Воровка

Оборотень приоткрыл пасть и окатил обомлевшую от ужаса толпу бархатным рыком. Кончики губ приподнялись, обнажив клыки. Сильное тело напряглось еще больше, под густой шерстью обрисовались крепкие мышцы, и народ не выдержал – принялся отступать от клетки мелкими шажками, как если бы действительно верили, что зверь способен вырваться и напасть.

Старая Нита всегда говорила, что я умею читать чужие чувства. Умею видеть людскую душу, лишь раз взглянув кому-то в глаза. Что именно поэтому могу потом так точно воспроизвести не только лицо, но и голос, и повадки своего «образца». Думаю, она была права…

За свою недолгую жизнь я видела разные глаза – яркие и смешливые, злые и завистливые, раздраженные, хитрые, лживые и просто равнодушные. Я видела их живыми и умирающими, тусклыми и победно горящими, пустыми и наполненными нескончаемым счастьем или, напротив, убитыми горем. Но таких глаз, как у этого оборотня, я до сих пор не встречала – чуть раскосые, черные, смутно напоминающие страшные глаза оберона, только гораздо более человечные и с нереальными золотистыми зрачками. А взгляд…

Я вздрогнула, перехватив его на мгновение.

Казалось, в нем тесно переплелись тоска и глухое отчаяние, неукротимая ярость и необъяснимое торжество, бессильная ненависть и обреченное понимание. Злость. Гнев. Бурлящее водоворотом бешенство. А еще – странное презрение к смерти и необъяснимая гордость.

Да, сейчас он был слаб, потерял много сил, был заперт в клетку, из которой не видно выхода. Он страдал от жажды и голода. Он едва мог просто пошевелиться. На его теле сочилось кровью множество ран, оставленных магией и жезлом мучителя. Но он не сдался. Не покорился. Не собирался склоняться ни перед кем. А сейчас со странным выражением смотрел на жадную до зрелищ толпу и со злым удовлетворением встречал в чужих глазах нечем не прикрытый страх.

Я застыла, будучи не в силах ни отвернуться от него, ни отвести глаз. Вчера я плохо его рассмотрела: на постоялом дворе было темно и шумно, но сейчас у меня что-то болезненно сжалось в груди: звери не умеют так смотреть. Не умеют одним взглядом выразить всю глубину своего отчаяния. Как не умеют стоять в цепях, оставаясь при этом несломленными. И в лицо усмехаться тем, кого считают врагами. Даже оборотни так не умеют – для этого они слишком… звери. А странный кот таким зверем не был. Как не был он кровожадным монстром или безумным чудовищем.

Не знаю, откуда пришло это знание, но во мне вдруг поселилась необъяснимая уверенность, что кем бы он ни являлся, как бы ни выглядел, что бы ни натворил и кого бы ни ранил, но он никогда не носился по роскошным лесам Симпала, гонимый жаждой крови, и не терял разум при виде полной луны. Потому что с такими глазами не преследуют невинную жертву, раздирая ее на части. Не нападают со спины и не рвут когтями податливое тело. Не делают подлостей. Не предают. С таким взглядом можно биться только грудь в грудь, один на один, скрещивая мечи или сжимая в руках отточенные до бритвенной остроты кинжалы. А потом лишь хладнокровно следить за тем, как падает навзничь сраженный противник и как тускнеют его зрачки в преддверии скорой смерти.

Я больше не слышала, о чем там громогласно вещал Ригл. Не видела, как пятятся мимо меня испуганные люди. Не замечала их искаженных лиц, округленных глаз и распахнутых в панике ртов. Я просто стояла и смотрела не оборотня, сама не понимая, почему он так запал мне в душу. А он как почувствовал – вдруг неуловимо быстрым движением повернул лобастую голову и уставился на меня в ответ, все еще тихо рыча и явно ожидая, когда же неказистая дуреха шарахнется прочь, как все остальные.

Я не смогла. Так и стояла посреди площади, неотрывно глядя в узкие золотистые зрачки. Он недвижимо стоял тоже. Молчал. Словно чего-то ждал. И лишь когда Ригл многократно отработанным и тщательно выверенным движением всунул между прутьев магический жезл, оборотень вздрогнул и зашипел от неожиданной боли, на мгновение отвлекшись. Но взгляда моего не потерял. Словно держался за него. А потом сомкнул челюсти, набычился, будто не желая показывать собственную слабость, сжался в комок и застыл мрачной черной глыбой. Неподвижный, громадный, свирепый и… все еще непокоренный.

Когда Ригл хлестнул его наотмашь по спине, меня с силой кто-то толкнул, торопясь поскорее выбраться из толчеи, кто-то наступил на ногу, чьи-то руки больно дернули за волосы, и я внезапно потеряла равновесие. А когда сумела выпрямиться и снова вскинула голову, то обнаружила, что оборотень так и стоял, глядя на меня поверх толпы и не издавая ни звука.

Толпа при виде избиения загудела и начала взволнованно перешептываться. Многие начали бросать деньги в специально отведенный мешочек, который держал один из подручных Ригла. Затем в воздухе послышались первые одобрительные выкрики. Зазвенели медяки, пару раз мелькнули даже серебрушки, а потом вроде и золотой проскочил. Кто-то снял с пальца и бросил в благодарность за удивительное зрелище недешевое колечко. Дети восторженно визжали на руках у родителей. Мужчины гордо оглаживали усы, наблюдая за тем, как Ригл продолжает мучить пленника. Женщины бледнели и кусали губы. Но большинство так и не решилось досмотреть эту показательную порку до конца, а, пряча глаза, стыдливо двинулось прочь.

Я же до боли сжала кулаки, проклиная про себя весь этот день, дурацкую площадь, запах горелой плоти, яростно замахивающегося, тщетно пытающегося сломать упрямого оборотня Ригла и весь этот проклятый город, который словно пропитался его ненавистью и желанием одержать верх.

Это было неправильно. Страшно. Гораздо более страшно, чем смерть от чужих клыков и когтей. Ведь звери убивают без злости. А то, что творил этот мерзавец, было в сто раз хуже. Его несказанно злило, что проклятый зверь неожиданно заупрямился, и он горел настойчивым желанием во что бы то ни стало вырвать у него хотя бы один стон… о-о-о, воистину на это способны только люди!

Я наконец заставила себя отвернуться, будучи не в силах на это смотреть. Да, я ушла, позволив им творить все, что заблагорассудится. Но одновременно твердо зная, что найду способ это остановить. Любой ценой. Даже если долгожданная свобода для уставшего и замученного до полусмерти оборотня будет значить всего лишь милосердный удар в сердце.

Едва Тирилон погрузился в темноту, я снова выскользнула на крышу и легкой тенью помчалась по известному маршруту. На этот раз уже нигде не задерживалась и больше не сомневалась – у меня было время все обдумать. Оставалось только воплотить свое решение в жизнь, а для этого требовалась темнота, отсутствие посторонних, поддержка самого оборотня, мой амулет и хотя бы полчаса свободного времени.

Нужный двор я нашла быстро и тут же убедилась: Ригл не спешил покидать постоялый двор. Думаю, сегодня он получил не самую плохую выручку за представление, однако завтра, когда о его трофее будет знать уже весь город, народу на Круглую площадь соберется в два, а то и в три раза больше. Люди уже не будут бояться, как этим утром, они станут жаднее, наглее и любопытнее, чем сегодня. Захотят еще раз убедиться, что оборотень настоящий. Потрогать руками, подразнить, с наслаждением и сладким холодком почувствовать его неподдельную ярость, когда сквозь прутья его снова будут тыкать больно жгущимся жезлом. Они будут ждать его крика, жадно искать в его глазах отголоски боли. Захотят увидеть его кровь. И когда-нибудь выдержка ему изменит. Когда-нибудь он разомкнет челюсти и сделает им подарок. Или же просто умрет, но даже смертью своей принесет предприимчивому дельцу баснословную прибыль.

Я намеревалась не дать этому случиться. Поэтому, убедившись, что телега с пленником стоит на прежнем месте, а истязавшие его люди ушли в дом, спрыгнула с крыши и бесшумно приблизилась к клетке.

Я умею двигаться так, чтобы не потревожить даже чуткого сверчка. Умею быть незаметной и легкой, как лунный свет. Однако когда я подошла и осторожно откинула тент, оборотень уже был во всеоружии – сидел у решетки, зло сузив глаза, легонько постукивая по лапам кончиком хвоста, грозно приподняв верхнюю губу и насторожившись, как перед броском.

Если он кинется на прутья, как раньше, у меня ничего не выйдет. Если зарычит или потревожит заклятие, сюда сбежится вся таверна. Если я хоть немного ошиблась, мне несдобровать. А уйти отсюда быстро будет проблематично – до крыши добрых три человеческих роста, стена отвесная, без окон и карнизов. Времени растить когти, как в сокровищнице, у меня просто не будет. Так что я сильно рисковала, придя сюда одна и практически без оружия.

Оборотень, как ни странно, молчал.

Я перевела дух и, приложив палец к губам, внимательно осмотрела дверь. Плохо: сталь добротная, петли толстые, литые. Просто так не перерубишь даже с моими талантами. С прутьями, как и следовало ожидать, та же история. Но на пробу я все-таки рискнула коснуться одного из них кончиком пальца. Попыталась просунуть внутрь, стараясь не думать о том, что кое-кто может его просто-напросто откусить, и вздрогнула от крохотной, сорвавшейся в мою сторону искорки. После чего поспешно отдернула руку, но все равно не успела – проклятая капелька коснулась кожи самым краешком. Всего чуть-чуть, едва задела, мерзавка. Но от внезапной и совершенно дикой боли у меня вырвался судорожный вздох, на глаза набежали слезы, а ладонь на некоторое время просто отнялась. Двуединый… как же было больно!

Я согнулась пополам, пряча покрасневшую руку и силясь не заорать во весь голос, замерла на какое-то время, молча переживая эту муку, а когда нашла в себе силы распрямиться, то наткнулась на весьма странный взгляд. Оборотень смотрел с непонятной задумчивостью, а я запоздало содрогнулась от мысли, что испытала лишь крохотную долю того, что довелось прочувствовать ему. Причем не раз, и не два. А, похоже, каждый мучительно долгий день этого тяжкого и безнадежного плена.

– Подожди, я сейчас, – зачем-то шепнула я, смахнув с лица невольно выступившие слезы. – Ты только не шуми, ладно?

Он посмотрел еще более странно, но и на этот раз смолчал. А я отерла еще горящую руку о бедро и вернулась к осмотру клетки.

Из нее, судя по всему, был только один выход – через низенькую, надежно закрытую дверь, на которой висел, зловеще поблескивая в темноте, массивный замок. Выходит, я была права, и придется заниматься исключительно им. Что ж, будем пробовать. Не за ключом же к Риглу идти?

Я достала свой старый амулет и задумчиво повертела в руках. Начать с него? Да, пожалуй. Его свойства я уже не раз проверила и наглядно убедилась, что лучшей отмычки для магического замка не найти. Жемчужина, конечно, сильнее и надежнее, но вдруг она такими свойствами не обладает? Как-то не хотелось это выяснять в подобной обстановке. А потом доказывать набежавшей страже, что не специально сюда забралась с отмычками, прочной веревкой и кинжалами за пазухой, а просто мимо проходила. На оборотня, так сказать, посмотреть.

Зверь неслышно вздохнул, с откровенным скепсисом изучая мое средство борьбы с замками. Но по-прежнему молчал, за что я была ему очень благодарна. Он только уши к голове прижал, внимательно следя за моими манипуляциями, и хвост подтянул поближе, чтобы не спалило, если рисковой взломщице сегодня не повезет.

– Молодец, предусмотрительный, – не удержалась я от шпильки, и он глухо рыкнул, пронзив меня насквозь уничижающим взглядом. – Надеюсь, ты не устроишь тут кровавую резню, если все получится как надо?

Оборотень хмыкнул в ответ и чуть качнул головой. Кажется, действительно понял?

– Тогда ладно. А теперь замри и постарайся меня не убить.

Я плавно приложила серебристую капельку амулета к замку, а затем медленно и осторожно, почти нежно направила внутрь крошечный лучик силы. Совсем чуть-чуть, чтобы не всполошить охранные заклинания и не сделать из живого пленника хорошо прожаренную отбивную. Слегка надавила, а затем плавно увеличила напряжение, позволяя невидимой отмычке надежно зацепиться в металлических недрах.

В момент касания у меня мгновенно занемели пальцы, красноречиво свидетельствуя о том, что силы в охранное заклятие неведомый маг вложил необъяснимо много. Столько, что ее вполне хватило бы даже для… чтоб его прихлопнуло в такой же клетке… оберона.

Амулет между тем тихонько засветился, как всегда бывало при напряженной работе. Онемение дошло уже до локтей и продолжало взбираться все выше. Оборотень заинтересованно скосил глаза, но, к чести сказать, не шевельнул даже когтем, хотя ему было неуютно, да вдобавок по потолку вскоре побежали беспокойные голубые искры.

Я почувствовала, как по виску скатилась первая капелька пота, и прикрыла глаза, полностью сосредоточившись на том, чтобы направлять силу амулета строго в одну точку – единственную уязвимую у таких замков, в которую и следовало давить до тех пор, пока не щелкнет невидимый язычок и не ослабит нити привязанного к нему заклинания. Если чуть сдвинуться, хоть немного ослабить воздействие или задеть медленно проявляющуюся в воздухе защитную сеть, можно устроить взрыв такой силы, что вокруг не останется ни меня, ни клетки, ни оборотня, ни постоялого двора. Я такое уже видела. Знала, как это бывает. Но пока еще ни разу не ошибалась сама. И хотя то, что я делала, являлось до боли знакомым, сотни раз отработанным и хорошо освоенным приемом… хотя ничего необычного в этом не было, все же такого бешеного сопротивления я еще ни разу не встречала. Такое ощущение, будто пытаешься грести против течения, хочешь взлететь под низвергающимися сверху потоками водопада или карабкаешься в гору на последнем издыхании. Так, будто тебя вымораживает холод несбывшегося, и ты падаешь, падаешь, падаешь в черную пропасть, которой нет ни конца, ни края…

Амулет с угрожающей скоростью нагрелся, поразительно быстро отнимая у меня силы. Руки, которые прежде хоть как-то чувствовали его тяжесть, сейчас не просто потеряли чувствительность, но, кажется, вообще больше не существовали. Вскоре онемели не только локти, но и плечи. Вот появился неприятный холодок в стопах, который ужасающе быстро пополз в сторону подрагивающих от слабости коленей. Затем начали ощутимо подмерзать бедра, отчаянно заныла рана от когтей оберона. Левая порчина неожиданно намокла, будто старый шрам внезапно открылся, а по коже потекло что-то липкое и горячее.

Я судорожно сглотнула, чувствуя на губах соленое. Тяжело задышала, начиная подозревать, что на этот раз моих сил может не хватить, и до скрежета сжала зубы.

Я должна… просто должна это сделать! Я не могу сдаться и проиграть какой-то дурацкой железке, у которой даже мозгов нет, чтобы как следует сопротивляться!

У меня отчаянно заныли зубы, ног и рук я тоже больше не чувствовала, а дыхание вырывалось из груди сиплое, шумное, будто на морозе. Кажется, даже холодное облачко в какой-то момент слетело с моих губ, осев на щеках и ресницах острыми льдинками.

Что это? Слезы?

Да, кажется, слезы текут из глаз. Во рту поселился стойкий привкус крови, сердце билось тяжело, с перерывами, будто совершало гигантскую, неимоверно трудную работу. Горло перехватило болезненным спазмом. Висящая на груди цепочка вдруг показалась неподъемной тяжестью, а мерцающая мягким голубым светом жемчужина – целой горой, что вдруг обрушилась сверху и давила, давила, настойчиво пригибая голову к земле…

Я тихо застонала, остро жалея, что не способна на большее. А потом почувствовала, как что-то словно рвется внутри и распадается на миллионы крохотных осколков. Точно так же, как распадался у меня в руках потерявший силу амулет. И теперь бьющий из моих ладоней белый свет уже ничто не сдерживало – мягкий, чудесный, невозможный свет творимого безумия.

Затем пришла боль, за ней – отчаяние, смешанное с горечью. Потом появился жар в онемевших пальцах, который быстро растекся во все стороны и горячим маревом окутал проклятую клетку, где заметался и испуганно заскулил громадный зверь.

Во мне задрожала и лопнула еще одна струна, из носа щедро брызнуло алым. В глазах помутилось, но перед тем, как окончательно потерять сознание и рухнуть безжизненной куклой на вытоптанную землю, я все-таки смогла поднять налитые свинцом веки и с какой-то необъяснимой гордостью увидеть, что дурацкий замок наконец сдался. Не смог мне противостоять. Он вдруг разом почернел, заскрипел, отчего-то съежился. Многочисленная паутина заклятий тоже сползла с прутьев, словно ее сдернули оттуда невидимые пальцы. Потом замок сухо щелкнул, раскрылся, будто перезревший орех, и безжизненным куском металла рухнул точно на мои ноги.

Но я этого уже не почувствовала. Только увидела, как перевернулся вверх тормашками мир, вместо ошеломленно распахнутых черных глаз надо мной нависло ночное небо Тирилона. По лицу ласково прошелся легкий ветерок, а чей-то грустный голос неслышно вздохнул:

– Вот и все, Трис. Я больше тебе не нужен…

Глава 5

Просыпалась я тяжело, неохотно, будто выныривала со дна черного омута, куда по собственной глупости решила окунуться с головой. Неестественный сон отпускал долго, цеплялся за разум, будто имел на это какое-то право. Уходил с недовольным ворчанием, словно не желал оставлять измученное и изрядно помутневшее сознание. Тело казалось онемевшим и каким-то чужим, руки и ноги налились свинцовой тяжестью, дышать было трудно. Каждый вздох давался с таким скрипом, что в пустую голову плавно закралась мысль о том, что тело и правда не мое.

Впрочем, спустя несколько минут странная слабость начала проходить, вернулись слух и чувствительность в пальцах, одновременно появилось ощущение, что я лежу на чем-то мягком и довольно колючем. Затем прояснилось в глазах, утих нескончаемый гул в голове, в висках постепенно перестала стучать кровь. Шевелиться, правда, все еще не хотелось, но настойчиво бьющий в глаза свет все-таки заставил моргнуть и повернуть голову.

Какое-то время я просто лежала, бездумно изучая деревянный потолок, подсвеченный снизу яркими солнечными лучами. Слушала назойливое жужжание мух, рассматривала большое осиное гнездо в дальнем углу. Равнодушно следила за суетящимися вокруг него полосатыми хозяевами и старательно рылась в памяти, пытаясь сообразить, что же случилось и почему я осталась жива. Более того, нахожусь не в тюрьме, не дома, а спокойно нежусь в постели, наслаждаюсь ароматами свободы (то бишь сена и навоза) и все еще не чувствую колодок на шее.

Вдумчивое молчание нарушил внезапный грохот, причем не рядом, а почему-то снизу и немного в стороне. Затем послышались тяжелые шаги, раздалось позвякивание сбруи и лошадиное фырканье, которое быстро заглушилось новым шумом и отборной бранью сразу на два голоса.

– …Итить тебя за ногу, Бодун! Под ноги смотреть надо! Думаешь, хозяин обрадуется, что мы свалили без оплаты?! Да еще коней чужих увели?!

– Сдох твой хозяин! – огрызнулся хрипловатый бас. – Кишки вон, до сих пор с потолка свисают! А башка вообще под кроватью валяется! Так что кони теперь наши – можем брать кого захотим. Риглу все равно больше не понадобятся.

– Заткнись, придурок! Хочешь последовать за ним?!

Я с трудом приподняла голову, стараясь сообразить, что происходит: вокруг достаточно светло, чтобы считать, что сейчас день; над головой плавают невесомые пылинки, переливаясь в свете солнечных лучей, словно золотая паутина; рядом ни души; тело мое и вполне живое; а подо мной и вокруг меня повсюду возвышаются охапки душистого сена, которому вроде неоткуда взяться в оживленном городе. Воздух теплый и немного душный. Внизу кто-то торопливо седлает недовольных таким обращением лошадей, звенит уздечками, хрипло ругается, спорит…

Я нахмурилась, но потом все-таки сориентировалась: конюшня. Чья-то невидимая рука умудрилась затащить меня прямиком на чердак той самой конюшни, с которой я не далее как сутки назад изучала задний двор одного постоялого двора. Точно, она! Такие крохотные закутки специально устраивают радивые хозяева, чтобы было где хранить сено для скакунов! И кто-то ловко втиснул меня сюда, тем самым надежно спрятав от посторонних глаз!

– Не, ну че ты, Ирал? – торопливо пробормотал подо мной тот же хрипловатый бас. – Я ж не виноват, что так вышло.

– А кто виноват?! Кто клетку открыл, а?!

– Что я, дурак – выпускать этого монстра на свободу?!

– За дверью смотри! – злым шепотом рявкнул Ирал, сноровисто закидывая мешки на спину уже оседланного коня. – Арбалет держи наготове! Вдруг вернется? И пасть свою закрой, пока не помогли! Знаешь, что будет, когда народ вспомнит, кто сюда привез эту тварь?!

Невидимый Бодун звучно икнул.

– То-то же! Валим отсюда, пока они не опомнились. Иначе лежать нам рядом с Риглом и Деркуном. Оборотни – сволочи злопамятные. Если найдет, мигом кишки выпустит, как из этих. Так что валим, пока не поздно, а там, глядишь, и не догонит.

– Он же… днем слабеет… вроде…

– Ага! Ты его хоть раз видел слабым?! Думаешь, он отступится? Думаешь, хозяин зря ему кровь каждый день пускал?! Не-ет, брат, такие твари не умеют отступаться. Если промедлим хоть немного, не уйти нам. Поэтому собираем манатки, бросаем телеги и бежим, покуда не догнали.

– А выручка? – жалобно спросил Бодун.

– Я взял, сколько нашел. И не ной: на первый месяц хватит, а там что-нибудь придумаем. Не так-то просто было копаться у Ригла, когда там все по колено кровищей залито, а сам он… в жизни такого не видал и надеюсь, никогда больше не увижу. Весь пол заблевал, да и сейчас еще подкатывает. Но главное, что никто ведь не услышал ни звука! Не заподозрил даже, словно этот урод его сонным застал! Сверху навалился да и вырвал глотку! А потом все остальное, куда морда пролезла! Если б я сейчас не пошел проверять…

– А если трактирщик узнает?

– Не узнает, – хищно усмехнулся Ирал. – По крайней мере, до тех пор, пока потолок не протечет. Я там дверь заклинил, когда уходил, а вылезал и вовсе через окно, чтоб не светиться зря. Этого времени нам хватит до того, как он всполошится. Ты все взял? Тогда топай! Еще неизвестно, сколько этот урод за ночь народа положил, но я не собираюсь дожидаться, пока сюда нагрянет городская стража.

По земле гулко простучали копыта, скрипнула потревоженная створка ворот, снаружи донеслись незнакомые голоса, что-то стукнуло и заворчало, но вскоре все стихло.

Я обреченно прикрыла глаза: значит, все-таки убил… как минимум двоих, а может, и больше. У оборотня ведь ночь была в запасе, чтобы отвести душу. И сотни беспомощных, беззащитных против его гнева горожан. Скольких он загрыз? Десятки? Сотни, пока не успокоился? И ведь это я его выпустила… Двуединый, неужели правда?!

– Нет, – простонала я, сползая с разворошенного сена. – Он же обещал… обещал мне…

Я рухнула на колени, закрыв лицо руками и страшась даже подумать, что мог натворить в сонном городе свирепый хищник. Несколько минут так сидела, раскачиваясь и пытаясь прогнать мелькающие перед глазами жутковатые картины, потом со вздохом медленно отняла ладони… и замерла, наткнувшись на распластавшее в стороне тело: оборотень лежал, обессилено вытянув лапы и уткнув страшную морду в набитый сеном тюк. Массивный, всклокоченный, с потеками алой крови на черных боках..

Я увидела лишь спину и часть правого бедра, покрытых бесчисленными рубцами, на которых только-только начала пробиваться новая шерсть, и с жуткими, совсем свежими ранами, где еще сочилась сукровица и с жужжанием вились крупные мухи. Глаза зверя оказались плотно зажмуренными, пасть слегка приоткрылась, демонстрируя кончики клыков и сухой язык. Черный нос не шевелился. Обгорелые и безжалостно оборванные усы – тоже. Левое ухо оказалось сильно обожжено и покрыто кровяными корками. На мощной шее шерсть свалялась клочьями и безобразно топорщилась, а длинный хвост неподвижно упал на доски… Ох, сейчас он казался намного крупнее, чем в клетке! Здоровенный, просто огромный и невероятно сильный зверь, который каким-то чудом принес меня сюда, спасая от разъяренных подельников Ригла, а теперь медленно умирал в каких-то двух шагах!

Я охнула и торопливо подползла ближе, боясь самого страшного, но оборотень, к счастью, оказался жив – исхудавший бок вяло приподнимался и опускался в такт тихому дыханию, тонкие соломинки возле крупной морды незаметно колыхались. Могучие лапы он устало разбросал, когти наполовину втянул, израненные подушечки чуть поджал, чтобы не касались пола, но на мое осторожное покашливание даже не дрогнул.

– Эй… ты как?

Он не пошевелился.

– Э-эй?..

Не получив ответа я, поколебавшись, осторожно тронула клыкастую морду: черный нос оказался горячим и очень сухим. Скверно. Потом я осмелилась его погладить, стараясь не задеть свежих ран. Но ответа и тогда не получила. Быстро огляделась, ища хоть какие-то признаки грядущего превращения (день все-таки! А он все еще зверем!), но совершенно неожиданно наткнулась на горку аккуратно откусанных крысиных хвостиков и почувствовала, как что-то радостно екнуло внутри.

Неужели не тронул людей?! Не обманул?! А Ригла растерзал исключительно ради мести?

Я сглотнула.

Значит, он разумный – мне не показалось тогда, и он отлично понимал, что делал. Ненавидел своих палачей тоже осознанно. Да и меня почему-то не тронул, хотя лучшей жертвы для голодного зверя не придумаешь. Напротив, даже сюда втащил, хотя мне сложно представить, каким образом и, главное, зачем он это сделал. Но ведь все-таки сделал! Кроме него, просто некому. После чего, похоже, вернулся за Риглом и…

Выходит, никакой он не зверь. Не оборотень даже, потому что не бывает на свете таких оборотней. И он вовсе не монстр, не кровожадное чудовище. Не демон и не сумасшедший убийца. Может, не человек в полном смысле этого слова, но определенно разумное существо. А значит, я совершенно правильно рассмотрела в его черных глазах проблеск надежды, приняла верное решение и не напрасно рискнула, помогая ему выбраться.

Вот только что мне теперь с ним делать?

Что делать вообще, если уже ясный день, денег ничтожно мало и все остались в комнате? Нет, конечно, я сумею разжиться чьим-нибудь кошельком, если немного постараюсь. Но в таком виде, как сейчас, на людях показываться нельзя – трепаная, с соломой в волосах, в мятой одежде… даже меня и на выстрел не подпустят к приличным людям. Скорее, страже сдадут или поганой метлой погонят, приняв за обычную попрошайку.

Впрочем, не это главное: как только станет известно о смерти Ригла и о том, что оборотень сбежал, поднимется такая суматоха, что страшно представить. Улицы опустеют, ставни закроются, двери заколотят, лавки свернут, а по городу пройдет настоящая облава. Сколько страже потребуется времени, чтобы сложить два и два и поднять по тревоге весь имеющийся в наличии гарнизон? Нет, они вряд ли начнут поиски отсюда – скорее, пройдут частой гребенкой из одного конца Тирилона в другой, надеясь или выгнать кровожадного убивца за стены, или загнать в какой-нибудь подвал, где и пристукнут от греха подальше. А если он все-таки успел кого-то еще этой ночью подцепить на когти… нет, даже думать об этом не хочу.

Итого, что мы имеем? День, максимум два в запасе и одна-единственная ночь, когда оборотень сможет незамеченным выбраться на свободу. Ночь, если я правильно понимаю, все же его главное время, иначе не лежал бы он сейчас полутрупом. Значит, только ночь. Потом – все, ему будет не уйти из города или же придется перебить всю стражу, прокладывая себе путь на волю. Но он слишком слаб, ранен, обескровлен, изможден и измучен. Он просто не успеет оправиться до вечера! Если, конечно…

Я машинально взглянула на крысиные хвостики и прикусила губу.

Да, он не успеет, если только я ему не помогу. К примеру, не отыщу большой кусок мяса (а лучше – коровью тушу) и не дам вдоволь напиться. Раз уж он два месяца жил на подножном корму, из последних сил пытался сломать клетку, когда даже мне было ясно с первого взгляда, что это попросту невозможно… ярился, метался, каждый раз падая без сил, но все равно не сдавался… значит, и тут должен суметь. А как он смотрел на людей вчера… как король, осужденный на казнь, но не имеющий права показать свою слабость. Прирожденный боец. Настоящий воин. А еще упрямец и гордец. Так что он просто не может сдаться, когда самое трудное осталось позади. Да если еще и я немного помогу, то и вовсе уйдет без лишних дырок в своей бархатной… а она действительно оказалась бархатной… шкуре.

Я осторожно погладила сухие ноздри и, прислушавшись к царящей снаружи тишине, бесшумно спустилась вниз. Мигом углядела рядом с конской поилкой внушительных размеров ковш и, от души зачерпнув из стоящей рядом бочки, сноровисто взобралась обратно. Конечно, для этого пришлось воспользоваться лестницей и изрядно напрячься, но я, слава Двуединому, достаточно пришла в себя, чтобы осилить это небольшое упражнение. После чего обильно смочила оборотню губы, стряхнула несколько капелек на вывалившийся язык, но реакции снова не дождалась и ненадолго задумалась. Минуты три мучительно колебалась, но потом все-таки приняла решение и, оставив полупустой ковш перед страшноватой мордой, выбралась через слуховое окно на крышу, откуда со всей возможной скоростью помчалась в свой трактир, по пути прикидывая варианты.

Сейчас солнце почти в зените, времени у меня с гулькин нос, пока трактирщик не пойдет проверять испуганную вчерашними событиями, невесть куда запропастившуюся постоялицу. Правда, мое нежелание выходить за дверь и отзываться на оклики можно будет списать на страх, но вдруг нет?

«Надо, надо поспешить», – повторяла я, опрометью несясь по покатым крышам и распугивая голубей.

Очень надо поспешить, пока еще есть крохотный шанс сохранить свою легенду. Тогда и деньги спокойно заберу, и одежду сменю, и мяса раздобуду для валяющегося в беспамятстве оборо… нет, просто зверя. И даже смогу наверстать упущенные возможности, а потом спокойно скрыться из виду и продолжить путь на восток. Только бы милейший господин Дрыга не надумал нанести мне визит раньше времени. Только бы не приперся спозаранку с завтраком и заверениями в собственной благонадежности…

Попасться кому-нибудь на глаза я не боялась: в наше время люди, хоть и верят в Двуединого, а значит, тянутся душою к небесам, но на деле редко когда отрывают взгляды от грешной земли. Да и как их оторвать, если чуть зазеваешься – и кто-то мигом свистнет твой кошелек? Или споткнешься на ровном месте, завалившись под злорадный хохот вездесущей детворы? Нет, господа, большинство из вас не рискнут задирать голову на мимолетно проскочившую поверху тень. Пожалуй, лишь малые дети да городские сумасшедшие соизволят проводить меня удивленными взглядами. Ну да их я не боялась, ведь кто поверит беспризорнику или безумцу?

Бесшумно проскочив на знакомую крышу, я припала к черепице и чутко прислушалась. Тихо вроде? Никто не буянит? Не колотит в запертую дверь, требуя отчета и сатисфакции?

Переведя дух, я спрыгнула вниз, молниеносно переоделась, умылась холодной водой, переплела косу, попутно выдергивая из волос прицепившиеся соломинки. Нацепила потрепанный плащ поверх пропыленного дорожного костюма и, рассовав по карманам оставшиеся сбережения, на цыпочках выбралась в коридор.

– Доброе утро, – присела я, наткнувшись на лестнице на озабоченного Дрыгу.

Тот окинул меня цепким взглядом, но почти сразу добродушно усмехнулся.

– Да полдень уже, красавица. Солнце давно встало. И долго же ты спала!

– Как полдень?! Мамочки… но я вчера так испугалась, – поежилась я, жалобно оглядываясь в поисках ночного «визитера». – Всю ночь не могла уснуть, а когда сумела, все какие-то ужасы снились… Спасибо, что выручили!