Крестоносец. Византия

Кроме Карла с Гертрудой, такое же предупреждение я сделал Клаусу и его жене. Всё же Магде мы обязаны жизнью, да и жилось нам тут неплохо. Вроде бы поверили.

Расставание между тем проходило своим чередом. Гертруда и её дочери, прощаясь с близнецами, всплакнули, может, виделись в последний раз. У меня аж самого защипало в носу от этой сцены. Малышка Софи в это время с интересом смотрела на реку, которую она, похоже, видела впервые. Младшие сыновья оружейника тоже разглядывали окружающую местность во все глаза, не иначе так же у реки оказались впервые. Средние сыновья не без зависти смотрели на старших братьев, которых ждали военные подвиги, приключения, путешествия и дальние страны. Похожие чувства явно испытывал и Арни. Карл тем временем давал последние наставления своим старшеньким. Харальд и Миккель млели рядом со своими невестами, сёстры Магды переглядывались с Штефаном и Матиасом и тихо шушукались между собой, иногда хихикая.

Кроме вышеперечисленных, проститься с близнецами пришёл ещё один человек, которого они назвали «дядюшка Курт», явно тот самый экс-наёмник, обучавший их. Мужик лет шестидесяти, или немного старше, совершенно седой, но мощный, с покрытым шрамами лицом и цепким взглядом серых глаз. Весь вид выдавал в нём опытного бойца. Ветеран явно прошёл не одну войну, а учитывая, как в Средние века любят это дело, скорее всего и не десяток. В общем, весьма крут этот дядюшка Курт.

— Ну что, молодцы, парни! — пробасил Курт в ответ на приветствия наших слуг. — Вижу, не зря вас натаскивал, кое-чему выучились. Репейник и его разбойнички на виселице не дадут соврать. Только сильно нос не задирайте. Сарацины — это вам не всякая мразь, противник не из слабых. Пройдёте их живыми-целыми — считайте, сдали экзамен по воинскому ремеслу. Риттеры вам правильные попались, повезло, у меня на это дело глаз намётан! Я уж на своём веку каких только благородных господ не повидал, и таких видел, и этаких, но уж удальцов вроде ваших нечасто повстречаешь, не в обиду господам будь сказано!

Говорил Курт на немецком, так что Карл осуществлял негромким голосом синхронный перевод. Похвала старого вояки была приятна, и не только мне — Роланд тоже заметно повеселел. После того, как все со всеми попрощались, мы наконец заняли места на плоту, и тот отчалил от пристани вместе с остальными. Саарбрюккен начал медленно удаляться. Роланд, не то расстроенный появлением Магды в обществе жениха, не то утомлённый секс-марафоном, который девушка устроила ему в последние ночи и даже дни, завалился на импровизированный лежак, сделанный для него Ульрихом, и проспал до самого Диллингена.

В отличие от моего друга, я выспался неплохо, да и из-за женщин не переживал, так что, сидя на плоту, разглядывал проплывающие мимо берега. Строго говоря, у нас был не отдельный плот, а что-то вроде звена, связанного с другими плотами в настоящую вереницу, которой управляли плотовщики с длинными шестами, которыми они отталкивались от дна реки, относительно неглубокой в этих местах, направляя ход всей вереницы плотов. Самые опытные и сильные находились на переднем плоту, от них зависело направление. Их коллеги на других плотах, могли лишь немного подправлять выбранный командой переднего плота курс.

Честно говоря, поначалу всё это слегка напрягало. А вдруг плотовщики направят плоты не туда, разобьют их на фиг, и мы окажемся в реке? Вещи наши, конечно, утонуть не должны, но ищи их потом по берегам, да выбивай из прибрежных жителей, считающих всё, что вынесет на берег после кораблекрушения (или, в данном случае, плотокрушения) своей законной добычей. В Европе сейчас даже юридический термин есть — «береговое право», то есть официальное право грабить разбившиеся корабли и людей с них. И этим не стесняются заниматься и дворяне, владеющие прибрежными землями, и даже церковники! И будут этим заниматься до начала XIX века! Причём, нередко, не полагаясь на стихию, и подстраивая крушения судов разными способами!

Тут ещё вспомнился рассказ Марка Твена о путешествии на плоту, как раз по нашему маршруту, только в обратном направлении, по Неккару. Там у него пара плотов разбились, врезавшись в опору моста, «как коробок спичек, в который попала пуля». Своими опасениями я поделился с близнецами (понятно, не упоминая писателя из будущего), но Ульрих, успевший пройтись по плотам, благо перепрыгнуть с одного на другой нетрудно — расстояние между ними где-то полметра — и пообщаться с плотовщиками, меня успокоил. Мостов на Сааре нет. Как и камней, на которых можно разбиться. Да что Саар, даже на Мозеле всего два моста: в Трире и Кобленце.

С мостами в Европе сейчас вообще не очень, оставшиеся от римских времён большей частью разрушились из-за отсутствия должного ухода, либо с «помощью» людей, а новых не строят. Дорого это и сложно, тогда как инженеры в XII веке в огромном дефиците. Да и вообще, серьёзное каменное строительство в Европе начало возрождаться только в прошлом, XI веке, а до мостов дойдут не то в XIII, не то в XIV столетии.

Этот рассказ меня успокоил, и я продолжил разглядывать окрестные виды, которые, вообще-то, были так себе. Убогие деревушки, поля, виноградники, луга с пасущимися стадами, иногда подступающие к берегам куски леса и рощи. Временами попадались дворянские замки на холмах, в основном не особо грозного вида. Обычно это просто башня, с пристроенной к ней усадьбой, окружённой каменной стеной, внушительность которой зависела от кошелька владельца. Судя по виду — у большинства владельцев с состоянием кошельков не очень.

Более серьёзно выглядел монастырь августинцев на правом берегу Саара, верстах в десяти ниже города. По словам Ульриха, монастырь построил на подаренной Церкви земле, прежний граф фон Саарбрюккен, отец нынешнего графа Симона, во искупление своих грехов… Капитальное строение, однако! Похоже, покойный граф грешил с размахом. Кстати, именно перед обителью заканчивается территория графства Саарбрюккен. От монастыря вниз по реке уже идут владения архиепископа Трирского, начальника Мецского кардинала-епископа Этьена де Бара, который, наверное, сейчас разбирается с братом Енохом. А может, уже и разобрался.

Я сидел, привалившись спиной к тюкам, задумчиво поглаживая кончиками пальцев висевший на груди под рубахой медальон с буквой «S». Как-то там Беатрис, чей образ, несмотря на то, что, казалось, после нашей последней встречи прошла целая вечность, всё так же ясно представал перед моим взором… Думает ли обо мне? Хранит ли верность? Или отец уже подыскивает ей жениха из местных? А я ведь даже её образ использовал, когда ловил таинственного душегуба в Бурже.

Кстати, любопытно, мазь всё ещё действует, не истёк у неё, так сказать, срок годности? Чтобы это проверить, нужно будет намазаться и вновь представить, чью внешность и голос ты хочешь использовать. Но там осталось-то не так уж и много, может, на раз всего, ради простой проверки тратить драгоценное зелье как-то не хочется.

Солнце тем временем начало клониться к закату, когда на горизонте показался Диллинген. Здесь с плотов предстояло высадиться части пассажиров, включая и нас. Городишко более неказистый, чем Саарбрюккен, наверное от того, что сильно моложе столицы графства, тоже не отличающейся древностью. Впрочем, это искупается пристанью, к которой могут подходить речные суда. Оборотистый купчина, высадив часть пассажиров и груза и взяв на свои плоты несколько новых, отправился дальше вниз по течению, а мы пошли искать нужное нам судно.

Оказавшись на причале и как следует оглядевшись, я заметил тусовавшихся неподалёку нескольких подростков самого оборванского вида. На вид типичная местная шпана, такие по-любому должны быть в курсе всех портовых дел. Я свистнул, привлекая их внимание, и подбросил на ладони серебрушку. Ко мне немедленно подлетел один из мальцов, видимо, главный у них, и с поклоном поинтересовался:

— Что угодно благородному господину?

Говорил он на немецком, так что переводчиком выступал Эрих.

— Благородному господину и моему другу угодно найти судно, идущее в Эсслинген, — ответил я, вертя в руке серебряный обол.

— Есть такое! — после секундного раздумья кивнул оборванец, с таким умилением глядя на монету, как кот глядит на сметану или даже на плошку с валерьянкой. — Я могу показать благородным господам за самую умеренную плату.

— Веди же нас, Вергилий! — пафосно воскликнул я, бросая монетку, мгновенно исчезнувшую в лохмотьях оборванца.

Тот повёл нас вдоль причалов. Вскоре мы остановились у корабля округлых обводов, длиной метров слегка за двадцать и шириной четыре или немного больше. Одна мачта с единственным парусом, а также две надстройки, борта которых напоминали зубчатую стену замка с бойницами. Одна, на корме, сильно выдававшаяся за неё, называется вроде бы ахтеркастель, а другая, на носу, поменьше — форкастель. Я, конечно не мореман, но, родившись в портовом городе и имея знакомства среди моряков, не знать таких вещей просто стыдно.

Для управления использовалось рулевое весло. Ещё виднелись девять уключин для вёсел, но сами они были убраны. Значит, ещё столько же и с другого борта. Грузчики или матросы, на которых покрикивал седобородый мужик в потёртой кожаной куртке и таких же потёртых штанах, таскали на борт по сходням с причала какие-то тюки и катили бочки.

— Вот, благородные господа! — указал нам пальцем на судно оборванец. — Это, значит, хольк «Ундина». Хорошее судно. Хозяин — штойерман[2] Дитер Зальцигхунд. Это вроде прозвища. Вон он, в коже, командует погрузкой. Он собирается в Эсслинген, жаловался в таверне, что идёт с недогрузом. Повезло вам. Ещё пара часов — и отчалил бы.

Выполнив свою работу, оборванец откланялся, а я с Эрихом, оставив Роланда и Ульриха с вещами, пошёл договариваться со штойерманом-кормчим. Именно кормчим (или кормщиком, на русский манер), сейчас называют в Европе главного человека на корабле, а вовсе не капитаном. Слово капитан в XII веке обозначает куда более высокие должности, например, командующего армией или флотом (слово «адмирал» войдёт в обиход у европейцев только в следующем, XIII столетии), либо правителя какой-то местности. В частности, капитанами называют глав ряда итальянских городов-республик. Хотя, в наиболее цивилизованных государствах типа Византии есть специальные названия командиров военных кораблей, но в остальных христианских странах этим ещё не заморачиваются по причине отсутствия военного флота как такового — торговые суда при необходимости трансформируются для войны, а затем снова возвращаются к мирному использованию.

Договориться с кормчим Зальцигхундом, что означает Солёный Пёс (кстати, прикольное прозвище, скорее подошло бы бывалому мореходу, интересно, откуда оно у речника?), удалось быстро. Для этого даже не понадобились услуги Эриха как переводчика. Хозяин судна свободно владел французским, точнее, его северным наречием. Сам Дитер был мужиком за пятьдесят, с лысой, как бильярдный шар головой, с седой бородой по грудь, роста среднего, из тех, о ком говорят «неладно скроен, но крепко сшит». Голубые проницательные глаза, лицо с грубоватыми чертами изборождено морщинами, из тех, что появляются не от возраста, а от пережитого в жизни. На лице, шее и руках видны шрамы — следы то ли поножовщин в портовых кабаках, то ли баталий покрупнее. Серьёзный дядя! Подвезти нас он согласился охотно, взяв за это всего полсотни денье.

Эрих и Ульрих завели наших коней на палубу, где матросы, используя тали, подвешенные к рее и сети, опустили их в трюм, через люк, закрываемый деревянной решёткой. Подвешивать лошадей на специальных ремнях, чтобы их копыта едва касались палубы, не стали, всё-таки тихая, спокойная река, а не море, где от качки лошадь запросто могло прибить ударом о борт. Затем слуги занесли наши вещи в небольшую каюту в форкастеле, которую нам предоставил Солёный Пёс. Там же мы и разместились, в тесноте, как говорится, но не в обиде. Погрузка вскоре закончилась, и хольк, отвалив от пристани, устремился вниз по Саару.

— Вы не беспокойтесь, благородные риттеры, — сказал Дитер. — В Эсслинген я вас доставлю быстро. Реки здешние я знаю, как свой хольк. По Саару и Мозелю течение несёт, оно нынче сильное, видать, в Вогезах дожди прошли. А дальше, вверх по Рейну и Неккару, пойдём под парусом. Там с севера, с моря, ветра дуют, места ровные до самого Швабского леса, идти будет легко. Ничего нет лучше, чем передвигаться по реке, уж я-то знаю! Это не ноги по дорогам бить, и не задницу в повозке или седле. Оглянуться не успеете, как будете на месте!

Солёный Пёс оказался прав. Быстро закончился Саар, и мы вышли в Мозель. Река побольше, а виды те же самые. Деревни, поля, пастбища, лески, замки, иногда городки, из которых самым значительным был Трир на правом берегу. Город древний, построенный ещё до Рождества Христова, некогда римская крепость, а ныне столица архиепископства Трирского. Здесь же был и первый встреченный нами мост, каменный, римский.

Да, умели люди строить! Мосту тысяча лет, а он выглядит так, словно готов ещё столько же простоять! Кстати, и простоит — где-то читал, что он и в XXI веке будет целёхонек. Под мостом мы прошли благополучно, не считая небольшой задержки для того, чтобы временно убрать мачту, не влезавшую под пролёт моста, и уплаты пошлины в казну архиепископа (и по совместительству князя здешних мест, он же один из «электоров» — тех, кто избирает кайзера). Оказывается, в эти времена берут пошлину не только с проходящих и проезжающих по мостам, но и с проплывающих под ними. Впрочем, меня больше удивило не это, а имя князя-архиепископа, которого звали Альбер де Монтрей. Как явный француз, судя по имени, мог попасть на такую важную должность в Германии?

На мой вопрос кормчий пояснил, что в диоцезию Трирского архиепископа вместе с немецкими землями входят и местности, где говорят на французских наречиях, и никого это не волнует, так как всё это владения кайзера Конрада III.

— Тут все перемешались, благородные риттеры. Места такие. Я вот из Висбадена, это в землях пфальцграфа Рейнского, а моя первая жена, покойница, была из Лотарингии, из Нанси. Я тогда молодой был, немного старше вас, разные языки мне легко давались, ну и выучился по-французски, песни ей под окнами пел, чтоб охмурить, значит.

Но в целом плаванье протекало скучновато, и я взялся за тренировки. То мы с Роландом спарринговали на мечах и пальмах (коротких копьях с длинными наконечниками, которыми в пешей схватке удобно не только колоть но и рубить), то подтягивали наших слуг в этих делах, то сами учились у них работе с булавой, топором и боевым молотом, которым их выучил наёмник Курт. Вообще-то не совсем наше оружие, но вдруг ничего другого не останется? Ещё близнецы учили нас метанию ножей и дротиков — мне удалось победить упрямство Роланда, поначалу считавшего ножи неблагородным оружием, внушив ему мысль, что сарацины в бою не заморачиваются благородством (на себе испытал с их потомками!), а значит, против них годится любое оружие. Кроме того, мы вчетвером стреляли из арбалетов с ахтеркастеля по мишени, установленной на форкастеле, соревнуясь на скорость и меткость, благо Карл и арбалеты близнецов переделал по-новому, поставив ворот.

Также я познакомил моего друга и слуг с полезной на войне новинкой — сапёрной лопаткой с разъёмным черенком, тоже заказанной у Карла. Вообще-то, железная лопата для этих времён вещь невиданная, их сейчас делают из дерева, максимум с железной кромкой. Ни мой друг, ни слуги поначалу не поняли, зачем тратить дорогую сталь на столь «низменную» вещь. Но когда я вспомнил уроки нашего сержанта в армии и продемонстрировал, как можно использовать острозаточенную (в том числе и с боков) лопатку, даже Роланд, задумчиво вертя в руках инструмент, признал, что против слабозащищённого противника и в ограниченном пространстве «эта штука не хуже топора будет».

Команда «Ундины», насчитывавшая три десятка человек, с удовольствием наблюдала наши тренировки (явно не каждый рейс им выпадало такое развлечение), делая ставки на исход спаррингов, а также состязаний по стрельбе и метанию колюще-режущих предметов. Даже суровый штойерман, несмотря на строгий вид, поглядывал на наши забавы с интересом. Во время отдыха от тренировок я тренькал на лютне, подаренной Магдой Роланду перед отъездом с позволения отца, пытаясь изобразить какие-нибудь мелодии из будущего. Роланд всё равно ни в зуб ногой, но всё же попросил меня отнестись к подарку Магды бережно. Заверив, что ничего с лютней не случится, я снял, на мой взгляд, лишние струны, и настроив инструмент наподобие шестиструнной гитары, вскоре приноровился на этой штуковине не только брать аккорды, но и играть пару мелодий щипковым методом. А именно старинную английскую мелодию, впрочем, ещё ненаписанную, под названием «Greensleeves» (в переводе «Зеленые Рукава» — прозвище неверной возлюбленной, к которой обращается автор) и канцону Владимира Вавилова, ставшую основной для песни «Город золотой». Эти две оказавшиеся на самом деле достаточно несложными вещи я от нечего делать выучил по видеоурокам в интернете, и сейчас моей игре с расширенными от удивления и восхищения глазами внимали мои спутники и вся команда «Ундины», включая штойермана.

Так продолжалось до тех пор, пока мы не миновали Кобленц, тоже на правом берегу Мозеля, где он и заканчивается, вливаясь в полноводный Рейн. Тут выяснилось, что то ли Ульрих напутал с местным мостом, то ли его собеседники на плоту. Нет, мост имелся, и тоже римский (Кобленц также был некогда крепостью великой Империи), но оказался он переброшен не через Мозель, а через Рейн, да ещё и разрушен в центральной части, причём, похоже, давненько. Впрочем, местные натянули над проломом подвесной мост, по которому шли пешеходы, переводили в поводу лошадей, бригады «бурлаков» перетаскивали на верёвках повозки, удерживая такими же верёвками.

Я понадеялся, что верёвки и доски моста прочные — как-то не хотелось, чтобы всё это свалилось нам на головы. Здесь тоже пришлось задержаться, для уборки и обратной установки мачты, и для уплаты очередной пошлины в казну князя-архиепископа Трирского, владения которого тут и заканчиваются, и о котором Дитер Зальцигхунд отозвался весьма одобрительно:

— Его Высокопреосвященство, архиепископ де Монтрей — умный хозяин! Купцов, и нашего брата, корабельщиков, не грабит, три шкуры не дерёт. Понимает, что чем больше народу в его владения торговать придёт — тем больше пошлин в казну. Все бы знатные господа с таким понятием были! За порядком следит, опять же, у него не забалуешь! Даже на суше почитай всех разбойников перевёл; кого не вздёрнули, те сами в другие места подались, побезопаснее, а на реках их уж лет десять не видели. Вот дальше не то… На Рейне эти мерзавцы вконец обнаглели, «речной стражей» себя называют! Ежели просто отпустят без штанов — считай, повезло. А то ведь и режут всех за милую душу, чтобы потом их не опознали и неприятностей не устроили. Тут уж одно спасение — поворачивать к берегу и, забыв про всё, бежать подальше! Сколько товару и судов пропадает!

— Куда же ваш пфальцграф смотрит? — поинтересовался Роланд. — Почему не разгонит этих разбойников? Ну как Трирский архиепископ?

— Да наш пфальцграф и сам всё время ищет, где бы урвать! — невесело усмехнулся Дитер. — Говорят, он состоит в доле с этими разбойниками…

И, спохватившись, что говорит такое про знатную особу и хозяина его родных мест, да ещё дворянам, быстро добавил:

— Но это, я думаю, врут. Такой знатный вельможа с разбоями мараться не станет. А вот его люди — точно не без греха! Ну ничего, скоро приедет папский легат, он наведёт порядок. Говорят, он уже выехал.

— А при чём тут папский легат? — удивился Роланд. — Разве его дело ловить разбойников?

— Так-то, конечно, не его, — согласился Солёный Пёс. — Да только нынче, когда наш кайзер ушёл воевать в Святую Землю, кто вместо него правит в Германском королевстве?[3] Известно кто — Эрцканцлер и Примас Германии, Майнцский архиепископ Генрих фон Гарбург. Архиепископ Генрих суров, а с нашим пфальцграфом Германом фон Шталеком они давно уже как кошка с собакой. Пфальц-то входит в Майнцскую диоцезию, под церковной властью архиепископа, стало быть. Пфальцграфу это не по нраву, он хотел бы своего епископа поставить, да не дают ему. Раньше архиепископ пфальцграфу Герману ничего сделать не мог, потому как тот женат на сестре Кайзера, но теперь Государь с пфальцграфом в ссоре, от того, что тот не пошёл за ним в Святую Землю, воевать с сарацинами, а вместо этого ушёл с Генрихом Львом на Вендов. Так что Примас стесняться не будет. А легата он выпросил у самого Папы, когда встречался с ним, вроде как наблюдать за сборами в крестовый поход, ну и помочь в разных делах. Примасу и Легату вдвоём и сам пфальцграф противиться не посмеет, а уж его люди и подавно.

— Интересно, — вмешался я, — откуда у простого кормчего такие знания про сильных мира сего?

— Так река же, благородный риттер, — ничуть не смутился Зальцигхунд. — Много всякого люда путешествует, и многие любят поговорить. А я ведь не глухой. Да и заговорил я про это от того, что покамест на Рейне надо ухо востро держать из-за разбойников этих.

То ли Дитер накаркал, то ли Фортуна решила повернуться к нам задом, чтобы не слишком расслаблялись, но, когда мы прошли устье реки Лис, правого притока Рейна, из него выскользнули два судна, весьма напоминавших драккары викингов, ещё век назад наводившие страх на европейские берега, да и теперь ещё вполне употребляемые в Скандинавии для торговли и иных целей. Причём кое-где в тех местах они удержатся аж до XVI века. Но тут были явно никакие не викинги, а те самые речные пираты, о которых рассказывал кормчий. Хотя нам от этого не легче, так как на драккарах полный комплект народу, под завязку. Викинги так делали только в близких походах. Правда, и речным пиратам в дальние плаванья не ходить. Причём по скорости эти драккары значительно превосходили хольк, было ясно, что «Ундину» они догонят довольно быстро. Ещё и погода на реке тихая, как назло. Ветра нет, парус бессильно повис, хольк идёт на вёслах, которых на каждом из драккаров вдвое больше. Мы с Роландом и Солёный Пёс заметили угрозу одновременно. Кормчий нахмурился, но остался спокоен.

— Решайте быстро, благородные господа, — заявил Дитер. — У них на каждом корабле морд по семьдесят. Они быстрее и догонят нас за полчаса, может, немного больше. Вёсел у них вдвое против нашего, и людей они могут менять чаще. Убежать мы не сможем, только выбьемся из сил, когда они нас настигнут. Ветра нет, да хоть бы и был, их корабли легче даже с таким количеством бойцов, «Ундине» от них и под парусом не уйти. Можно сдаться, но останемся ли живы? Этого никто не знает. Особливо когда эти крысы поймут, что грабят благородных. Можно уйти к берегу, бросить судно, да все вещи и коней. Если не подстрелят, сможем уйти. Правда, тут у берега сплошные мели, пока будем искать проход, наверняка догонят, у них-то осадка поменьше.

— Что скажешь, Роланд? — я испытующе посмотрел в глаза друга.

— Да что тут скажешь? — пожал плечами дю Шатле. — Не для того я пошёл воевать с сарацинами, чтобы сдаваться всяким подонкам или бегать от них и дарить им своего коня и вещи. От Репейника не побежал, и от этих не побегу. Думаю, Святой Януарий поможет нам и на этот раз.

Близнецы встретили слова Роланда одобрительными восклицаниями.

«Компания придурков, и я не лучше!» — мелькнуло в голове.

А вслух я ответил:

— Что ж, в шайке Репейника было два десятка уродов, но мы вчетвером их одолели. Тут без малого полторы сотни, но от половины я, кажется, знаю, как избавиться ещё до боя. А остальные… Поднапрягшись, наверное, потянем десятка три. Если наш любезный мастер Зальцигхунд и его люди возьмут на себя ещё четыре десятка, то превосходство врага будет не слишком велико.

— Э, господа риттеры, так вы не струсите? — на мрачном лице кормщика впервые появилась довольная улыбка, и он посмотрел на нас с уважением. — Ну тогда я с вами! Неохота мне отдавать мою красавицу всякой мрази, да и за товар я из своего кармана платил. Будем надеяться, что Господь и Фортуна сегодня примут нашу сторону.

[1] В продолжении «Амальгамы» Торин написал ещё и роман «Тантамарески», так вот там как раз через зеркало в человека могла вселяться чужая душа.

[2] steuermann — «кормчий» (нем.).

[3] Священная Римская Империя в 1147 году состояла из трёх королевств: Германии (включавшей также Австрию, Голландию, Бельгию, Люксембург, восточную Францию и восточную Швейцарию), Бургундии/Арелата (юго-запад Франции и запад Швейцарии), Италии (север и центр Апеннинского полуострова) — эти королевства имели свои отдельные власти и общего монарха.

Глава II

Воодушевлённый нашим бесстрашием, Солёный Пёс хрипло гаркнул:

— Гилле, сын! А ну живо тащи мой топор, щит, шлем, булаву и всю сбрую!

И пока молодой чернявый парень, куда больше похожий на итальянца или испанца чем на немца, который был у кормчего чем-то вроде адъютанта на побегушках, метнулся в капитанскую каюту под ахтеркастелем, Зальцигхунд так же громоподобно обратился к команде:

— А вы какого дьявола ждёте, тюлени ленивые?! Живо вооружиться и приготовиться к бою, каракатицы пресноводные!

Его команды начали выполняться мгновенно. Вот и верь в рассказы о недисциплинированности средневековых людей! А ведь в XXI веке моряки торгового судна на призыв драться с пиратами почти стопроцентно пошлют капитана в эротическое кругосветное турне. Они же не военные моряки, им за это не платят.

А кормчий-то как раздухарился! Нет, точно раньше походил по морям. Может и пиратом, в эти времена граница между честным торговым мореплаваньем, или рыбацким промыслом и пиратством очень зыбкая. Редкое торговое судно удержится от соблазна хапнуть добычу в море или на берегу, если это можно сделать достаточно безопасно и безнаказанно. Рыбацкие артели, неудовлетворённые своими уловами, легко переключаются на охоту за «рыбой», идущей под парусом или на веслах. С другой стороны, и пираты не прочь поторговать, если с грабежом почему-то не задалось.

Наши слуги по моему приказу притащили оружие и доспехи, начав помогать нам облачаться. Закончив с нами, близнецы принялись помогать друг другу. Тем временем Дитер и команда «Ундины» уже облачились в кожаные доспехи. Только на кормчем был открытый стальной шлем-шишак. Вооружены они были топорами, палицами, здоровенными, похожими на тесаки кинжалами, дротиками, арбалетами, парочка матросов имели луки. На наши доспехи они поглядывали с недоумением.

— Простите, благородные господа, — обратился к нам вполголоса Зальцигхунд. — Вы собираетесь биться в этом железе?

— Ну да, — кивнул Роланд, — а как же ещё?

— На воде так не дерутся, — усмехнулся Солёный Пёс. — Слишком рискованно. Мы даже кольчуги не надеваем. Если упадёшь за борт в железе — сразу отправишься на корм рыбам, даже «Ave Maria» сказать не успеешь, если только пробулькать. На мне вон из железного только шлем, но его и скинуть легко. У других и этого нет. Всей защиты — кожа да стёганки с конским волосом, обшитые пластинами из дерева или кости. В них хоть выплыть можно. Если плавать умеешь, конечно.

— Не беспокойтесь, мастер Зальцигхунд, — вмешался я. — Мы кое-что сделали для того, чтобы не утонуть.

Закончившие с нашим облачением, близнецы надели на нас, а затем на себя пробковые жилеты, поверх повязали пояса, на спинах подвесили спасательные круги. На щиты укрепили изнутри пробковые накладки. Выглядело всё это неказисто, и среди команды послышались смешки, впрочем, негромкие — смеяться простолюдинам над благородными в это время небезопасно, можно и головы лишиться. Кормчий тоже смотрел на наши приготовления с большим сомнением во взгляде, но ничего не сказал.

Затем Эрих по моему приказу принёс прихваченный ещё из Саарбрюккена ящик с нашим «секретным оружием». Нет, в отличие от множества попаданцев в Средневековье порох и огнестрел я решил не изобретать. Почему? Да есть причины. Начнём с того, что их уже давно изобрели. Историки спорят о датах, но уже как минимум пять веков у китайцев есть порох (а теперь и не только у них). Его даже додумались использовать в военных целях — ещё в X веке в Китае придумали «огненные копья».

Правда, как и многое в военном деле, китайцы их сделали через задницу. Это надо было додуматься — набивать трубку из выдолбленного бамбука порохом, заряжая осколками керамики! Понятно, что такие «копья» были не сильно эффективнее обычных и крайне недолговечными.

Арабы оказались сообразительнее, и к началу XII века сделали трубки из железа, калибром миллиметров тридцать, заглушенные с одного конца, назвав их «модфа». В будущем их не считали за артиллерию, и в общем-то правильно. Заряжались они пулями размером с грецкий орех (которые так и называли «бондок», то есть «орех»), стреляли не дальше обычного лука, а разили куда менее точно. В Европе их впервые применили испанские мавры почти три десятка лет назад, в 1118 году, при обороне Сарагосы от христиан. Правда, им эта новинка мало помогла, Сарагосу испанцы всё равно взяли. В конце XIII века «модфа» должны перенять итальянцы, используя в битве при Курцоле, но тоже без особого успеха.

А китайцы продолжили изобретать, и в предыдущем десятилетии, в 1132 году, дошли до реальных пушек, правда, на редкость примитивных и убогих, с виду больше напоминающих бронзовые вазы. В следующем столетии их позаимствуют на Ближнем Востоке, особенно в Магрибе и Мавританской Испании. Но ни китайцев, ни мавров эти пушки не спасут. Первых завоюют монголы, а вторых — испанцы с португальцами. Вот если бы китайцы или мавры додумались до картечи, то у их врагов возникли бы серьёзные проблемы. Но подсказывать им я не стану.

Зато европейцы тут окажутся успешнее. В самом начале XIV века пушки возьмут на вооружение испанцы, вскоре они появятся во Фландрии, во Франции, в Германии, Италии, Англии, а к концу века, пройдя победным маршем по Европе с запада на восток, доберутся и до Руси, после чего европейцы и русские начнут их постепенно совершенствовать. В том же XIV веке, после неудачного опыта с «модфа», в Европе появится и первый ручной огнестрел, всякие пищали и прочие аркебузы.

Всё это я узнал во время той итальянской турпоездки, в музее Алессандрии, от влюблённого в европейское Средневековье гида Алессандро. Так что порох и огнестрел придут в Европу и без меня, и помогать этому я не собираюсь. Вот как-то не хочется мне попасть под пулю слонобойного калибра, или картечь, легко пробивающую рыцарские латы! В эти времена и без того хватает способов сдохнуть в честном или не очень честном бою.

Кроме того, я надеюсь обзавестись замком, в котором буду жить с Беатрис, и мне ещё меньше хочется, чтобы его разнесли из пушек, или взорвали порохом как Иван Грозный стены Казани. Нет уж, нафиг-нафиг! Лучше я поживу относительно спокойно, как и мои потомки в ближайшие полтора-два века!

К тому же, я почти ничего не знаю о металлургии, в частности, мне неизвестно как лить чугун и выплавлять пушечную бронзу. Там ведь есть нюанс; та бронза что используется в колоколах, или, скажем, посуде, не годится, она звонкая и хрупкая, заряд пороха не выдержит, пушку разорвёт на хрен, как много раз бывало в первые века существования артиллерии именно из-за проблем с качеством металла. Например, с литовцами в начале XV века, когда они притащили к Новгороду натуральную царь-пушку, которую тянули девяносто лошадей! Но при первом же выстреле она взорвалась с «преужасным», по словам летописца-очевидца, грохотом, побив и покалечив множество людей вокруг, после чего литовское войско в ужасе разбежалось. Нужна вязкая бронза, а как её получить я не знаю. И никто сейчас не знает. В общем, даже пожелай я создать пушки и прочий огнестрел, ничего бы толкового у меня не вышло.

Но какой-то туз в рукаве был необходим, и я ещё в Саарбрюккене использовал те горшки с золой, что мы не успели потратить на банду Репейника. Золу я вытряхнул, горшки заткнул деревянными пробками с просверленной дыркой. Намешал спиритуса, полученного из нового самогонного аппарата, с купленным у трактирщика Клауса оливковым маслом и нефтью, которая к моему великому удивлению нашлась у грека-аптекаря, продавшего мне ртуть. По его словам, «земляное масло» купцы привозят из Месопотамии, где оно выходит прямо на поверхность земли, а используют его сейчас в лечебных целях.

В качестве загустителя добавил смолы, дёгтя и топлёного свинячьего жира, купленных у того же Клауса, да немного золы. Получился напалм не напалм, коктейль Молотова не коктейль Молотова — в общем, некая легко воспламеняющаяся хрень, жарко горящая и совершенно не поддающаяся тушению водой, только песком или землёй, которые в эти времена на деревянных кораблях почему-то не возят. Эту адскую смесь я разлил по горшкам, заткнув дырки в пробках фитилями из тряпок, вымоченными в той же смеси. Сами горшки уложил в разгороженный изнутри ящик, в гнёзда, набитые соломой. А ящик везли с другими вещами.

И вот теперь пришло время использовать мой «греческий огонь» в бою. Собственно, мысль об этом пришла сразу же, как только мы увидели пиратские драккары. Вспомнился виденный в детстве фильм про викингов «И на камнях растут деревья». Там в похожей ситуации главный герой поджёг вражеский драккар, забросав его из пращи горшками с горящей смолой. Вот только пращой я не владел, как и Роланд. Зато наши слуги с пращами управлялись очень ловко, в чём мы убедились ещё на Мозеле, где близнецы сбивали брошенными камнями пролетающих птиц. По словам Эриха и Ульриха, это помогало им обеспечивать семейный стол разными водоплавающими пернатыми, добытыми на Сааре, вроде гусей, уток и прочих.

На мой вопрос, не боялись ли они быть повешенными за браконьерство, близнецы объяснили, что они охотились не на чьей-то земле, а на воде. В Германии есть поговорка: «Море Божье — река короля». Как в море любой вправе промышлять рыбу или ещё что, так и на реках всякому позволено добывать водоплавающих птиц (кроме лебедей — «королевскую дичь» позволено стрелять лишь аристократам), или ловить рыбу острогой, либо удочкой (но не сетью — это уже браконьерство, за это в лучшем случае кабала, а то и петля).

Так что близнецы охотно взялись обстрелять врага зажигательными снарядами с дальней дистанции. Подпускать пиратский драккар близко не хотелось. Чем те будут ближе, тем легче им будет выцеливать из луков и арбалетов людей на «Ундине». А если их подпустить близко и поджечь, то могут догнать и зацепиться. Отступать пиратам будет некуда, драться они станут с яростью обречённых. Ещё и хольк поджечь могут. Нет, товарищи, такой хоккей нам не нужен!

Тем временем преследовавшие хольк драккары разделились, явно собираясь атаковать с двух сторон. Задул небольшой ветер, но нам от него мало помощи, более лёгкие и мелкосидящие драккары скользят по воде быстрее. Чернявый Гилле и ещё один лучник сделали в сторону преследователей по несколько выстрелов, но расстояние было ещё слишком большое, чтобы стрелы могли нанести врагу какой-то вред.

Между тем драккар, что был слева, вырвался на пару корпусов вперёд. Что ж, проверим, как действуют мои задумки. Я достал из ящика горшок, поданным Роландом небольшим факелом поджёг фитиль и передал Эриху, который ловко заложил дымящийся горшок в пращу. Затем, раскрутив, отправил «снаряд» в полёт к приближающемуся драккару. Несколько мгновений — и ещё один горшок, оставляя за собой дымный след, летит в сторону пиратского корабля из пращи Ульриха. Его первый собрат уже долетел, разбившись о борт драккара у носа и вспухнув багровым цветком. Языки пламени принялись лизать обшивку корабля. А вот второй горшок попал в парус и, спружинив от него, улетел в воду. Не страшно, сейчас поправим.

Передаю горшки один за другим близнецам, а те тут же навесом, по красивой дуге отправляют их в сторону вражеских кораблей. Пираты пытаются маневрировать, но быстро соображают, что такие маневры только уменьшают их скорость. Да и пожар на носу драккара разгорался всё сильнее. Пираты пытались заливать его водой, но без всякого успеха, гореть стало только ярче.

Пираты налегли на вёсла, и драккар рванул к нам, однако догнать не успел. Хоть часть горшков и пролетела мимо, но остальные попали в борта и внутрь судна, а один даже угодил в мачту, которую мгновенно охватило пламя. Огонь тут же пополз на парус, вспыхнувшим ярким огненным клубком, оставлявшим после себя лишь парящие в воздухе тлеющие клочья. Пожар охватывает уже весь драккар, с которого при попадании горшков донёсся чудовищный вой — видимо, моя адская смесь угодила в кого-то из пиратов. Охваченные огнём фигуры стали бросаться за борт.

Их уцелевшие коллеги, видимо, сообразив, что потушить пожар не получается и драккар обречён, бросили попытки нас догнать, последовав примеру загоревшихся пиратов. Правда, постаравшись обзавестись какими-то подручными плавсредствами. Сбрасывали на воду вёсла и прыгали следом, цепляясь за них, отрубали топорами куски дерева от самого драккара, и в обнимку с ними сигали за борт.

А вот надо было учиться плавать, прежде чем выходить на большую дорогу, в смысле реку. Я ведь уже вспоминал, что плаванье — не самое распространённое умение в средневековой Европе, мягко говоря. Близнецы, кстати, плавают неплохо, говорили, их научил дядюшка Курт, считающий это одним из необходимых для воина искусств. Что ж, снимаю шляпу перед старым наёмником…

Тем временем Солёный Пёс рявкнул команду на немецком. Защёлкали тетивы арбалетов и пары луков. На этот раз расстояние было более чем комфортным. Стрелы и болты полетели в спасающихся пиратов. Те, получая раны, несовместимые с жизнью, тонули с проклятиями на устах. Да, мы поступали неблагородно, но стратегически правильно. Чем больше сократится поголовье этой швали, тем на реке будет спокойнее.

Итак, начало боя явно в нашу пользу. Один брошенный командой драккар уже полыхает большим костром, полностью охваченный пламенем, а его экипаж из числа выживших, избавившись от оружия и доспехов, пытается спастись в волнах Рейна. Правда, с разной степенью успешности. Судя по торжествующим крикам членов нашей команды, они явно воодушевлены и поверили в победу, что есть очень гут.

Но расслабляться рано. Второй драккар, немного замешкавшийся, обходя нас, стремительно настигает, слышны яростные вопли пиратов, потрясающих оружием. Должно быть, обиделись за пострадавших камрадов. Эх, поджечь бы и их, но горшочки с кустарной огнесмесью закончились от слова совсем. Погорячился я, потратив всё на один драккар, хватило бы им и половины, ну может немного больше. Хотя, что пользы теперь жалеть? Со второй половиной врагов придётся сойтись лицом к лицу.

Это понял и кормчий. Он снова рявкнул несколько команд на немецком, и матросы бросились к правому борту, поспешно поднимая щиты из дубовых и тисовых досок, похожие на римские скутумы, но повыше и немного шире. Часть из них держали прямо, другие над головой, наподобие римской «черепахи». Зальцигхунд заметил нам на французском, что обычно на торговых судах такие щиты не возят, экономят место для грузов, но он старый пёс, битый морем и жизнью, и знает, что глупая жадность обходится слишком дорого.

Сам он остался на ахтеркастеле с Роландом и Ульрихом, на руле, тоже прикрытый парой щитов. Мне он крикнул, чтобы я перебрался на форкастель, дабы обстреливать врага с двух точек. Не хочется разделяться, но опытному кормчему, явно прошедшему не один морской бой, наверное, виднее. Недаром говорят, точнее, позже скажут, что капитан на корабле — первый после Бога. Если хотим победить, то надо работать дружно.

Пользуясь случаем, я вытребовал у Дитера несколько щитов, которыми Эрих накрыл решетчатый люк в трюм. Не хватало ещё, чтобы эти уроды, стреляя навесом, ранили или убили наших лошадей!

Пиратский драккар тем временем подошёл на расстояние уверенного полёта стрелы. На его мачте был поднят красный флаг с чёрным вороном, что, по словам Солёного Пса, означало: «Пленных не берём!». Ну так мы и не рассчитывали на милость победителей, если нападавшим удастся взять верх. Сильно рассердились речные бандюганы. Если бы были настроены более добродушно, то могли бы поднять белый флаг с росомахой, означающий: «Грабим дочиста!».

Кстати, никакого чёрного флага с черепом и костями пираты в средние века ни на морях, ни на реках не поднимали, в нынешние времена у него куда более почтенная репутация. Чёрный флаг с «Адамовой головой» поднимают те, кто готов насмерть биться за христианскую веру с её врагами. Делают это редко, ведь поднявшим такой флаг сдаться уже нельзя — это великий позор. Это мне ещё в прошлой жизни объяснили знакомые, увлечённые флотом и морской историей.

Как только драккар приблизился на выстрел, с него в нашу сторону тучей полетели стрелы и болты. Не будь щитов, матросам в коже и стёганках, пришлось бы несладко. Но тут наконечники вязли в прочной древесине. Горный тис ненамного хуже железа будет. Как и дуб, впрочем. Не помогла пиратам и попытка стрелять навесом — сверху тоже щиты прикрывают.