, представлялся в виде самостоятельного «тела», которое можно добыть, отторгнуть, украсть. Повлиять на урожай могли божества, обладающие «наделяющей» силой, а также русалки. Им приносили дары в виде части урожая, сопровождая такими словами: «Батюшка Наделяющий, зароди на лето побольше хлебушка». Для стимулирования урожайности прибегали к ряду приемов, направленных на «пробуждение» земли. Среди подобных приемов были обходы с заговорами и молитвами, ритуальное битье земли в дни зимнего солнцестояния, разведение костров и сжигание чучела Масленицы, закапывание в землю различных «даров» в виде костей поросенка, яичной скорлупы и пр.
Но, конечно же, самое большое значение придавалось всему процессу создания урожая: нужно было приготовить семена из самых больших или двойных колосьев, провести сев как обряд оплодотворения земли, следить за ростом и чистотой колосьев, в нужные сроки провести жатву, наконец, правильно завершить весь цикл, чтобы обеспечить урожайность на будущий год.
Важно также было соблюдать календарные запреты, связанные со сном и бодрствованием Земли и жизненным циклом луны. Земля спит зимой, пробуждается весной, оплодотворяется, беременеет и рождает плоды осенью, затем снова засыпает, отдыхая от трудов. Луна, в противовес Солнцу, дающему свет, тепло и жизнь в целом, может навредить земледелию, потому что она холодна, изменчива (то нарастает на небе, то исчезает вовсе), связана со смертью и загробным миром. Лунный свет опасен для людей, в особенности для беременных женщин и детей. Он вызывает бессонницу, может сделать лунатиком. В то же время лунный свет привлекает нечистую силу, пробуждает покойников. Однако наблюдения за лунным календарем привели к выводам, что можно и нужно делать при растущем месяце, полнолунии и что нельзя делать при убывающем светиле. Ясный месяц всегда воспринимался как знак хорошего урожая и здоровья. Начинать пахать землю можно было только в полнолуние или на растущем месяце, чтобы зерно хорошо взошло и быстро пошло в рост.
Кроме правильного выбора лунного времени, при начале пахоты учитывались и дни недели. Удачными днями для первой пахоты считались вторник, четверг (так называемые «мужские» дни) или суббота. Плохим предзнаменованием считалось начать пахоту в «женские» дни — пятницу или среду. Это грозило бесплодием земли.
Человек, производивший первую в году пахоту, должен был соблюдать определенные запреты, главным из которых был запрет на половой акт накануне. Необходимо было также вымыться в бане и надеть чистую одежду, преимущественно новую белую рубаху. Левша не имел права начинать первую пахоту. Женщины во время менструаций не допускались близко ни к изготовлению хлеба для пахаря, ни к животным, идущим на пахоту. Все это было направлено на обеспечение «чистой» пахоты и сева, чтобы ничто не повредило зерну, не «засорило» его. В некоторых местностях даже выбирали первого пахаря, которому поручалось открыть пахоту для остальных односельчан, из здоровых сильных мужчин среднего возраста с «хорошим» глазом. Но и ему также было опасно встретить по пути злого человека или нечто нечистое, что могло сглазить и его самого, и будущий урожай.
Придя на поле, пахарь целовал землю, что считалось крайне важным и значимым: ведь земля до пахоты воспринималась как спящая, ее надо было пробудить, оплодотворить, а после этого нельзя было ковырять, тыкать палкой или носком сапога. Проведя первую борозду, пахарь закапывал в нее какой-либо подарок: яйцо, кусок хлеба, мясо или другую пищу. При первой пахоте проводили три-четыре борозды, так как это был ритуал начала сельскохозяйственного цикла, и важнее было совершить этот ритуал достойно, обеспечить успех в дальнейшем, чем вспахать все поле быстро и сразу.
За пахотой следовал сев. Нельзя было ошибиться с выбором времени для его совершения. Существовала масса примет, производилась масса гаданий, которые должны были подсказать, когда начинать сев, какой сев будет лучше (ранний или поздний), что и как делать. Так, к примеру, при раннем севе важно было ясное утро, при позднем — ясный вечер накануне. Ранний сев угадывали, если отец дойдет до середины поля раньше сына; если же наоборот, то сев должен быть поздним. Верной приметой были первые распустившиеся листочки на березах в лесу. Зацвела калина — пора сеять ячмень, зацвела черемуха — пшеницу, если цветут лютики и земляника, то настало время сеять овес и гречиху. В день сева ничего и никому не давали в долг, не дарили и не продавали, веря, что это предотвратит переход удачи в чужие руки. А если по пути на пашню встречали женщину, то тут же поворачивали назад, чтоб не быть беде. Сеятель, как и пахарь, должен был быть молодым и здоровым, чистым и удачливым, с «легкой рукой». Разбрасывали семена только по ветру, а не против ветра. В процессе работы нельзя было сквернословить, чтобы не привлечь нечистую силу, чертей, которые напустят сорняки. Весь ритуал первого сева воспринимался как «оплодотворение» земли, отсюда ритуальная нагота сеятеля. В ряде русских областей (Вологодской, Московской, Симбирской, Олонецкой) хозяин поля до начала сева и после него садился обнаженным на коня и объезжал поле. В Брянской области перед севом хозяин с хозяйкой катались по земле, чтобы «удвоить» будущие колосья.
Сев был настолько важным событием в жизни язычников-земледельцев, что его ритуальное действо вошло во все славянские культуры. В первый день нового года мальчики заходили в каждый дом и обсыпали пшеницей, рожью и ячменем красный угол избы и хозяев. Этот обряд «засевания» был связан с прогнозированием нового урожая и сопровождался словами вроде: «Сею, посеваю, с новым годом поздравляю!», «Из одного колосочка будет жита бочка» и др.[140]
Как только ростки озимых достигали «на глаз» размеров «с ложку» (то есть совпадали по длине с деревянной ложкой с ручкой), совершалось «хождение в жито». Эта народная традиция просуществовала до начала XX столетия. Она представляла собой ритуальную процессию, которая в определенные дни выходила в поле и там проводила ряд обрядов с гаданиями и приметами. Чаще всего в состав небольшой группы входили девушки, парни и дети, но могли участвовать и молодые женщины. Они брали с собой яйца и выпечку, на краю поля или у леса разводили костер, жарили яичницу, а затем либо обходили поля, поедая эту ритуальную пищу, либо съедали ее у костра, а остатки закапывали в полях. Кроме того, они подбрасывали вверх ложки, яйца или скорлупу от них и произносили заклинания типа: «Пусть рожь такая высокая уродится, как высоко ложка поднимется»[141]. Все это должно было ускорить рост посевов.
В Полесье долго существовал обряд «вождения, проводов стрелы», совершавшийся в конце весны. Группа людей обходила поле, водила хороводы с песнями с зачином: «Летела стрела да вдоль села…» После этого стрелу, символизирующую собой молнию, закапывали в поле вместе с женскими украшениями. Такой обход поля призван был проводить весну и предотвратить летние грозы.
Если вспахивание и засевание поля знаменовали начало цикла сельскохозяйственных работ, то жатва знаменовала его окончание. При этом и сама жатва четко делилась на начало («зажинки») и конец («дожинки»). И то и другое отмечалось рядом ритуальных обрядов. Урожай зерновых либо косили косой, что совершали мужчины, либо жали серпом, тогда это делали женщины. Отсюда жатва — совместный труд, объединяющий мужское и женское население и осмысляемый поэтому в рамках совместного обряда. Сначала хозяин с хозяйкой совершали ритуальный зажин, то есть срезали по горсти колосьев с четырех концов поля. Делалось это для того, чтобы ведьмы и колдуны не забрали урожай себе. Далее следовало выбрать надежную «зажинщицу» — молодую здоровую сильную женщину, у которой всегда спорилась любая работа. Она начинала общую жатву и как бы гарантировала ее протекание так же легко и без травм для всех, как это делала она сама. Требования к зажинщице были примерно те же, что и к пахарю-сеятелю: мытье накануне жатвы, чистая белая одежда, хлеб и соль, взятые с собой и положенные на первые срезанные колосья, а затем возвращенные в дом вместе с горстью первых зерен. Обычно у русских и белорусов зажинщица начинала свой обряд в субботу под вечер, чтобы успеть до захода солнца увязать первый сноп. Не стоит даже напоминать о том, что беременная женщина ни при каких условиях не могла становиться зажинщицей, ей даже запрещалось посещать поле во время начала жатвы.
Перед началом общей работы обычно произносились заговоры, обращенные к полевым духам, а после принятия христианства дополненные обращением к Богу. В XX веке на Вологодчине ученые зафиксировали заговор, совмещавший языческое и православное заклинания: «Господи, благослови! Полоска-матушка, как серый зай в край, кыш, побегай»[142]. От болей в пояснице и руках использовали другие заговоры, совмещая их с обрядом затыкания первых сжатых колосьев за пояс или натиранием ими спины. Один из подобных заговоров гласил: «Как матушка рожь стала год, да не устала, так моя спинушка жать бы не устала»[143]. Вызвать боль в спине мог воткнутый в землю серп, поэтому этого старались не делать. Когда вечером уходили с недожатого участка, то оставляли на краю два пучка колосьев, положенных крест-накрест: это должно было предотвратить ранение от серпа во время работы.
Окончание жатвы — «дожинки» — было связано с верованиями в полевых духов, скрывающихся в недожатых колосьях. Ими могли быть «полевая баба», зайцы, перепелки, совы, «пожиналки», кони и другие зооморфные и антропоморфные персонажи. Полевых духов требовалось прогнать с остатков несжатого поля. В Архангельском крае чаще всего «гнали зайку», а в Псковской губернии «гнали и зареза́ли бабу», на Брянщине — перепелку[144].
К XX столетию у русских крестьян накопилось множество «жнивных» песен, которые исполнялись во время начала, разгара и концовки жатвы. Наибольшее их число посвящено жалобам на тяжелую работу, боль в спине и руках, а также изгнанию из жита зооморфных духов. Так, на Брянщине пели:
Существовали и так называемые «бородовые» песни, связанные с плетением из последних колосьев «бороды»:
«Борода» была сугубо ритуальной вещью наряду с последним снопом и жатвенным венком. Последние колосья не следовало жать, их нужно было оставить на поле, скрутив в жгут, пригнув к земле, завязав ниткой, придав ту или иную форму и украсив цветами. Это была жертва богам. В четырех поздних русских источниках богом, которому посвящалась «борода», назывался Велес-Волос, не вошедший в свое время в пантеон князя Владимира, но упомянутый в договорах Руси с греками 911 и 944 годов, где Велесом клялись купцы и другие участники русского войска (кроме самого князя и его дружины, клявшихся Перуном). Но «борода» могла также восприниматься как жертва полевому, полудницам, птицам.
Последний день жатвы, как, впрочем, и первый ее день, отмечался совместной семейной или общинной праздничной трапезой. Важно было не сделать окончание жатвы абсолютным, но как-то повлиять на удачный урожай будущего года. Именно этому и должны были служить «борода» вместе с последним снопом и жатвенным венком, приносимыми в дом и бережно хранимыми там до следующего сева или до следующей жатвы. Иногда последний сноп ржи наряжали в виде чучела бабы или деда, а последний сноп овса — в виде старика Овсея. Их использовали в святочных празднествах для «влияния» на будущий урожай в наступающем году. Распространен также был обычай «женить серп» в знак окончания жатвы. Серп обматывали пучком колосьев ржи или пшеницы и несколько раз кололи им землю, как бы передавая продуцирующую функцию на будущее.
Молотьба завершала заготовку зерна на зиму. Смолотое зерно помещали в овин, а отходы при обмолоте (шелуху, части колосьев, мякину) использовали в различных хозяйственных целях. Солому складывали в ометы, мякину и пелеву (отходы) помещали в мякинницы.
Другие виды полевых работ не вызывали такого количества обрядов, но тем не менее также сопровождались запретами, гаданиями, заговорами. Крайне важными в хозяйстве были лен и конопля, потому что из них изготавливали полотно и шили одежду.
Лен называли «бабьим» не только потому, что в его выращивании и обработке главную роль играли женщины, но и потому, что лен понимали как растение, связанное с «тем» светом. Однако при этом сеять лен должен был все-таки мужчина (желательно волосатый и бородатый), и только при его отсутствии в семье лен сеяли вдовы. Все остальные виды работ и, главное, трепание, прядение и ткачество обеспечивали только женщины. Заботиться о будущем урожае льна начинали заранее, в новогодние дни и весной. Катание на лошадях, санях, длинных шестах с горок, длинные хороводы — все это должно было обеспечить хороший рост льна на будущий полевой сезон. В Рязанской, Тульской и Саратовской губерниях в XIX столетии на Пасху женщины катали по земле попа или дьякона, приговаривая: «Каков попок, таков и ленок»[146]. Высоту льна старались обеспечить высоким ростом мужчины-сеятеля. Заговаривали лен, как и другие посевы, от сорняков, от вредительства полевых духов, от сглаза и тому подобных вредоносных вещей. Особую функцию при посеве льна играли белые по цвету предметы: белая одежда, белый мешок с семенами, белые куриные яйца, которые клали в мешок с семенами. Яйца якобы способствовали получению большого урожая. Белые ткани и предметы из них должны были повлиять на чистоту полученного льна и его качество. А чтобы защитить лен от сорняков и сглаза, часто втыкали в поле метлу или веник.
Горох, как и другие бобовые культуры, почитался за обилие горошин в стручках, за длинный (до неба) стебель, поэтому горох часто использовали в обрядах, связанных с обеспечением богатства, большого количества чего-либо. При посеве и сборе урожая гороха действовали всё те же принципы: правильный выбор времени для начала сева, чистота сеятеля, заговоры от болезней и вредителей, плетение венка в конце работ. В каждом регионе были свои особенности во время сева; где-то, как на Рязанщине, бросали шубу впереди сохи, веря, что этим влияют на будущий урожай, а где-то, как в Калужском крае, выпускали порты поверх обуви с теми же пожеланиями и мыслями об удаче. Обряды сопровождались заклинаниями, как, например, в Тульской губернии: «Сею, сею бел горох, уродился мой горох и крупен и бел, <…> старым бабам на потеху, молодым ребятам на веселье»[147].
Принципы «обхождения» с другими культурными растениями, идущими в пищу или используемыми в хозяйстве, были примерно одинаковыми. Одни растения считались более важными, как пшеница, рожь, ячмень; другие менее значимыми, но все они так или иначе одушевлялись, обретали свое тело и «индивидуальность». Слагались песни, сказки, загадки и былички, в которых растения жаловались на свою долю, описывалась и обыгрывалась их жизнь от рождения (сева) до смерти (жатвы).
За столетия народная культура выработала множество приемов воздействия на урожайность полей. Все они сводились к попыткам «задобрить» поле, переставшее «родить». Перво-наперво его посыпали соломой, оставшейся после прошлогоднего урожая, как бы напоминая об успешных родах. Повлиять на урожайность пытались, изготавливая первый и последний снопы, зернами с которых и начинали новый сев, связывая в один годовой круг весь процесс зарождения и вызревания зерна.
Конечно, все эти действия земледельцев-язычников опирались не только на ритуалы, но и на многовековой практический опыт предков, передававших знания по выращиванию земледельческих культур в суровом русском климате.
«Животинке водиться, где хлебу родиться»: скотоводство
Вторым, а порой и первым занятием язычников, помимо земледелия, было скотоводство. Владеть скотом значило быть богатым человеком. Домашний скот давал устойчивый достаток пищи (молока, мяса, масла, сметаны, сала), материал для обуви и одежды (шерсть и кожа), служил незаменимым помощником в тяжелых сельскохозяйственных работах. Разведение домашнего скота и уход за ним были наполнены массой обрядов, заговоров, гаданий, поверий и пр. Некоторые люди получали тайное знание языка животных. Важно было не раскрывать тайное знание языка животных (а заодно и растений) перед другими людьми, потому что в противном случае раскрывший тайну должен был умереть.
Главная задача хозяев — сделать так, чтобы домашний скот плодился («водился»). Здесь особую роль играли мелкие, но многочисленные предметы или насекомые (зерно, крошки, муравьи), которых рассыпали в хлеву, на дворе, в доме для умножения добра и в первую очередь домашнего скота и птицы. При этом важно было произнести заговор-приглашение типа: «Муравушки, как у леса велися, так скотина у мине велася»[148]. Существовали особые скотьи праздники (первый выгон, скотья свадьба-случка, ритуальное доение), в которые надо было кормить животных печеньем или хлебом в виде фигурок тех же животных или их частей (копыт), освобождать их от работы, укреплять окуриванием. При покупке домашнего скота старались «перенять удачу» в плодовитости (при этом продавец стремился оставить удачу у себя), поэтому просили дать что-либо (чаще всего веревку) или старались незаметно прихватить что-либо из хлева, двора, о чем мы уже упоминали ранее.
Обычный день хозяйки начинался с дойки, но первое доение после отела требовало ряда ритуальных действий. Ритуальному доению предшествовали сбор трав, плетение венков, изготовление оберегов для животных и хлева, выпекание ритуального хлеба. Венки нужны были для того, чтобы через них процеживать первое молоко. Все остальные предметы были направлены на обеспечение обильного молока и защиты от вредоносной магии. Ритуальное доение зафиксировано на Русском Севере, но можно предполагать, что в Древней Руси оно существовало повсеместно.
Поделиться книгой: