Помоги проекту - поделись книгой:
Обряд пострижин заканчивался одариванием как ребенка, так и всех присутствовавших, родных и гостей. Подарком от дедушки и бабушки по материнской линии было, как правило, какое-либо животное. Остальные участники обряда делали подарки попроще: шапку как символ мужчины, одежду и обувь, котят и щенков, но могли подарить и улей пчел, овцу или что-либо другое. Археологи находят кожаные мячи, деревянные мечи, кинжалы, луки и стрелы, имитирующие настоящее оружие, которые также могли фигурировать среди подарков мальчикам.
После пострижин мальчики надевали мужскую одежду. Главным в мужском костюме были штаны и пояс. Если мальчик после смены костюма продолжал играть вместе с девочками, то ему давали обидные прозвища («девичий пастух», «подкаблучник») или перерезали пояс, могли даже подвесить вниз головой или избить. С малых лет мальчик стремился приносить пользу семье, выполнять посильную работу. Чаще всего деревенские мальчики становились помощниками пастухов — подпасками.
В 16–18 лет, когда у юношей начинали расти усы и борода, они должны были пройти посвящение в старшую группу молодежи, готовую к женитьбе. Заключалось это в проверке их навыков и умений (например, умения косить), испытании ловкости и силы (залезть на столб, бегать наперегонки), в насмешках и издевательствах над ними старших и, наконец, в чествовании прошедших все эти испытания. Посвящение включало в себя также драки и кулачные бои. После этого парень начинал ходить на посиделки, танцевать в хороводах, участвовать во всех праздниках и ритуалах наравне с мужчинами.
Деление на правую — мужскую — сторону и левую — женскую — проистекало от значимости рук в организме человека. Правая рука концентрировала в себе силу, выносливость, ловкость. Превосходство правой стороны того или иного пространства, предмета выражалось по-разному. Об этом, в частности, свидетельствует старая пословица: «Никогда не плюй на правый бок, на праву сторону»[65]. Правая часть дома с красным углом и столом, а также лавкой у двери («коником») считалась чистой и мужской, а левая — с печью — нечистой и женской. На Русском Севере женщина, войдя в чужой дом, ни в коем случае не должна была садиться на лавку у двери. Левая половина, левая сторона, левая часть всегда отводились женщине: она должна была стоять или идти слева от мужчины (или позади него); считалось, что девочку мать зачала лежа на левом боку, а мальчика — на правом. До сих пор мы говорим о плохом настроении: «Встать с левой ноги!»
Сложнее обстоит дело с оппозицией «чет-нечет». Дело в том, что нечетные числа ассоциировались с избыточностью счета, с его незаконченностью, то есть продолжением. Четные числа связывались с завершенностью, а отсюда и со смертью. Недаром до сих пор на похороны приносят букеты с четным количеством цветков. Мужские числа — нечетные, поэтому на свадебных деревцах, приготовленных для сватов-мужчин, было по три веточки, а на свадебных деревцах, предназначенных для подарков женщинам, — по две. А если деревце дарили паре, то на нем было, соответственно, пять ветвей.
Особенно опасным и непривлекательным было число два, именовавшееся у некоторых славянских народов «бесовским». Дело в том, что мир состоял, по представлениям язычников, из телесных единиц, и любое удвоение вызывало подозрение, предвещало несчастье или смерть. Выше уже говорилось, что родившиеся двойняшки рассматривались как признак нечистой силы, вмешавшейся в процесс беременности, как знак скорой смерти одного из них или кого-то из родственников. Две души (а вернее, два тела) имели представители нечистой силы, того света. Вообще всякое удвоение как бы свидетельствовало о присутствии «второго», подземного, «того» света в реальной земной жизни «этого» света. Неудивительно поэтому, что нечистое женское начало, связываемое в сознании язычников с магией, колдовством, «тем» светом, чаще всего ассоциировалось с четными числами, особенно с числом «два».
Однако бывали ситуации, в которых число «два» считалось позитивным: свадьба игралась ради двух молодых, и никак иначе. Правда, на самой свадьбе все остальные участники должны были быть обязательно в нечетном количестве: женщины, пекущие свадебный каравай, «поезжане» в свадебном церемониале, свахи и сваты, приглашенные гости, и даже число тарелок на свадебном столе должно было быть нечетным.
Удвоение, направленное против эпидемии, падежа скота, болезни, использовалось у всех славянских народов. Поэтому, скажем, при обряде опахивания села с целью замкнуть его в круг и тем самым отогнать падеж скота или чуму в плуг впрягали двух волов, а опахивание проводили братья-близнецы, наделенные как бы двойной силой. Возможно, такое использование числа «два» вызывалось борьбой с нечистой силой, каковой считалась смертельная болезнь. Нечистая сила от одного удара погибала, а от двойного удара плодилась, удваивалась.
Отсюда практически всегда и везде нечетные числа считались к счастью, богатству, удаче, а четные — наоборот. До сих пор в русском народе жива поговорка «Черта с два!», говорящая сама за себя.
При такой «арифметике» (связь с нечистым, низшим, левым и четным) женщина в дохристианском обществе выглядела всегда ущербной и опасной. С таким представлением о женском начале очень органично переплелась библейская версия происхождения женщины из ребра мужчины, ее совращение дьяволом, а затем и изгнание Адама и Евы из рая сугубо по ее вине… Распространенное в Средневековье «Сказание отца к сыну о женстей злобе» сравнивало злую жену со змеей, дикими зверями. В «Слове Даниила Заточника» говорилось: «Ту лепше ми вол бур ввести в дом свой, неже зла жена поняти»[66]. Примечательно, что даже отсутствие бороды на лице женщины объяснялось в Древней Руси порочностью ее естества. Как утверждал патриарх Адриан в конце XVII столетия, «…мужу убо благолепие, яко начальнику, — браду израсти, жене же, яко не совершенной, но подначальной, онаго благолепия не даде…»[67]. Но именно в том же XVII столетии эти языческие по своей сути представления о несовершенстве и пагубности женского естества начинают преодолеваться в русской литературе и общественной мысли. Так, автор трактата «О человеческом естестве, видимем и невидимем» в 1670-х годах писал: «…женам бо брадные власы не даны суть, да долгую лепоту лица имеют, да любими будут и кормими подружием своим и огреваеми в недрах их, но в брадныя власы место им даны суть перси, да тела своего любовию кормят младенца, родившаяся им, и тем согнездну любовь имут»[68].
В старости мужское и женское начала как бы стирались, потому что старуха и старик выходили из детородного возраста — правда, женщины значительно раньше мужчин. Теперь они были уже равны в смысле своей значимости для остальных возрастных групп. Их считали «чистыми», но вместе с тем весьма опасными из-за близости к смерти и «тому» свету. И стариков и старух подозревали в колдовстве и ведьмарстве. Их долголетие (которое было весьма относительным по сравнению с современным долголетием) считалось полезным в ряде обрядов, где оно должно было вызвать «долголетие» чего-либо. Например, в новый дом первым должен был войти старик, чтобы дом простоял так же долго, как долго прожил старец. Старухи были постоянными участницами ряда обрядов, где требовалась их «чистота» в смысле отсутствия менструальных выделений. Вместе с тем все темные нечистые силы женского рода рисовались в воображении язычников в образе страшной худой лохматой старухи.
Вече
Общественная жизнь язычников прослеживается по судебным делам, где не раз упоминается «община» («вервь», «мир»), и по рассказам о вечевых собраниях.
Вече — это одно из самых значимых явлений повседневной жизни славян дохристианского периода. Всем известно о вече в Новгороде Великом, правда, не все знают, что именно оно из себя представляло на самом деле. Тот факт, что вече существовало не только в Новгородской республике, но и во многих других городах, менее известен. И совсем немногие знают об эволюции вечевых собраний, об изменении характеристик и оценок данного общественного института в исторических источниках. Так какую же роль играло вече в жизни городских язычников?
Вече, безусловно, возникало только в крупных городских центрах. Лаврентьевская летопись указывает, что первоначально оно происходило в Новгороде, а затем в таких городах, как Киев, Смоленск, Полоцк, Белгород, Владимир-Волынский, Ростов, Суздаль, Ярославль…
Чаще всего вече собиралось в смутные военные времена, когда угроза нападения внешних врагов, захвата города и его гибели была реальной. Так, например, в 997 году печенеги «придоша и сташа около Белагорода и не дадяху вылести из города… и бе глад велик. И створиша вече в городе и реша: се уже хочем померети от глада, а от князя помочи нету, да лутче вдадимы ся печенегом»[69]. Далее в рассказе летописца сообщается о некоем старце, который «не был на вече том и вопраша, что ради вече было». Он-то и уговорил горожан не сдаваться врагам, а обмануть их, опустив в два колодца овес, пшеницу и мед, а затем пригласить посольство от печенегов, чтобы те увидели, что горожане не голодают, а «имеют кормлю от земли» и могут вынести любую, хоть вечную осаду. И печенеги «подивишася» и, действительно, ушли восвояси. Из этого рассказа следует, что вече было всенародным и старики могли в нем участвовать.
Вече брало на себя решение судьбы города и горожан в случае бегства князя, как это произошло в 1069 году с киевлянами. Они тогда в очередной раз «створиша вече» и просили помощи у других князей, чтобы те не дали «погубити града отца своего»[70].
Еще одно упоминание веча в 1097 году во Владимире-Волынском связано с непростым решением выдать своих союзников и тем самым избежать осады и захвата города: «…гражане же… созваша вече и реша Давидовы людье: выдаи мужи сия, не бьемся за сих, а за тя битися можем, аще ли то отвори врата граду…»[71]
Летописи сообщают о случаях, когда на вече принимались решения откупиться от завоевателей крупными денежными суммами. В частности, новгородцы часто (чуть ли не всегда) при приближении врагов высылали им навстречу посольства с тремя-пятью тысячами серебра, что было невероятно большими деньгами по тем временам. И в результате Новгород откупался, избегал осады, военных действий, возможного голода и гибели горожан.
Среди других причин созыва веча были социально-экономические катаклизмы, требовавшие общей ответственности, так как за тем или иным решением должны были последовать и общие же действия. Главным из подобных вопросов, конечно же, был вопрос о власти, об изгнании наместника или князя, замене его другим властителем. И здесь снова отличился Новгород Великий, поскольку он многократно изгонял одних князей и приглашал на их место других. Так случилось, например, с изгнанием Александра Невского после того, как он увеличил налоги на горожан, и с его возвращением после того, как его брат, заменивший было его на престоле, не справился с задачей отразить нашествие немецких рыцарей и шведских феодалов. Другой пример связан с событиями 1169 года, когда новгородцы начали тайно «вече деяти по дворам на князя своего на Святослава на Ярославича», стремясь договориться об изгнании его из города. Довольно часто причиной изгнания князей или посадников из Новгорода Великого служили финансовые вопросы, требовавшие от новгородских купцов и горожан повышенных выплат и расходов. Об этом повествует летописец, рассказывая, как в 1209 году жители «створиша вече на посадника Дмитра, а ркучи, яко тои повеле на новгородцех сребро поимати, а по волости куры брати, и повозы возити, и иное все зло. И двор его и села пограбиша»[72].
Как правило, вече включало в себя всех жителей города. Об этом свидетельствует, в частности, созыв веча в Киеве в 1147 году («созови кыяны все…»)[73]. Малые города («пригороды») должны были подчиняться воли городского веча «старейшего» города. Так повелось, по словам летописи, в Новгороде в первую очередь, а затем и в других городах (Смоленске, Киеве, Полоцке): «Новгородци бо изначала, и смолняне, и кыяне, и полочане, и вся власти яко же на думу на веча сходятся: на что же старейшии сдумають, на том же пригороди станут»[74]. В 1176 году, согласно летописи, основываясь на этом правиле, «старые» Ростов и Суздаль не захотели подчиниться младшему «пригороду» их, городу Владимиру.
Местом, где собиралось и проходило вече в дохристианские времена, служила главная торговая площадь города («торговище»). Например, в 1068 году при нашествии половцев («Половци росулися по земли») киевляне «створиша вече на торговищи и реша пославшеся ко князю… даи княже оружье и кони и еще бьемся с ними»[75].
Как проходило то или иное вечевое собрание? Об этом сохранилось множество косвенных данных. Сигналом к созыву веча всегда служил звон. В одних городах существовали особые вечевые колокола, предназначенные для созыва жителей, в других били в набат. После присоединения Новгорода Великого к Москве в 1478 году его вечевой колокол был перевезен в Москву и повешен на Соборной площади в Московском Кремле, где продолжал звонить с прочими колоколами. Вечевые колокола летописи называют обобщенно «вечниками».
Так как Новгород Великий был разделен на три района, или «конца»: Неревский, Людин и Славенский (после к ним добавились еще два), а также делился рекой Волхов на две части — Торговую и Софийскую стороны, — то бывало, что на разных берегах города собирались свои отдельные вечевые собрания. Так случилось, например, в 1384 году, о чем сообщает Новгородская первая летопись: «И стаху славляне по князи, и поставиша веце на Ярославле дворе, а другое веце у святей Софеи, обои в оружьи аки на рать»[76].
В христианские времена местом проведения веча стали площади около центральных городских соборов. Однако в Новгороде Великом возле Софийского храма, по мнению археологов, просто не хватило бы места для того, чтобы собрался весь большой город в полном составе. Несколько лет назад археологи обнаружили небольшой деревянный помост в Неревском конце, возле которого было найдено более 70 фрагментов разорванных берестяных грамот. Все это свидетельствует о наличии особых «кончанских» вечевых мест, где могли собираться районные веча, вершиться судебные дела, оглашаться общегородские постановления Совета господ («Господы»).
Но существовало ли вече общегородского масштаба, куда могли прийти абсолютно все жители? Академик В. Л. Янин сомневался в этом, предполагая, что с ростом числа горожан вече начало охватывать только самых богатых и знатных бояр в числе примерно трехсот человек, которые в исторических источниках называются: «триста золотых поясов». Происхождение подобного названия вполне объяснимо: пояса считались символом рода, их передавали по наследству от отца к сыну. Эта версия заслуживает внимания еще и потому, что в летописных текстах встречаются упоминания, что решения на вече принимают «старейшие», то есть старшие не по возрасту, а по положению, «лучшие люди», а затем к ним уже присоединяются «меньшие». Вместе с тем встречаются летописные известия, из которых видно, что в вече могли принимать участие и социальные низы. В XIV–XV столетиях участниками веча считались «худые мужики» и «крамольники». Так, в 1393 году «сшедшеся неции от новгородцев, вечници, крамольници, сурови человеци, свирепии людие, убиша Максима, мужа благоверна»[77]. А в 1471 году, когда встал вопрос о присоединении Новгорода к Москве, «…изменники начаша найсовати худых мужиков вечников, иже за все готови суть, по обычаю их, и приходяще на вече… и кричаще глаголаху: „За короля хотим“»[78]. Некоторые источники подчеркивают, что вечевые решения принимались именно всеми новгородцами и именно у Софийского собора. К примеру, в 1460 году «…ездил князь великий Василей Васильевич в свою отчину в Новгород Великий, а с ним сынове его… Ноугородцы же удариша в вечье и собрашеся к святей Софеи: свечашеся все великого князя убити и с его детьми»[79].
Хотя о вечевых собраниях в древнерусских городах известно немного, но их роль в жизни русского народа в языческий период все же была значительной. Так же как крестьянская община — «вервь», служившая единению сельского населения, городское вече являлось частью общественного быта, позволявшего людям чувствовать себя «заодин» со всеми. А большое число чего бы то ни было, в сознании язычников, всегда считалось признаком силы. Недаром выражение «бещисла», то есть так много, что и пересчитать нельзя, как бы уже само по себе гарантировало победу над врагами, удачу в охоте, рыбной ловле, сборе урожая, бортничестве и пр. Так что вече — это народ «без числа», а значит, сила…
Суд судити не по посулам…
Суд в языческие времена как юридический институт существовал, вероятно, в зачаточном состоянии, когда авторитет жрецов, вождей племен, старейшин реализовывался в принятии тех или иных решений по частным преступлениям и жалобам. Почти не сохранилось письменных свидетельств, доказывающих существование суда в дохристианские времена, а также разъясняющих какие-либо стороны судебного производства.
Общины жили по законам обычного права патриархальной традиционной организации отцов и дедов. Круговая порука, общая ответственность за преступления отразились в «Русской правде» — древнейшем законодательном памятнике Древней Руси.
Отдельные статьи договоров Руси с Византией 911 и 944 годов, то есть за 77 лет и 44 года до принятия Русью христианства, позволяют представить судебные реалии языческого периода. Как уже не раз отмечалось, в этих договорах князья и дружина скрепляли договор именем бога Перуна, а купцы и остальные участники — именем «скотьего бога» Велеса. В договорах признается право каждого держать свой закон: христианам христианский, а язычникам языческий: «…наша христианаа русь по вере их, а не христьянии по закону своему»[80].
Замечательно также, что отдельные статьи договоров 911 и 944 годов вошли потом почти полностью в «Русскую правду». Кровная месть за убийство признается в статье 4-й договора Руси с греками 911 года и в статье 13-й договора 944 года, где говорится, что убийца должен умереть на том самом месте, где сотворил убийство, а мстить за убитого должны «ближнии убьенаго». Статья 6-я обоих договоров посвящена убийству вора на месте преступления при условии, что его пытались захватить ночью до рассвета и он оказывал сопротивление. Если же его сначала захватили, связали, а убили только потом, уже поутру, то это являлось нарушением закона. Примечательно, что на Руси уже в начале X столетия существовало право наследования не только по обычаю «своими» (семьей), но и по завещанию, что отразилось в статье 13-й договора 911 года. В статьях обоих договоров говорилось и о дополнительной компенсации за возвращенную украденную вещь, что впоследствии вошло и в «Русскую правду».
Еще больше информации о суде в дохристианский период содержит «Русская правда», принятая в XI столетии Ярославом Мудрым и дополненная его сыновьями и внуком Владимиром Мономахом. Она донесла ощутимые отголоски языческих представлений о преступлениях и наказаниях за них.
Древнейшее право было талионным — «зуб за зуб, око за око»: преступник подвергался ровно тому, что совершил сам. Кровная месть существовала и после принятия христианства, о чем говорит первая же статья древнейшей «Русской правды»: «Убьеть муж мужа, то мьстить брату брата, или сынови отцу, либо отцю сына, или братучаду (племяннику по мужской линии. —
О язычестве напоминают и другие статьи первого русского свода законов. За разбой, поджог, конокрадство или воровство скота преступника, если застигали на месте преступления, имели право «убить в пса место», то есть как собаку. Причем эта статья касалась даже княжеских слуг, дворецкого и тиуна. Позднее за эти преступления отдавали виновных «на поток и разграбление».
«Русская правда» дает некоторое представление и о судопроизводстве. Все свободные мужи имели право на «исправу», то есть судебное разбирательство. Даже закупы, временно зависимые люди, получали право в случае «обиды» от своего господина сбежать от него и искать княжеского суда. А вот побить закупа за «дело» закон позволял господину безнаказанно. Уже существовал институт свидетелей — «послухов», «видоков», которые давали показания. Правда, в ряде статей оговаривалось, что варягам и «колбягам» свидетели не нужны, им верили «на роту», то есть им достаточно было дать присягу, что они говорят правду. Ученые до сих пор сомневаются, кого именно имела в виду «Русская правда» под колбягами — возможно, жителей одной из новгородских областей на север от города по реке Колпь. Существовали и правила доказательства своей невиновности в случае покупки краденого: покупатель должен был привести судью к продавцу; если же тот также купил краденое, не зная об этом, то и он вел к тому, у кого купил, и так до трех раз. Был уже институт поручительства, о чем говорилось, например, в статье 14-й: «…Аще познаеть кто (свою вещь у чужого человека. —
Любопытно и упоминание об отдельных сторонах процесса судопроизводства. Так, в статье, позволявшей владельцу забрать опознанного им своего холопа, упоминается «вязебное» — плата за наложение оков на преступника, которую господин должен был заплатить исполнителю сего действия. В малых тяжбах («без крови») метали жребий: человеку, которому выпал жребий, верили на слово («на роту» — присягу) и решали дело в его пользу. «Метание жеребья» практиковалось в случае, если свидетель («послух») показывал на кого-либо, виновного в избиении, грабеже или займе денежной суммы. Существовали также статьи о «поклепе» — ложном обвинении. Так, если бороду «порвали» истцу без свидетелей, то 12 гривен «продажи» (то есть штрафа в пользу князя) ответчик не платил, потому что это мог быть поклеп.
Если судебное дело кончалось миром, то взималась особая пошлина, называемая «заворотное». А если преступление признавалось тяжким, а также при воровстве и поклепе, при отсутствии свидетелей могли прибегнуть к пыткам раскаленным железом. Называлось это: «дати железо».
Отголоском «обычного права» является статья 23-я, в конце которой поясняется: «яко уставил Изяслав в своем конюхе, его же убили дорогобужцы». Единичный бытовой факт убийства конюшего, отвечавшего за табуны князя, стал в данном случае основанием для статьи общего закона.
Показательна статья 31-я, вводящая персональную ответственность каждого из участников коллективной кражи. Если вор был один и украл коня, вола, вещи из клети, то он платил гривну и 30 резан, но если воров было много («…или их будет 10»), то каждый из них должен был заплатить по такому же штрафу.
Пережитком языческого судопроизводства, вероятно, был поединок, называемый «поле», когда истец и ответчик в бою доказывали свою правоту. Суд «присуждал поле», то есть выносил решение о поединке как способе разрешения тяжбы. Если в ходе поединка стороны приходили к миру, то все равно с них бралась «полевая пошлина» в размере 5 денег с 1 рубля, а если они мирились до поединка, то пошлина не бралась.
Судебные поединки на поле сохранялись вплоть до Нового времени, причем в законодательстве оговаривалось, что биться на таких поединках должны боец с бойцом, а «небоец» с «небойцом»[83]. В Судебнике времен Федора Ивановича 1589 года это правило подтверждалось следующими словами: «К полю приедет околничей, дияк, им вопросити исца и ответчика… А бой полщиком давати ровен…»[84] Там же далее указывалось, что поединщики могли приводить с собой стряпчих и поручников, но вот только последние не имели права быть в доспехах, приносить с собой дубины и ослопы, чтобы не быть втянутыми в поединок. В XV веке еще сохранялось положение, когда на поединок выходили женщины, причем оговаривалось запрещение нанимать вместо себя на поединок мужчин: «Жонки с жонкою присужати поле, а наймиту от жонки не быти ни с одну сторону»[85].
Скорее всего, в языческие времена на военные способности и навыки сражающихся в поединке не обращали особого внимания. Не столь важно было, чтобы физические возможности «полщиков» были примерно одинаковыми, так как считалось, что каждый владеет воинскими навыками. Хотя доказательств такого подхода к поединку в научной литературе нет.
Со временем судебная система все более отказывалась от поля-поединка и все более прибегала к наказаниям, так сказать, государственным. Это касается, в частности, «торговой казни», «торгового позору», когда виновный присуждался к публичному битью кнутом на торговой площади.
«Русская правда» дает представление о наличии социальных категорий, сложившихся в языческие времена: княжьи мужи, свободные мужи, бояре, купцы, смерды (свободные крестьяне), закупы и рядовичи (временно зависимые люди), челядь (слуги), холопы обельные (пожизненно зависимые слуги), рабы. Разные социальные слои русского общества были крайне не равны перед законом. Если за убийство «княжего мужа» в казну князя платили виру в размере 80 гривен, то за убийство смерда (крестьянина) его семье полагалось всего 5 гривен. Если за мучения смердом смерда полагалось 3 гривны князю и одна гривна пострадавшему, то за мучение огнищанина (управляющего княжеским хозяйством) — 12 гривен и одна гривна «за муку». Закупы и рядовичи были зависимыми от своих хозяев людьми, поэтому их нельзя было привлекать к суду в качестве свидетелей в крупных делах; они могли выступать «послухами» только в малых исках и «по нужде», то есть когда не было других свидетелей. Если закуп, временно утративший свободу за «купу», то есть взявший деньги в долг и обязанный их отработать, пытался сбежать, не расплатившись, то он превращался в «обельного холопа». А холопы юридически были полностью бесправны; они совершенно открыто приравнивались к орудиям труда, скоту, имуществу хозяина.
Первоначально холопа можно было убить на месте преступления безо всяких разбирательств, затем его стали выдавать потерпевшему в качестве компенсации. Хозяин же мог убить своего холопа по собственному усмотрению и в любой момент. Штраф за холопа всегда вносил его хозяин. Холопами становились разными путями: захват в плен в ходе военных действий, самопродажа в рабство; женитьба на «робе» и «ключничество» (поступление в услужение без специальной оговорки о сохранении статуса свободного человека).
Женщины имели очень мало прав, и их права оговаривались в основном в памятниках церковного права. Мужчина мог взять к себе наложницу, но не захотеть жениться на ней и прогнать ее: «Аще ли же недостоину собе судить таковую жену законну назвати… таковую отгоняти»[86]. За изнасилование дочери боярина полагался штраф в 5 золотых гривен «за срам» и пострадавшей, и митрополиту[87]. А за изнасилование рабыни штраф в 1 гривну серебра платил обидчик лишь в случае, если были свидетели — «а будут послуси»[88].
В Средние века, после принятия христианства, совершенно бесправными были люди, обвиненные в колдовстве, ведьмарстве, чаровании. Достаточно вспомнить, что доказательством того, что женщина не является ведьмой, считалось то, что она тонула в реке, брошенная туда связанной, а вот если она, даже будучи обездвиженной и связанной, сумела выплыть, свидетельствовало о ее ведьмарстве. Известны случи сожжения женщин, обвиненных в ведьмарстве. Как сообщала, например, Псковская летопись XV столетия: «Того же лета псковичи сожгоша 12 жонок вещих»[89]. Но вот что удивительно: со временем, постепенно ведьм перестали преследовать и карать смертной казнью; их терпели в средневековом русском обществе. Они могли даже обратиться в суд, если их бесчестили словами, правда, в случае признания вины ответчик платил ничтожно малую сумму. Так, в Судебнике Федора Ивановича 1589 года говорилось: «Ведьмам бесчестья две деньги по их промыслом»[90].
Понятно, что в дохристианские времена ведьмы и колдуны (как «знающие люди») имели значительно более высокий социальный статус, зиждившийся на страхе перед их внутренней силой и знанием. Вспомним хотя бы эпизод с князем Олегом, который «вопроша волхвов и кудесник», от чего он умрет…
Законодательные памятники средневековой Руси — прекрасный источник, позволяющий уточнить детали быта древних славян. В частности, в «Русской правде» говорится о значимости полевой межи, разделявшей участки между пользователями или владельцами. За нарушение полевой межи взимался такой же штраф, как и за убийство княжеских слуг, — 12 гривен: «А иже межу переореть любо перетес, то за обиду 12 гривен». Из контекста становится очевидным, что можно было либо перепахать межу («переорать»), либо стесать («перетес») межевые знаки на дереве, служащем межевой границей. Из статей закона мы узнаем, к примеру, что ладьи не считались слишком дорогой вещью: их кражу оценивали в 30 резан потерпевшему и в 60 резан князю. Но поскольку в одной гривне было 50 резан, то стоимость ладьи составляла всего чуть более полугривны — столько же, сколько стоимость украденного лебедя! А вот за кражу чужого пса либо ястреба или сокола, используемых при охоте, «урок за обиду» хозяину составлял целых 3 гривны. Крайне невысоко оценивались голуби, куры, утки, гуси, журавли и лебеди, еще меньше сено и дрова. А вот кража овцы, козы, свиньи каралась штрафом в 60 резан.
Таким образом, древнее языческое право, связанное с жизнью общины, отражало и менталитет людей того времени, и их представления и верования. Обращает на себя внимание то, что в ранних русских памятниках права не делался акцент на справедливом суде, «не по посулам», то есть не за взятки. Это свидетельствует о том, что суд тогда считался безусловно справедливым, защищающим невиновного и карающим виноватого. Суд принадлежал князю, который и приглашался теми же новгородцами в качестве третейского, то есть не заинтересованного, лица для судопроизводства и военной защиты населения. Как известно, новгородцы легко изгоняли князей, отказывая им в доверии, если их не устраивала деятельность князя на своем посту. Конечно, не везде было так, как в Новгороде, но всё же высокий уровень правовой системы в дохристианские времена отмечают многие исследователи Древней Руси.
Культурная революция, произошедшая в России в XVII столетии, заключалась в том числе и в осмыслении, критике и пародировании средневековых норм жизни и переходе к ценностям Нового времени. Тогда и была создана пародия на судебную систему Древней Руси — «Повесть о Шемякином суде», в которой высмеивались многие сюжеты древнерусского суда: неправедный судья, рассчитывающий на посулы-подкуп, жадный богач, стремящийся засудить бедняка, и др. От несправедливого суда стремились защититься языческими заговорами, направленными на заграждение уст судьям, а также на запирание их языков особыми ключами и т. п.
Главные тезисы, отражающие сущность суда и изложенные во многих древнерусских сочинениях, звучали примерно так: не оправдай неправедного, аще и друг ти есть; не суди по посулам; избавь обидимого… Идущие еще из языческой поры, эти принципы сохраняют значение до сих пор, правда, лишь как идеальный вариант подлинно справедливого суда.
«Красота воину — оружие»
Ничего не было более повседневного для мужчины язычника, чем сражение с врагом, покорение чужого племени или защита своего рода, города, поселения. История завоевательных походов великих князей и их дружинников хорошо изучена, а вот повседневная жизнь воинов отразилась в исторических источниках слабо. Тем не менее есть ряд сведений, позволяющих реконструировать эту жизнь хотя бы в общих чертах. Помочь в этом могут в первую очередь «Русская правда» Ярослава Мудрого, данная новгородцам в 1017 году, «Изборник Святослава» 1076 года, «Поучение» Владимира Мономаха, «Повесть временных лет» и другие летописи, а также отрывочные данные из многочисленных исторических источников и произведений древнерусской литературы.
Образ жизни в те давние времена в целом был «войничен», сиречь воинствен. Можно даже сказать, что все мужчины были «на щите рождены, на конце копья вскормлены, с острого меча поены». Язык летописей и других средневековых сочинений отразил такие ходовые военные термины и понятия, которые нам теперь не всегда ясны. Например, «взяти любовь» означало заключить мир; «воскладная грамота» — возврат мирного договора; «взметная грамота» — объявление о начале войны; «взметчики» — те, которые вручали «взметную грамоту»; «всесть на конь», «полезти на конь» — начать военный поход; «доловь полезти» — сойти с коня, окончить военный поход; «шихование» — вооружение на брань; «пустити на вороп» — начать стремительное наступление; «восприяти рану» — потерпеть поражение; «загон» или «изгон» — набег; «гонити до изгону живота» — гнать, преследуя врага до смерти; «подати плеча», «дать плеща» — побежать с поля боя.
Конечно, мир оценивался как норма, а война — как болезнь, но тем не менее враждовали практически постоянно. Князья часто заверяли друг друга, что мир между ними крепок, что тогда он исчезнет, когда «камень начнет плавать в воде, а хмель начнет в воде тонуть», то есть никогда, но… это ничего не значило, и сражения продолжались.
Тот или иной ворог упоминался едва ли не в каждой летописной статье. Недаром и болезни именовались «ворогушами», то есть врагами, но женского рода (например, лихорадка). А по мнению Кирилла Туровского, знаменитого автора поучений XII века, все историки, летописцы и песнетворцы прислушивались к вестям о ратях и «вополчениях», затем приукрашали полученные сведения и возвеличивали мужественных воинов.
И действительно, вот как описывал битву 912 года летописец: «…И наполняет поля храбрых мужей… и сияху шлемове, и щитове зоряхуся, и воздух блистоваше сулицами»[91]. Или другой пример из «Повести о Мамаевом побоище» — где автор восхищается шлемами русских воинов, светящимися на солнце, и в особенности еловцами (флажками, султанами наверху шлемов), пляшущими на ветру, «аки огненное пламя». Особо воспевался «ратный дух» русских воинов: «Исполнишася вси духа ратного, бе же сердца их аки львом, легкостию же быша аки орлы»[92].
Дружинники — «княжи мужи», «гриди» — постоянно находились при князе и участвовали во всех его походах, «ловах» (охотах), пирах. Различные пиры, церемонии, а также княжеский суд проходили в гриднице. Такое правило установил князь Владимир в 996 году. По сообщению «Повести временных лет»: «…устави на дворе в гриднице пир творити»[93]. Дружинники ценились на вес золота, в особенности «лучшая дружина», то есть избранная ее часть, отличающаяся опытом и храбростью. Об этом говорится, например, в «Повести временных лет» под тем же 996 годом: когда Владимир Святославич приказал сделать своим дружинникам ложки из серебра, он аргументировал эту щедрость так: «Сребром и златом не имам налести дружины, а дружиною налезу сребро и злато»[94]. В знаменитом «Молении Даниила Заточника» XII века та же мысль повторяется почти теми же словами: «…мужи злата добудут, а златом мужей не добыти».
Князья дорожили своими дружинами, в особенности «гридьбой», то есть старыми опытными воинами, служившими им по много лет. «Молодшая», то есть младшая, молодая, дружина и отроки ценились менее. О Владимире Святославиче летописец сообщал, что он настолько доверял своим воинам, что воспринимал их как своих советников: «Бе бо Володимер любя дружину, и с ними думая о строи земленем, и о ратех, и о уставе земленем…»[95] В «Изборнике Святослава» 1076 года говорилось: «Любит князь воина стояштя и борющагося с врагы…» Князья вели единый с дружинниками походный образ жизни, полностью разделяя с ними их нехитрый быт. Это известно, в частности, о князе Святославе Игоревиче, ходившем завоевательными походами на Дунай и даже хотевшем перенести туда столицу Русского государства. «Легко ходя, аки пардус (барс, леопард. —
Князь Святослав как будто опасался противопоставить себя своей дружине. На уговоры матери, княгини Ольги, стать христианином он отвечал: «Како аз хочю ин закон прияти един, а дружина сему смеятися начнут…»[98]
Но существовало и другое представление о взаимоотношениях князя и дружины. Позднее знаменитый Даниил Заточник советовал князьям не слишком доверять дружинникам, всегда проверять, правильно ли они выполнили приказ. Правильным считалось, послав «сторожу» охранять ночью спящих бойцов, самому пойти вслед за ними и убедиться, что всё спокойно; не спать крепко, не снимать с пояса меча, а быть готовым в любой момент к бою.
Именно дружина подвигла князя Игоря в 945 году пойти за данью в землю древлян: «В се же лето рекоша дружина Игореви: отроци Свенелжи изоделися суть оружьем и порты, а мы нази, поиди, княже, с нами в дань…»[99] Обеспечив дружину данью, князь, по-видимому, сам оказался без достаточной добычи, а потому, как известно, вторично пошел в землю древлян уже с «малой дружиной» и был древлянами убит.
Дружинник, как правило, обладал конем, оружием, доспехами, «портами» (одеждой). Мечи как основное оружие языческой эпохи были главной ценностью каждого воина. Мечи различались по способу закалки металла — булатные, харалужные; по характеру режущей части — гладкие, зубчатые, зубатые; однолезвийные и двулезвийные. Прямые двулезвийные рубящие мечи «каролингского типа» археологи находят в погребениях восточных славян X века. В настоящее время их обнаружено около сотни в курганах Гнездова, Киева, Чернигова. Иногда мечи имеют клейма, свидетельствующие о их изготовителе и месте изготовления. Так, большинство мечей было изготовлено в Рейнской области Германии; они имеют надписи типа INGERIT, ULFBERTH и др. Был также найден меч под Миргородом, который имел на клинке славянское клеймо-надпись «Любота ковал».
Через образ меча осмысливалось и описывалось не только само сражение, но и война в целом. Как известно по «Слову о полку Игореве», князья мечом «крамолу ковали». В других источниках о том же самом говорится: «изострити меч» на кого-либо, «предаться мечу». Начало войны обозначалось через выражения «послать меч», «вздымать меч», «мечное нашествие». Поражение, уничтожение в бою называлось часто «лечь под меч». Смерть от меча — «мечное мучение». Окончание войны выражалось оборотом «уняти меч». И как же должно было упасть достоинство меча и меченосца, чтобы в XVII столетии появилась насмешливая поговорка: «Меч туп, а меченосец глуп»?..
Доспехи воина включали в себя кольчугу или панцирь, шлем, зерцала, наручи, батарлыки (бутурлыки), байданы и полубайданы, бармицу, оклоп. Панцири заменяли кольчуги; куяки и бехтерцы представляли собой виды пластинчатых доспехов; куяк отличался от бехтерца тем, что состоял из металлических пластинок и блях, набранных и нашитых на ткань. Байданы были видами кольчатого доспеха, а полубайданы — облегченными байданами. «Зерцала» — два больших металлических круга, защищавших грудь и спину воина. Наручи из металла надевались на руки, а металлические же батарлыки — на ноги. Был еще оклоп — металлическое кольцо на лодыжке. Бармица представляла собой кольчужную сетку, защищавшую шею воина; она спускалась от нижней части шлема до плеч.
Помимо мечей дружинники широко использовали копья, лук со стрелами, секиры, волчецы и другое оружие. Волчец представлял собой оружие с наконечником в виде трезубца. Воины с любовью относились к своему оружию, украшали его и берегли. Саадак расшивали золотом и серебром, для крепления колчана к поясу использовали металлические бляхи — «бенди». На протяжении всего Средневековья, пока не был изобретен порох и не появилось огнестрельное оружие, подобное «обмундирование» дружинников и непрофессиональных воинов-ополченцев сохранялось, в чем-то совершенствуясь, а в чем-то упрощаясь.
В захоронениях варяжских воинов археологи обнаруживают и ценные личные вещи, принадлежавшие дружинникам, типа складного лезвия и ножниц, набора маленьких гирек для взвешивания драгоценных металлов и изделий из них. Из «Русской правды» мы узнаем, что все, принадлежащее дружиннику, стоило очень дорого и за кражу этого полагались суровые наказания. Но более всего ценилась сама личность воина. За его убийство полагалась кровная месть, как, впрочем, и за смерть любого свободного «мужа», но вира в княжескую казну за дружинника была вдвое больше, чем за свободного человека (80 гривен против 40). Отсечение руки дружинника приравнивалось к его гибели, поскольку он не мог более держать оружие и выполнять свою военную функцию. А вот отсечение пальца на руке «стоило» пострадавшему, судя по штрафу («урок за обиду»), в четыре раза меньше, чем отсечение уса или бороды — 3 гривны! А за поврежденные усы и бороду обидчик должен был заплатить пострадавшему 12 гривен. Отсюда ясно, что «Русская правда» защищала не только тело дружинника от повреждений, но и его честь. Кроме того, удар мечом, не вынутым из ножен или его рукоятью, считался явным оскорблением и карался в 12 гривен, так же как удар батогом, жердью, чашей или рогом. А если только угрожали мечом, не вынимая его, то платили 1 гривну. Первые 18 статей «Правды росьской»[100] были составлены в правление Ярослава Мудрого, и почти все они касались дружинников и преступлений против них. Причем из контекста видно, что большая часть преступлений, перечисленных в этих статьях, совершалась не в бою, а на пирах, когда под рукой у выпивших воинов оказывались чаши и рога, из которых пили, а меч использовался не по прямому назначению, а как жердь, батог, дубинка.
Многие исторические источники описывают участие дружины в сборе дани. В летописных текстах походы князей за данью упоминаются довольно часто. Так, например, в Новгородской первой летописи под 1169 годом сказано: «Иде Даньслав Лазутиниць за Волок данником с дружиною, и присла Андреи полк свой на нь…»[101] Выше уже упомянута широко известная история гибели князя Игоря в 945 году во время сбора дани в земле древлян, куда он направился повторно, за что и поплатился жизнью. Как считают исследователи, князья всегда делили собранную дань со своими дружинами.
Дружинники предпочитали сражаться с теми врагами, которых они сами воспринимали как врагов, то есть не были равнодушными наемниками. Об этом, в частности, свидетельствует Лаврентьевская летопись под 1097 годом: «Да аще хощете за сих битися, да се мы готовы, а любо — даите врагы наша»[102]. А в «Повести о Мамаеве побоище», созданной вскоре после Куликовской битвы 1380 года, русские воины названы «буявыми», то есть смелыми и отважными, рвущимися в бой.
В битвах на суше в ход шли мечи, копья, лук со стрелами, щиты и пр. На воде бились в ладьях. Так сражались не только на знаменитом пути «из варяг в греки». Восхищение летописцев и позднее вызывали «лодийные вои» и «лодейники» (гребцы). Вот, например, как рассказывает летописец под 1151 годом удивительную историю водного сражения, в котором «изхити Изяслав лодье дивно, беша бо в них гребьци гребуть невидимо, токмо весла видети, а человек бяше не видети, бяхуть бо лодье покрыты досками, бяхуть бо борци стояще горе (наверху. —
Любопытен также описанный в «Повести временных лет» эпизод с ладьями, шедшими по суше, как по морю. Произошло это в 907 году при атаке войсками князя Олега византийского Царьграда — Константинополя, когда князь велел поставить свои ладьи на колеса и при попутном ветре атаковал город с суши, а не с моря.
Приходилось воинам сражаться и на лыжах в зимнюю пору. Лыжи использовались издавна и как полозья для перевозки грузов, и как снаряжение для воина, охотника, путника. Описания лыжных завоевательных походов весьма редки в летописях, но всё же встречаются. Так, в Архангелогородском летописце под 1499 годом говорится о московских воинах: «Они же, ходивше на лыжах пеши зиму всю, да Югорскую землю всю вывоевали»[104]. Приблизительно так же могли ходить на лыжах в военных походах против своих врагов воины и в языческую эпоху.
Как и все, воины-язычники прибегали к гаданиям об исходе будущего сражения, к заговорам, к помощи нечистой силы, верили в амулеты и обереги. Даже в XVII веке воинов предостерегали не надеяться только на помощь идолов, не звать на помощь ведунов, не прибегать к заговорам от оружия. Но люди продолжали заговаривать и свое оружие, и оружие врага примерно так: «Куем крюки железные и палицы железные, крюками вас закрючим, паличми убьем». В одном из древнерусских заговоров воин обращался к мечу своего врага: «Усмотрю тя, брата своего, очима своима, тогда убоится сердце твое от смотрения моего…»[105] В другом заговоре речь идет о кулачном бое: «И вы, из леса лешие, из воды водяные, подите ко мне на помощь против моего супостатая, кулачнаго боица, и пособите мне побить моего супостатая… своими кулаками»[106].
Известны случаи, когда русские дружины оказывались на службе в других странах. Так, они в качестве наемников участвовали в военных походах Византии в первой половине X века: в походе на Крит в 902 году упоминаются русские ладьи с 700 воинами на борту; в походе против лангобардов в 936 году насчитывалось семь русских судов и 415 воинов, а в Критском походе 949 года — девять кораблей и 629 человек. В этих походах русские дружинники порой попадали в плен и превращались в рабов до их выкупа. В договоре Руси с греками 911 года есть статья, в которой все русские пленники отпускались на Русь, но обязанность уплаты выкупа оставалась за ними.
Воевать и драться должны были уметь не только дружинники, но и все мужчины. Входившие в ополчение, они сражались в «битвах велиях и сечах злых». Сражения, после которых «реки текли кровью» погибших, а победившее войско несколько дней «стояло на костях», собирая раненых и убитых, в древнерусской литературе приобрели образы кровавого пира, на котором каждый испивает предназначенную ему судьбой чашу, или жатвы, при которой воины, как колосья, сжинаются серпом смерти.
Если же горожанам приходилось защищать свои города от нападения, то в ход, наряду с мечами и стрелами, шли камни, колья, вар. Дороги к городам заваливались так называемыми «засеками», срубленными деревьями. На подступах к крепостям разбрасывались «каракули» — железные рогульки с шипами, предназначенные для повреждения копыт коней и преграждения пути коннице. В Никоновской летописи описывается защита Киева князем Ростиславом Мстиславичем в 1159 году: «Князь же… виде множество воинства их, устрашися… и восхоте бежати из Киева. И реша ему дружина его: не бегай, княже; можем бо брань творити с ними из града: все бо у нас оружие есть: и камень, и древа, и колья, и вар, и з стены града все убо бойцы»[107].
Каждый мужчина в Древней Руси должен был уметь постоять за себя с оружием в руках. Традиция кулачных боев, распространенных в России даже в начале XX столетия, берет свое начало в глубокой древности. Битва считалась хорошим завершением языческих праздников; возможно, что под подобными битвами подразумевалось первоначально сражение с нечистой силой, а также демонстрация своей удали и богатырства. Подобный бой описан в «Степенной книге царского родословия» XVI века: «В некия праздники сходящеся и яко позоры деюще, бои творяху, древяным ослопьем бьяхуся и убивахуся, утеху бесом содеваху»[108]. Как известно, кулачные бои, драки и другие бесчинства входили в состав языческих празднеств. О них будет сказано отдельно. Сейчас же подчеркнем только то, что в дохристианские времена быть храбрым в любом сражении, с оружием или без оного, считалось достоинством мужа.
Стремление побеждать в бою, не страшась увечий и самой смерти, закладывалось в мужчин с детства. Об этом же свидетельствует выражение из древнерусской «Пчелы»: «Победа кажет храброго, а напасть умного»[109]. Да и вся древнерусская литература наполнена военной тематикой и терминологией. Даже в христианских поучениях постоянно встречаются метафоры типа: «оболчеся любовию яко щитом», «обложился упованием, аки шлемом» и т. п.
Торг — торжище — купля
Хотя языческое хозяйство было, безусловно, натуральным, но торг существовал издревле. Задолго до принятия христианства на Русской земле возникли крупные торговые города, стоявшие в основном вдоль водного пути «из варяг в греки» (Новгород, Смоленск, Киев) и на «волжском пути», ведущем из Новгорода в город Булгар, на Кавказ, в Среднюю Азию и в страны Востока. Доказательства существования развитой торговли в изобилии находят археологи, в особенности в Новгороде Великом, бывшем, несомненно, самым крупным и развитым торговым центром Северо-Западной Руси. По свидетельству археолога, многие годы изучавшего историю новгородской торговли, Е. А. Рыбиной, «археологический материал является, по существу, единственным источником», освещающим торговлю Новгорода в X–XII веках[110]. В частности, именно археологические находки за этот период показывают, что по днепровскому пути из Византии в Новгород поступали амфоры, грецкие орехи, стеклянные браслеты и ткани. Из Киева и других мест привозили в город приднепровский янтарь, розовые шиферные пряслица, коих обнаружено при раскопках около четырех тысяч. «Волжский путь» новгородской торговли представлен кладами арабских монет рубежа VIII–IX столетий, сердоликовыми и хрустальными бусами, гребнями из самшита. Восточное серебро поступало через Новгород в Померанию, Пруссию, Швецию и на Готланд.
Торговые контакты Новгорода с Северной и Западной Европой начались еще в IX веке. Начиная с X столетия связь Новгорода с островом Готланд, центром торговли на Балтике, постоянно нарастала, что подтверждается созданием в Новгороде Готского торгового двора и образованием общины «заморских купцов» в XII веке. Археологи нашли подтверждение импорта из Европы в Новгород серебра и цветных металлов, тканей, янтаря, стеклянных изделий. Из Англии поступали свинец, большое количество которого требовалось для покрытия крыш, печатей, пломб, а также шерстяное сукно. Из Прибалтики шел янтарь, находки из которого исчисляются сотнями. Попадаются и изделия из венецианского стекла. Новгородское купечество продавало в Европу в основном воск, что подтверждается созданием общины «Иваньское сто», торгующей именно этим товаром, а также пеньку, мед и др. Всякий «пошлый», то есть зрелый, опытный купец, захотевший примкнуть к Иваньской общине, должен был заплатить 50 гривен серебром.
В XII веке новгородское купечество подразделялось на «вячьшее» — старейшее, лучшее, и остальное. Так, в Новгородской первой летописи сообщалось: «Позва князь новгородьце на поряд: огнищане, гридь, купьце вячьшее»[111]. В целом новгородские торговые связи с другими странами были весьма обширными и хорошо развитыми.
А благодаря новгородским берестяным грамотам стали понятны масштабы торговли новгородцев внутри страны, куда и зачем они ездили, что продавали, что покупали, а также стало ясно и то, что помимо торговли они продолжали заниматься земледелием и скотоводством, часто совмещая их с занятием торговлей. Среди городов, куда ездили по торговым делам новгородцы, в берестяных грамотах упоминаются Киев, Полоцк, Смоленск, Ярославль, Суздаль, Ростов Великий и… «Кучков». В XIII веке так всё еще именовалась Москва, давая тем самым отсылку к боярину Кучке, первому владельцу земли на Боровицком холме.
По наблюдениям академика А. А. Зализняка, большинство новгородских берестяных писем было связано с торговыми делами.
О торговле других городов с зарубежными странами известно меньше, но отрывочные данные свидетельствуют о существовании устойчивых торговых путей из Византии в Приазовье («Залозный путь»), а также из Византии в Киев через Канев («Греческий путь»). Купцы, участвовавшие в этой торговле, назывались «залозниками» и «гречниками». Упоминается в летописи и «Солоный путь», связанный, вероятно, с соляной торговлей. Все эти пути существовали и успешно функционировали уже в языческую эпоху, задолго до принятия Русью христианства.
Основным центром оставался до разрушения монголо-татарами в 1240 году Киев. Правда, князь Святослав хотел видеть центром своего государства Переяславец на Дунае. Под 969 годом в летописи приводятся его слова: «Не любо ми есть в Киеве быти, хочю жити в Переяславци в Дунаи, яко то есть середа в земли моей, яко ту вся благая сходятся: от Грек злато, паволоки, вина и овощеве различныя… из Угор сребро и комони (кони. —
Что касается внутренней русской торговли, то и она была развитой уже в X столетии. «Русская правда» включала в себя статьи о купцах. Так, в одной из статей говорилось, что если купец в пьяном виде или после драки «в безумии чюжь товар потравит», то владелец попорченного товара мог продать купца в рабство или дождаться покрытия ущерба («своя им воля»)[113].
Если купцы давали друг другу в долг деньги, а затем заемщик не возвращал долг вовремя, то свидетели при разбирательстве подобных дел не требовались. Купцы уже во времена «Русской правды» были особым, привилегированным социальным слоем.
Все крупные города покупали и продавали многое, что не могли добыть или изготовить сами. Известно, что в качестве денег фигурировали беличьи и куньи шкурки, бруски металла и их части (гривна, рубль) и многое другое. Так, в XI веке гривна была основной денежной единицей, различные части гривны составляли остальные денежные единицы. Например, «ногата» равнялась одной двадцатой части гривны и составляла 2,56 грамма серебра. Денежная система была сложной и постоянно развивалась и менялась. Та же ногата в XIII столетии уже составляла одну седьмую часть гривны, а весила 1,87 грамма серебра. Как рассказывалось в Никоновской летописи под 1420 годом, «начаша новогородцы торговати серебряными денгами, а артуги (шведская медная монета. —
После объединения русских земель, в 1534 году, началась унификация монетной системы. Новгородская копейка, на которой был изображен всадник с копьем (отсюда и название «копейка»), стала единой денежной единицей, а московская сабляница постепенно вышла из обращения. Правда, люди часто обходились и вовсе без денег, предпочитая натуральный обмен.
Древнерусские источники сохранили такие наименования, вероятно, восходящие еще к языческим временам: рынок назывался «купилищем», весы — «купоной», взвешивание — «купонитьем». «Мытом» называлась пошлина, взимаемая за провоз товара и торговлю. «Повесть временных лет» под 907 годом уже упоминает о мыте: «Да творя куплю, яко же им надобе, не платить мыта ни в чем же»[115]. В XVI веке существовала специальная пошлина за взвешивание товара — «весчая тамга», ее собирали целовальники и другие «пошлинные люди» и записывали в особые «весчие книги». Бралась пошлина с продавца товара и составляла одну деньгу с рубля: «Олово, или мех соли, или икру или иное что взвесить пошлинным людем у них имать весчево с купца с рубля по денге, а с продавца по денге ж»[116]. Именно купцам, постоянно находившимся в пути и перевозившим свой товар из города в город, была посвящена пословица, зафиксированная в XVII веке: «Ветер веет, а дорожной едет».
В языческие времена наиболее развит был меховой торг, поскольку из меха шили верхнюю одежду, делали подкладки для плащей и шапок («подскоры»), рукавиц и сапог, изготавливали одеяла и многое другое. Мех также шел на экспорт. Суровый климат требовал огромного числа меховых изделий, защищавших людей от холода. Меха подразделялись по состоянию и цене на «красные» (наилучшие), «подкрасные», «молочные» (наихудшие). Мех мелких зверьков (белок) продавался пучками, при этом в каждом пучке обязательно было несколько красных и подкрасных шкурок и одна молочная. Продавались в больших количествах не только цельные шкурки, но и их части: «подчеревье бобровое», «пупки собольи», «лоскутье куничье» и тому подобная «мягкая рухлядь». Но, конечно, существовала и торговля другими, самыми разнообразными вещами, продуктами, скотом, домашней птицей и многим-многим другим.
Как же могли воспринимать торговлю и всё связанное с нею язычники? Изначально торг воспринимался ими, скорее всего, как магический акт превращения «чужого» в «свое», а это — дело тонкое, без магии не обойтись. Прежде всего, требуется выбрать правильное время для покупки — лучше всего полнолуние, поскольку полная луна гарантирует полноту покупаемого. А также торг должен проходить до полудня, потому что потом день пойдет на убыль, а значит, и купленный после обеда товар будет только убывать.
В «Домострое» XVI столетия давались немудреные советы, когда и что покупать. Вот один из них: «Или чего много и дешево у приезждих людей и у хрестьян, в те поры и закупити на весь год… а не в пору купити, дво денги дати, да не любое купишь»[117]. Пословица XVII века призывала покупать добротный товар, не глядя на цену: «Дорого да мило, а дешево да гнило».
Задачи продавца и покупателя были противоположны: первый стремился не лишиться вместе с проданной скотиной или вещью своего благополучия и удачи, второй — заполучить эту самую удачу и благополучие. Отсюда продавец норовил обмануть покупателя, а покупатель — обмануть продавца, чтобы «остаться при своих». В XVII веке была записана русская народная пословица: «Кто торгует, тот ворует»[118]. На самом деле, воровал больше и чаще покупатель, потому что считалось, что при покупке надо «прихватить» что-нибудь для закрепления купленного в качестве «своего». Например, если покупали корову, то следовало обязательно подобрать на дворе продающего что-то, связанное с этой коровой (веревку, за которую ее привязывали, или даже просто кусок навоза). Наиболее честные покупатели стремились купить у продавца эту самую веревку-поводок, тогда требовалось передавать и принимать поводок не голыми руками, а обернутыми платком, полотенцем, полой одежды. А вот купленных птиц (кур, гусей, уток) следовало получать только из рук в руки без всяких посреднических тканей, иначе птица не будет водиться у нового хозяина.
Продавец же, в свою очередь, перед продажей вырезал клок шерсти у скотины или вырывал перо у птицы, чтобы «застолбить» удачу дома, а не отдавать ее чужому человеку.
Как ни удивительно, но при покупке животных большое значение имела их масть. Оказывается, коней и коров надо было подбирать той масти, которую предпочитает домовой (под цвет волос хозяина и хозяйки), в крайнем случае, под цвет оперения голубей во дворе или под цвет волоса, найденного в земле из-под правой ноги, взятого при виде первой ласточки в году! Вот тогда не промахнешься с покупкой… Но если купленное животное все же уходило к старым хозяевам после покупки и никак не могло привыкнуть к новому дому, то ему трижды плескали в глаза водой с заговором: «Тебе, водица, вверх не бежати, а тебе, коровушка, у старого хозяина не живати»[119].
С точки же зрения продавца, товар, попорченный мышами, будет удачно и легко продан, так как мыши посодействовали своей шустростью. Чтобы выгоднее продать корову, следует трижды ее обсыпать пеплом. Мед можно продавать только мелкими порциями, ни в коем случае не ульями целиком. Существовал всеобщий запрет на продажу первых, только что появившихся в хозяйстве плодов, продуктов, первого приплода у скота, потому что вместе с подобной сделкой у продавца исчезала только-только народившаяся удача, он рисковал передать ее в другие руки. В какой-то момент сформировалось представление, что все первое, что можно продать, лучше подарить или отдать нищим, тогда удача от тебя не отвернется, а товар приумножится.
Поделиться книгой: