Декорации

В кузове было пять человек, они сидели вдоль стен прямо на полу, ведь, как оказалось, транспорт не обладал пассажирскими местами, что, в целом, подходило под антураж. Соломон положил свой рюкзак и сел на него, следуя примеру остальных, использовавших кто сумки, кто коробки. Две женщины и трое мужчин сидели погруженные в свои мысли.

– Парень, нужна медицинская помощь? Есть медикаменты, могу подлатать, – предложил Соломону неизвестный мужчина, понять возраст которого было практически невозможно: гладкое, безэмоциональное лицо напоминало искусственное, а под сооруженными из двух оправ очками, прятались холодные, лишенные жизни глаза – словно он существовал на автомате.

– Нет, нет. Все хорошо, спасибо, – мужчина понимающе кивнул, – вы здесь доктор?

– Стараюсь им быть.

– Понятно. Мы же едем в лагерь помощи?

– Да. Хотя название не помешало бы. Ищешь кого-то?

– Да, – доктор продолжал смотреть на Соломона, ожидая ответа, – мои друзья были в благотворительной группе помощи людям еще до того, как случился… инцидент.

– Смею предположить, официально они числятся пропавшими без вести, раз ты один проделал такой путь, парень?

– Не могу сидеть и ждать. Незнание – это худшее, что можно представить в такой ситуации.

– Все сейчас туда едут… – Сказал другой мужчина, который сидел рядом с Соломоном. Он выглядел, как натуральный бродяга – волосы засаленными клочками торчали во все стороны, борода разрослась, казалось, по всему лицу, а нетронутые островки кожи покрывал серый налет дорожной пыли. И ждать, когда расплата придет, да смиренно встретится с теми, кто поклялся всем и вся, чтобы свершить месть. А все ради чего? Любви, жизни, может быть долбанной справедливости?

– Ну, началось, – потирая лоб, произнес Доктор и вдруг резко осадил своего соседа, – мне тебя силой успокоить что ли? Или пешком заставить идти? Не мешай людям.

– Ты думаешь о том же, о чем и я, так что не строй святого, всем нам в земле гнить, какая уже разница. Мой тебе совет малец, – наклонившись, он пристально уставился на Соломона, – найди себе угол и живи там спокойно, пока у тебя не осталось ничего, кроме лопаты и ямы.

Соломон увидел в его взгляде пустоту, а на руках, как и у многих, бинты, прикрывающие страшные ожоги, его тело было словно мумифицировано под этой старой курткой и рваными штанами.

– Не обращай внимания. Каждый переживает, как может. А тебе советую, как приедем, проверить перепись. Там ведется учет приезжих, наверняка найдешь своих в списках. А если нет, то не отчаивайся, мы постоянно ищем и находим людей. Порой кажется, что им нет конца.

– Во, наш докторишко хоть и мелкий, а с большим сердцем, всех любит и бережет, даже самых плохих, – пробормотал себе под нос бродяга.

– Все, что я хочу сказать: не отчаивайся если не узнаешь их судьбу или не найдешь в лагере.

– Спасибо.

Некоторое время они ехали молча.

– А ты сам откуда, явно ведь не из этих мест. Городской?

– В целом – да. Когда-то практиковал медицину, потом…потом занимался благотворительностью в центрах помощи малоимущим и прочих заведениях.

– Будет здорово, если ты останешься помочь, у нас нехватка людей, да и к тому же, все сейчас и так не знают, как жить дальше, твоя помощь в реабилитации могла бы помочь, парень.

Соломон сдержанно кивнул. Доктор чуть наклонился к нему и чуть шепотом, так же ровно произнес:

– Мой совет: замаскируй ее как следует, чтобы не было видно, насколько она дорогая. Большинство людей сейчас в отчаянии и быстро теряют голову, а чего-то подобного сейчас не найти. Ничего личного, такое время.

Они въехали на территорию, которая со всех сторон охранялась людьми с оружием. Грузовик остановился, и, услышав переговоры между водителем и, по всей видимости, охранником, Соломон несколько занервничал, но Доктор сделал успокаивающий жест. К пассажирам подошёл, судя по внешнему виду, охранник, блекло осмотрев всех, он перекинулся кивками с Доктором. Проехав еще несколько метров, транспорт остановился.

– Приехали, – сказал Доктор и вылез из грузовика. За ним так же вылез Соломон. Они встали друг напротив друга.

– Надеюсь, ты найдешь, кого ищешь, – он протянул ему руку.

– Спасибо, – Соломон ответил рукопожатием.

Подошли несколько человек и стали помогать в разгрузке. Сначала вытащили вещи, после, неспешно, помогли спуститься людям, и все это сопровождалось бормотанием соседа Соломона по грузовику. Отойдя на несколько метров, Соломон словно потерялся на какое-то время, пытаясь составить у себя в голове общую картину. А состояла она из сотен, а то и тысяч мелочей перед его глазами, и больше походила на временный лагерь для беженцев и выживших, нежели на некую цельную структуру, которую он сам помогал создавать и строить. Данный лагерь, был полной противоположностью Саламиса, которому его наставница отдала практически всю свою жизнь. Ныне оно в развалинах, а то, что видит Соломон сейчас – это та же идея, те же цели и мотивы, но выглядит все совсем иначе. Двигаясь между больших и маленьких палаток, он то и дело видел, как на примитивных спальных местах, состоящих то из соломы, то из досок и тряпок лежат люди без явных признаков жизни. Соломон бы посчитал это место кладбищем, если бы не безостановочное движение, которое практически мешало ему свободно двигаться: люди сновали от одной «кровати» к другой – приносили воду, пытались кормить, меняли повязки, следили за состоянием, поддерживая жизнь настолько, насколько могли это делать. Казалось, сам воздух пропитан гнилью, кровью и запахом медикаментов, и Соломону в голову приходило лишь одно слово – грязь. Идя все дальше, зачастую непроизвольно задевая проходящих людей, он вновь испытывал самую настоящую боль, как за тех, кто умирает на его глазах, так и за тех, кто уже погиб.

Несколько минут показались ему целыми часами. Постоянный шум толпы и крики заглушали его собственные мысли, оголяя все чувства, выражающиеся через редкие, но все же слезы, вытирая которые, он оставлял следы на лице. Ему было тяжело еще и от того, насколько противоположным было это место тем территориям, по которым он только недавно шел. Успев привыкнуть и даже полюбить тишину, сейчас его ушам было больно из-за окружающего гула, являющегося смесью криков, стонов, разговоров на всех тонах и разных звуков, из-за которых свои мысли казались ему немыми. Простор и красота сменились тесными дорожками между палатками с импровизированными ночлегами вкупе с сотнями людей. Все выглядело как муравьиная ферма. Буквально все вокруг давило на него, сковывало, пробуждая все те болезненные чувства, возвращающие его в тот самый день. И по факту так оно и было. Казалось, будто бы атака произошла пару часов назад. Паника почти захватывала его, снова роняя в ту пучину бесконтрольного ужаса, справиться с которым было все так же трудно. Шаг за шагом, он все шел вперед, не зная точного направления, забыв свою цель, его словно подхватила волна жизни и смерти в этом месте, которое казалось бесконечным.

Внезапно, судя по просторному куску земли, на котором он оказался, Соломон дошел до центра лагеря. По здешним меркам, где тропинки между палатками занимали в ширину метр, оказаться в месте со свободным передвижением во все стороны казалось непривычным. В центре площади, где он смог, наконец, «выдохнуть» и, закрыв глаза, перевести дух, опершись руками на колени и опустив голову вниз, к нему сразу же подошли, спросив все ли хорошо, на что он машинально дал положительный ответ. Но на самом деле, все было не просто плохо, ему казалось будто бы он падает на дно ужаса и боли. Он так устал, вокруг одна лишь смерть, и не прошло и пары часов как он здесь, а в нем уже происходят метаморфозы, которые смешивали между собой сочувствие и гнев.

В центре стоял большой квадратный стол, сколоченный из разных досок и бревен, за которым сидели люди, что-то записывали, указывали путь или просто заполняли данные в электронные планшеты. Это привлекло его внимание. Потому-что если данные поступают в планшет, значит, есть сеть, объединяющая их, иначе пришлось бы копировать все данные вручную. Не успел он подойди к человеку, который усердно работал с электронным оборудование, как среди, казалось, бесконечного шума, где сложно разобрать что-то связное, он услышал имя. В сторону противоположную той, откуда он пришел, направилась запыхавшаяся молодая девушка, с сумкой за плечами, которой сказали «отнеси это Кристине».

Все меньше обращая внимание на окружение, Соломон бросился вперед, надеясь и ожидая, что имелась в виду та самая Кристина. Он непроизвольно вспоминал их первую встречу, когда Майя познакомила его с ней, через год после создания Саламиса. Тогда Соломон должен был провести ей экскурсию по офисам ЦРТ и ввести в курс дела. Тот день отпечатался у него в памяти, как один из самых веселых и легких в его жизни. Они быстро нашли общий язык и, казалось, что Кристина всегда была частью их небольшой семьи, настолько она заполонила ту пустоту, которую Соломон ранее даже не замечал.

Большая палатка с вооруженной охраной. Его остановили, вытянув правую руку ладошкой вперед, уточнив: сюда не может войти никто без пропуска или сопровождения. Охранники были явно заинтересованы в безопасности того, что было спрятано за плотными шторами, перекрывающими вход. Возможно, это бывшие военные, вооруженные автоматическим оружием, они носили некий гибрид брони, которая была поставлена ЦРТ для защиты Саламиса, и обычной одежды, прошедшей всю грязь и не единожды знакомой с ниткой и иголкой. Соломон внимательно разглядел их и понял – они знакомы. Это бывшие сотрудники охраны лагеря Майи, они, как и многие, числятся пропавшими без вести. Переглянувшись, они также узнали его. Один из них сразу же подхватил Соломона под руку и, спокойно приказав помалкивать, провел внутрь. После входа они сразу свернули направо и по небольшому коридору, который находился между внешней стенкой и внутренней, дойдя до конца, свернули налево. Там, практически за углом, он осмотрел Соломона, спрашивая, есть ли у него средства связи или слежения, на что тот сразу показал коммуникатор и наручный планшет. Охранник забрал их, приказав стоять, и быстро удалился.

Не прошло и пары минут, как ему навстречу, оттуда же откуда его и привели сюда, вышла женщина – взволнованный, явно уставший взгляд, небрежно скрученные волосы в один большой пучок на затылке, одежда та же, что и у большинства. Расстояние между ними быстро сократилось до нескольких сантиметров. Они смотрели друг другу в глаза, не веря происходящему. Вцепившись друг в друга, обнимая так крепко, как только было возможно, они не проронили ни слова – все словно замерло. Они чуть разжали объятия, но не готовы были отпускать друг друга.

– Я не знал, жива ты или нет…никто не знал, – начал Соломон волнительно.

– Как ты добрался? – Спросила Кристина, вытирая слезы радости.

– Самостоятельно, – он с трудом говорил, преисполненный счастьем, про которое он успел забыть за эти дни, – сначала пешком, потом встретил некого Эрхарта, он посоветовал искать здесь. К счастью появился грузовик, а то бы я еще шел сюда.

– Грузовик?

– Да, который только приехал. Они подобрали меня на проселочной дороге. Довольно колоритная компания попалась, – он заметил, как лицо Кристины слегка побледнело.

– Ты общался с ними!? Они знаю кто ты?

– Ч-что? Ну, лишь, что я ищу друзей… Я не наивный мальчик, Кристина. А что такое?

– То, что я скажу, может шокировать, но это факт, и на это есть свои причины, – она сделала паузу, обдумывая слова и собираясь с мыслями, – лучше это скажу сейчас я, чем ты узнаешь от кого-то потом. Так что, просто слушай, без вопросов, пока я не закончу, ясно тебе?!

Соломон смиренно кивнул, поймав себя на мысли о том, как скучал по ее характеру.

– Они – одни из многих, кто принимал участие в атаке на всех нас. Все не так просто, как ты уже успел подумать, я знаю, звучит страшно, но, прошу, хотя бы из уважения ко мне, дай договорить, это важно. То, что произошло – это была попытка заявить о себе. Те люди, что бежали из Мегаполиса и других городов после Сбоя или даже раньше, они хотели просто жить, никому не мешая, не встревая в происходящее в большом мире. ЦРТ построило лагерь помощи и стало медленно осваивать Природные земли, и не только для того, чтобы построить домики для ночлега – все куда сложней. Многие из этих людей хотели лишь пошуметь, поджечь пару домов, заставить обратить к себе внимание. Не было плана убивать людей…

– Как ты можешь защищать их!? – Вырвалось с криком из него, – ты же была там, видела, как гибнут твои друзья, наши друзья!

– Я это знаю!

– Их надо судить за убийства невинных людей. Как вообще можно быть с ними рядом и не испытывать ненависть?

– Они ненавидят себя больше, чем остальные. Нет смысла мстить или взывать к справедливости. Они пытаются хоть как-то жить изо дня в день, постоянно видя перед глазами содеянный ужас, цель которого изначально была лишь заявлением, желанием быть услышанными. А по итогу их руками устроили настоящий кошмар, от которого они пострадали даже больше нас. По пути сюда ты видел всех этих людей, все, что у них есть – кровь на руках, кошмары, что ночью, что днем, и чувство вины, которое съедает изнутри. Это парадоксально, но большинство из них не хотят мести или оправдания, они стараются ценить то небольшое, что у них осталось, ведь знают, частью какого ужаса они стали, как и знают, что нормальной жизни уже не будет. Единственный гнев что есть – это к самим себе. Ты видел их всех, они похожи на тех, кто рад произошедшему?

– Майя умерла у меня на руках…

Кристина замолчала, смотря своими большими и красивыми глазами, полными слез. Ее руки безжизненно упали вниз, она будто надломилась, словно из нее вытащили стержень, ноги ослабли и не слушались. Соломон обнял ее, пока та, лишенная дара речи, плакала, не находя слов. Кристина не знала о Майе, и сейчас, прячась в объятиях Соломона, как в коконе от внешнего мира, она впервые за эти дни рыдала, стонала и кричала, отдавшись настоящей истерике, выражая всю ту боль, с которой он сам уже жил несколько дней. Тяжело дыша, в треморе и слезах, она подняла голову, почти упершись лбом в его подбородок. Они смотрели друг на друга, чувствуя, как никого вокруг больше нет, мечтая, чтобы так оно и оставалось… и вот поцелуй, через который они выразили всю любовь друг к другу. С закрытыми глазами, она снова уткнулась лбом в его щеку, он же обнял ее еще крепче. Медленно, почти шепотом, она стала говорить, с трудом выговаривая каждое слово.

– Я люблю тебя… Я так боялась за тебя, и так рада, что ты здесь… – Она чуть откинула голову, глядя в его глаза, пока он смотрел на нее, – прошло так мало времени… а кажется, целая жизнь… я хочу много тебе рассказать… это место, оно не просто так… я здесь, не просто так… и я так хочу, чтобы ты остался со мной.

ИТАН

– Вы сегодня поздно пришли, Итан. Все хорошо? Не могу не заметить, что вы выглядите уставшим…

– А я и есть уставший… сегодня был сложный день.

Молчание дало ему понять, насколько ответ неудовлетворительный.

– Знаю, мы должны быть откровенны, все же, не чужие друг другу, теперь уж точно. Но иногда мне сложно быть таким, я не понимаю своих чувств, которые, что уж томить, явно диктуют мне мироощущение в последнее время. Я привык интерпретировать их быстро и безотлагательно, чтобы направить свою мысль туда, где знаю все ориентиры. То, чему я научился в крайне раннем возрасте… было ради кого и ради чего, и это, немаловажно уточнить, давало мне осознание своих сил. Сейчас мне все чаще кажется, как далек я от самого себя. Порой мне приходится лгать, порой быть не тем, кто я есть сейчас, носить личину, дабы те редкие случаи, когда я не один, люди знали, что списывать меня со счетов еще рано. Особенно это тяжело с людьми, которые хорошо знают меня, а я хорошо знаю их, с людьми, которым обычно не лгут. Все это притворство легко могло бы стать проблемой, не будь это единственным спасательным кругом в большинстве случаев.

– Если есть проблема, ее надо решать, ведь ваши чувства…

– Я же сказал, это – не проблема. Люди всегда одинаково чувствуют себя иначе.

– Тогда в чем проблема? – Итан молчал, – «спасательный круг» – с чем это связано?

Итан искал слова, явно подбираясь к тому, чтобы открыться и рассказать то, что мало кто знает. В какой-то момент он всерьёз испугался будущих слов, но не из-за их значений, а из-за возможности неправильного интерпретирования и, как следствие, вывода о его состоянии. Но это лишь мгновение. Истина в том, что он устал держать это в себе столько лет. «Терять-то мне уже нечего», говорил себе часто.

– Я прихожу к одному выводу… выводу, который уже ненавижу и мечтаю найти ему, даже не оправдание: противоречие, допускающее ошибочность моего суждения.

– Что же это, Итан?

Итан молчал, глубоко погруженный в собственные переживания и осознание того, что собирается сказать. Все было видно по его лицу, напряженному и уставшему, в одном шаге от откровения, давно лежавшего тяжким грузом на его плечах.

– Я расскажу то, о чем не знает никто, кроме лиц участвовавших, и честно скажу, порой мне казалось, словно вся история, произошедшая в ту ночь – лишь вымысел. Мне никак не подтвердить ее, и уж точно не опровергнуть, лишь слова и память, достоверность коих – ненадежны источник. Я всегда думал, что те события – это дар, а оказывается – это почти проклятие. Годы назад, в один из самых обычных дней в Центре Развития Технологий появился… его звали Людвиг, так он представился, во всяком случае… он был роботом. Идеальный механизм, на фоне которого любой человек – лишь чертовски скверная имитация. Благодаря разработке Бенджамина, нацеленной на создание… простыми словами, двери в другое время. Людвиг пришел к нам прямо из будущего, очень далекого будущего, так он сам обозначил. Он рассказал, какой исход ждет нас всех, если создание Искусственного Интеллекта пойдет не совсем тем путем, которое убережет человеческий вид от истребления. Пророческие речи были достоверней некуда, а игнорировать их было невозможно, ведь он сам – доказательство своих слов.

Итан замолчал, полностью погруженный в воспоминания, словно забыв о том, что рядом кто-то был. И явно пережив все те события снова у себя в голове, он решил подвести итог.

– Он заботился о людях больше, чем сами люди заботятся о себе. И тогда после его истории казалось, что все изменится, ведь в наших руках остались знания… остались мы друг у друга. Единственные, кто знает будущее, а, значит, именно мы – сделаем лучший мир.

– Позвольте вопрос: а почему именно вы?

– Это единственный вопрос, который возникает при такой истории? – искренне удивился он.

– Я не люблю судить наперед, для этого еще необходимы уточнения, которые и составят общее мнение об истории, уж извините, но рассказанной крайне обобщенно.

– Но я говорю правду.

– А я не говорила об обратном, Итан. Сейчас я хочу узнать ваше отношение к тем событиям, чтобы понять, как это все связанно и все. Так вот, почему именно вы, Итан?

– Потому что так сказал Людвиг, потому что я был записан в учебники истории, как тот, кто создал Искусственный Интеллект, который выйдет из-под контроля, следуя желанию жить, чего люди, как это ни парадоксально, понять не смогут.

– Интересная история… Скажите, вас удовлетворяла эта роль, это…клеймо?

– И да, и нет. Моей работе, как и мне самому, придавали большей значимости, чем можно представить, и, разумеется, это повлияло на мое суждение о том, судьба ли виновна в гибели Валентины, служившей катализатором того пути, который привел меня к этой роли. Или же одно и другое – лишь две разные точки и, будь моя сестра жива, я бы все равно был тем, кем меня определил Людвиг. Сейчас, после наших встреч, а мы отлично проводим время, смею подметить, я все ближе к окончательному мнению, что ярлык, который повесил на меня Людвиг, придал значимости смерти моей сестры, хотя на самом деле, она тут не причем. Возможно, я всего лишь винтик, который должен был быть в нужное время, в нужном месте, не более того.

– Я не могу не поинтересоваться: если присутствует факт путешествия во времени и наставлении из будущего, то разве это не рождает временной парадокс?

– Еще как! Этого я и боялся… что все происходящее с того самого момента будет неподвластно мне, ведь кто знает, насколько большую игру вел Людвиг? Возможно, ни объявись он, ни скажи свое слово, ничего бы не было вообще… Возможно, как я уже говорил, я лишь винтик, который думает, что он – на передовой, а на деле, незаметная фигура, заменить которую, не составило бы большого труда.

– Вас не тревожило это раньше, почему сейчас?

– А разве не ясно?

– Мы пришли к выводу, вы и я, что нынешние события, как и прошлые, могут быть лишь частью большого пути. А с учетом истории, которую вы мне поведали, я могу предположить с еще большей уверенностью то, что на самом деле размах начатой, так скажем, авантюры может простираться на куда большее время. Вы так не думаете?

– Думаю постоянно. Но это не исключает того, что я попросту не знаю, что делать дальше. Нужна же цель, верно? Конечный пункт! А как его понять или найти, если я, как уже сказал – лишь винтик!

– Что, если это не так?

– Это так! – Чуть сорвался он, выходя из себя, но вовремя успокоился, и продолжил медленнее, – проследить легко: смерть сестры вынудила меня на поиски причины и смысла, после чего мне дали судьбоносную роль, оправдав трагедию. Теперь, как я вижу, и как видят все – все было зря, ведь я не оправдал надежд, я не создал то, что отсекает страшное будущее Людвига… Моя сестра умерла точно так же просто и впустую, как и… – Итан почти заплакал, его накрыло ознобом и захотелось забиться в угол от помеси гнева и разочарования.

– У вас депрессия, Итан?

Он лишь кротко кивал головой, глядя куда-то вниз и, тяжело дыша, старался возобновить контроль.

– Если вам нужна помощь, нужно вызвать врача, что бы…

– Нет… нет, я в порядке, – говорил он с трудом, но все же старался держать себя в руках.

– Не бойтесь просить помощь, Итан, я верю, что мы здесь для этого.

Он снова просто кивнул.

– Хочу задать вопрос, если не возражаете?

– Не возражаю…

– Почему вам так обязательно придавать значение смерти?

– Странный вопрос. Так ведь все люди делают, разве нет? Это нормально.

– Это не ответ, Итан, – постаралась она смягчиться.

– Придав значение, я нахожу… в каком-то смысле ориентир в этом мире, где добро и зло так перемешаны, что порой не знаешь, зачем начинать следующий день, в котором ничего не изменится. Так делают люди: ищут смысл, как некую постоянную в этом большом и хаотичном мире. Зачастую именно смерть требует оправдания потому, что мы теряем близких и любимых, совсем не понимая почему и зачем, а, значит, ценность этих людей в этом мире сразу же теряется. Такое невозможно допустить для тех, кто еще остается жить, кто помнить и любит, боясь забыть и обесценить то, кем были эти люди для них. И все из-за того, что ничего более ценного и важного у человека нет, да и не будет никогда, это, кстати говоря, сама природа нам дала.

– Тогда почему же, Итан, по вашему мнению, разумеется, люди не ценят себя и близких до тех пор, пока не станет слишком поздно?

– Не знаю…

– Я уверена, что знаете… подумайте.

– Потому что… у людей есть изъян, который не позволяет расставлять правильные приоритеты относительно времени и возможностей… люди не учатся на ошибках. Я уже говорил, насколько плоха система развития человека без внешних манипуляций и наставлений, ведь природа не справилась. Слишком много изъянов, и с каждый годом я все меньше верю в великий план эволюции, в котором мы – не просто этап. А все потому, что ничто и никто не мешает быть такими сейчас, кроме нас самих…

– Но ведь это касается не всех людей, верно? Многие живут…

– Какая разница?! – Вырвалось из него накопленное, – стандарты определяют большинство и сейчас, как и во все времена, происходит ровно одно и то же, люди остаются такими же, отличаются лишь декорации. Разве это не видно? Мы обладаем такими возможностями, такими знаниями, а все так же беспокоимся о нашем эго больше, чем о тех, кто рядом. Все так же большинству важна нажива и статус, нежели желание делиться и вместе строить лучший мир. Все так же человек мыслит узко, лишь одним днем и собственным опытом, считая любого несогласного неприемлемым, перетягивая одеяло власти и контроля на себя каждый день, дерясь друг с другом ради примитивных способов удовлетворения значимости, но никак не ради большего. Да и что уж говорить, это «большее» у каждого свое, и каждый готов убить ради того, во что он верит и чего хочет, игнорируя тот факт, что точно также думают все. Все это – замкнутый круг. Потому что, повторю, природа не справилась, ведь человек переполнен изъянами.