Помоги проекту - поделись книгой:
Фроменталь явно не поверил кузену Гейнору. Но сотня штурмовиков могла уничтожить местных жителей, не имевших понятия о войне или любой другой форме насилия. За народ ученого Фи я боялся гораздо больше, чем за себя.
– Желаете ли вы говорить с этим человеком? – спросил ученый Фи.
Я как смог попытался объяснить, что произошло. Он поднял вверх руку с длинными пальцами и спросил, не буду ли я против, если он пойдет на встречу с Гейнором со мной.
Конечно же, я согласился.
Гейнор и его банда неучей и негодяев собрались у ближайшего подножия моста. Вода здесь бурлила намного громче, но голос ученого Фи с легкостью перекрыл шум. Он кратко поприветствовал гостей и спросил Гейнора, с какой целью тот сюда явился.
Гейнор повторил свои бессмысленные требования. Ученый Фи расхохотался ему в лицо.
Клостергейм, стоявший рядом с Гейнором, не раздумывал: он выхватил из кобуры свой вальтер и направил ствол на ученого Фи.
– Этой твари следует проявить больше уважения к офицеру Третьего рейха. Скажите, пусть заткнется, или ему не поздоровится. Как говорит фюрер: «Нет ничего убедительнее, чем внезапный всепоглощающий страх смерти».
– Насчет меча я не шучу, – жуткие глаза Гейнора уставились на меня в упор. То, что он здесь увидел, окончательно лишило его остатков здравомыслия, которые у него еще имелись до входа в пещеру. – Я убью любого, кто попробует помешать мне завладеть им. Куда ты спрятал его, кузен? Мою любовь, мою отраду. Где мой Равенбранд?
– Он сам спрятался, – ответил я. – Ты никогда не найдешь его здесь, и я не скажу, где он находится.
– Тогда смерть этого чудовища на твоей совести, – рявкнул Клостергейм. Направил пистолет прямо в лоб доброго ученого и нажал на спусковой крючок.
Книга вторая
Глава восьмая
В объятиях Морфея
В тот миг, когда Клостергейм нажал на спусковой крючок, я вдруг окончательно осознал, что оставил позади знакомый мне мир и попал туда, где правит сверхъестественное. Пистолет щелкнул, но эха не последовало, словно звук растворился в воздухе. А затем я увидел, как пуля остановилась в нескольких дюймах от ствола… и просто испарилась.
С выражением угрюмой обреченности на лице Клостергейм опустил руку и сунул бесполезное оружие в кобуру. Затем со значением глянул на своего хозяина.
Гейнор выругался.
– Проклятье! Мы в Срединном крае!
Клостергейм его понял. И я тоже. Вспомнил о чем-то столь же древнем и таинственном, как и наш род.
Окружающий ландшафт, хоть и казался чужеродным, был слишком реален, чтобы поверить, что все это мне только снится. Эта мысль уже некоторое время маячила на границе моего сознания. Столь же логичная, сколь и абсурдная.
Как догадался и Гейнор, мы попали в мистический Миттельмарх – пограничные земли между миром людей и миром духов. Если верить старинным легендам, мои предки время от времени бывали здесь. Я всегда полагал это место не более реальным, чем волшебные миры в сказках братьев Гримм, но теперь начал думать, что сказочники, должно быть, просто записали рассказы о месте, где я сейчас находился. А может, мифы о Гадесе, Нижнем мире и прочих мирах – тоже правда? Неужели Му-Урия является прообразом Альвхейма? Или Тролльхейма? Или пещер, где гномы куют волшебные мечи?
Все эти образы и мысли проносились в моей голове, пока я наблюдал за странной сценой, что разворачивалась прямо передо мной. По всей видимости, время в этом сумеречном царстве обладало совершенно другими, неописуемыми свойствами. Воспринималось оно как нечто инородное, густое и слегка нестабильное. Я чувствовал, что и сам уже существую одновременно с разными скоростями и некоторыми могу управлять. Что-то подобное мне недавно снилось, но сейчас я ощущал себя таким бодрым и проснувшимся, как никогда раньше. Начинал воспринимать мультивселенную во всем ее разнообразии.
Окончательно осознав, где очутился, Клостергейм расслабился больше, чем все остальные.
– Я всегда предпочитал ночь, – пробормотал он. – Моя естественная среда. Ночью чувствую себя лучше всего, как хищник.
Он облизнул тонкие губы длинным пересохшим языком.
Ученый Фи мрачно улыбнулся.
– Вы, конечно, можете попытаться убить меня еще каким-нибудь способом, но я могу себя защитить. Довольно глупо упорствовать и продолжать вести себя столь агрессивно. Мы и раньше сталкивались с насилием и противостояли ему. Мы научились уважать всех, кто уважает жизнь. Но не можем относиться с таким же уважением к тем, кто хочет ее разрушить и унести с собой в небытие, которого так жаждет.
Я бросил взгляд на нацистских штурмовиков – понимают ли они хоть слово на греческом, как их командиры? Но было ясно, что слышат они лишь угрозы на чуждом языке. Мое внимание привлек один, стоявший позади справа, у высокого сталагмита, похожего на стопку огромных тарелок. Лицо его закрывал хитроумный шлем, а тело – медные доспехи, тускло блестевшие в полутьме. Вычурные доспехи выглядели почти как театральный костюм, словно их придумал Бакст для фантастической музыкальной фантасмагории Дягилева. Я будто смотрел сцену из оперы «Оберон в стране эльфов». Я обернулся к Фроменталю, чтобы спросить, видит ли и он этого человека, но француз не отрываясь глядел на Гейнора.
Мой кузен почти не слушал ученого Фи. Он вынул из ножен на поясе узорчатый нацистский кинжал. Бледная сталь, тусклые блики на отполированной рукояти из черного дерева. Лезвие же сверкало так ярко, что отблески пронзали воздух, бросая вызов природе вокруг.
Гейнор подержал кинжал на ладони, а затем резко отвел ее в сторону. Наши взгляды пересеклись. Не поворачивая головы, он обратился на немецком к тому, кто стоял сзади:
– Лейтенант Люкенбах, прошу вас.
Гордый признанием командира, высоченный детина в черной эсэсовской форме шагнул вперед и с каким-то извращенным сладострастием схватил рукоять кинжала. Он ждал приказа с нетерпением гончей.
– Раз вам хватает безрассудства, чтобы говорить об агрессии, – Гейнор вынул сигарету из портсигара, – то вы должны понимать, что бросаете вызов авторитету Рейха. Осознаёте вы это или нет, мой худосочный друг, но вы все теперь граждане Великой Германии и связаны законами Фатерлянда.
Прикурить он так и не смог, что несколько подпортило речь. Гейнор бросил зажигалку с сигаретой на землю и с иронией добавил:
– А еще какими-то собственными законами…
С восхитившим меня хладнокровием – или это была скорее глупость? – он подал сигнал лейтенанту Люкенбаху.
– Покажите этому типу, как остра бывает наша старая добрая рурская сталь.
Я очень испугался за ученого Фи, которому не хватило бы сил защититься от нациста. Фроменталь тоже забеспокоился, но удержал меня на месте. Он полагался на инстинкт самосохранения офф-му.
Пока ученый наблюдал за разворачивающейся драмой, ни выражение лица его, ни поза не поменялись. Он не двинулся с места, лишь что-то бормотал на греческом, пока эсэсовец приближался к нему.
Мне, чтобы испугаться, хватило бы одного взгляда Люкенбаха. Глаза его мечтательно застыли – нечто подобное я видел много раз за последние месяцы: взгляд садиста, твари, которой позволено воплотить все свои самые жестокие желания во имя высшей власти. Что пробудили нацисты в нашем мире? Человеческой совести нет места между релятивизмом и фанатизмом. А если совести нет, думал я, то остаются лишь неуемные потребности и окончательное забвение – вечность неоформленного Хаоса и окаменевшего Порядка, которые нашли свое выражение в безумии коммунизма и фашизма, чьи неумолимые упрощения приводят к бесплодности и смерти; впрочем, и политика невмешательства капиталистов в конце концов завела бы нас туда же. Жизнь процветает лишь там, где силы находятся в равновесии. Нацистский «порядок» оказался фальшивым балансом, наложением упрощенной схемы на сложный мир; подобные действия всегда приводили к самым большим разрушениям. Основополагающий принцип действия и противодействия.
И вот я становился свидетелем очередного примера разрушительной силы, пока эсэсовец медленно наступал на нас. В глазах Люкенбаха читалось предвкушение бойни. Он взмахнул рукой и, ухмыляясь, бросился вперед, чтобы уничтожить ученого Фи.
Жизнь офф-му была в опасности, и я, не в силах сдержаться, рванулся к ним, пренебрегая предостережениями Фроменталя и ученого. Но не успел я добежать до Люкенбаха, как передо мной появился другой.
С головы до ног облаченный в вычурные доспехи, как и тот, кого я видел прежде, но эти были угольно-черными. Доспехи я не узнал, зато лицо оказалось очень знакомым. Худощавое, белое, с горящими рубиновыми глазами. Такими же, как мои. Мой двойник, которого я видел во снах, а затем и в концлагере.
Это настолько потрясло меня, что я остановился на месте, уже не успевая остановить нациста.
– Кто ты? – воскликнул я.
Двойник приготовился ответить. Губы шевельнулись, произнося слова, но я ничего не услышал. Затем он двинулся в сторону. Я попытался проследить, куда, но он исчез.
Люкенбах почти добрался до своей жертвы. А я уже не мог ему помешать.
Ученый Фи медленно поднял длинную тонкую руку, словно пытался предупредить нападавшего. Люкенбах не остановился, бежал, как зачарованный. Он крепче сжал кинжал со свастикой и уже занес руку для первого удара.
На этот раз мы с Фроменталем оба бессознательно двинулись вперед, пытаясь защитить ученого, но тот жестом остановил нас. Когда же Люкенбах приблизился достаточно близко, чтобы ударить, офф-му раскрыл рот так широко, как могут только змеи, и пронзительно вскрикнул.
Вопль получился одновременно жутким и гармоничным. Он струился, омывал задрожавшие сталактиты на своде пещеры, угрожал в любой миг обрушить их на нас. Но мне показалось, что звук был целенаправленным, тщательно выверенным. Кристаллы над головой зазвенели и зашелестели в ответ. Но ни один из них не упал.
Вой не заканчивался; он был мелодичным и, кажется, хорошо управляемым. Высоко над нами кристаллы продолжали издавать звон и шелест, они сложились в невероятно сладкий аккорд, который внезапно, на удивление резко, завершился неожиданным треском.
Одна тонкая пика отделилась от других сталактитов, словно офф-му специально выбрал ее, и понеслась к нацисту – предвкушая наслаждение, тот все еще ухмылялся от уха до уха. Он явно полагал, что ученый Фи кричит от страха.
Хрустальная пика застыла в воздухе, в нескольких дюймах от головы Люкенбаха. Офф-му контролировал ее одним только голосом.
Крик прервался. Ученый Фи шевельнул губами. По этой команде хрустальное копье изменило угол и скорость падения. А затем ученый сделал осторожный жест. Сталактит описал плавную дугу – и почти элегантно вонзился глубоко в сердце нациста.
Эхо разнесло мучительный вопль по бесконечным пещерам, когда Люкенбах забился в предсмертных конвульсиях.
Он затих на каменистой почве, кровь бурлила под хрустальным копьем, толчками вытекая из груди. Его смерть настолько же потрясла нас с Фроменталем, насколько обрадовала. Гейнор явно пересматривал свою стратегию.
Кузен наклонился и вытащил свой кинжал из холодеющих пальцев Люкенбаха. С некоторым отвращением отступил, выпрямился и посмотрел мне в глаза.
– Я понял, что тебя нельзя недооценивать, кузен. Ни тебя, ни твоих товарищей. Ты уверен, что не хочешь связать свою судьбу с нами? Если уж на то пошло, просто отдай мне Ворон-меч, и я обещаю, что больше не стану тебя преследовать.
Я позволил себе улыбнуться подобной наглости, Фроменталь же произнес:
– Вы не в том положении, чтобы торговаться, мой друг.
– Положение всегда может измениться к лучшему, – Гейнор все еще глядел на меня. – Что скажешь, кузен? Оставайся здесь со своими новыми друзьями, а я верну меч в реальный мир, чтобы бороться с силами Хаоса.
– Да разве ты сам не силы Хаоса? – усмехнулся я.
– Именно с ними я и сражаюсь. Потому мне и нужен Черный меч. Если вернешься со мной, тебя ждут почести и власть – власть принести в мир справедливость, о которой он умоляет! Гитлер всего лишь средство, поверь мне.
– Гейнор, – сказал я, – ты служишь Зверю. Ты принесешь в этот мир только Хаос, и ничего другого.
Настала очередь кузена расхохотаться мне в лицо.
– Глупец! Да ты понятия не имеешь, насколько не прав. Тебя одурачили, раз ты веришь, что я служу Хаосу. Закон – мой господин, и так будет всегда! Все, что я делаю, я делаю лишь для того, чтобы приблизить лучшее, стабильное и предсказуемое будущее. Если ты веришь в такое будущее, переходи на нашу сторону, пока можешь, Улрик. Поверь мне, это ты состоишь на службе Хаоса.
– Подобные софизмы недостойны миренбуржца, – ответил я. – Ты доказал свою преданность злу. Ты любишь лишь самого себя, я слишком часто видел примеры жестокости и бессердечия, чтобы поверить в твою искренность. Ты искренен лишь в одном – хочешь сожрать нас всех до одного. Твоя любовь к Порядку сродни одержимости чистотой у безумца, Гейнор. Но это не гармония, не настоящий Порядок.
Странное выражение скользнуло по красивому лицу Гейнора, словно он вспомнил лучшие времена.
– Ах, кузен. Ну что ж!
– Этих простофиль ничем не убедить, мой господин, – неожиданно вставил встревоженный Клостергейм.
– А вы, герр Клостергейм, тоже считаете себя доблестным слугой Порядка? – спросил Фроменталь.
Клостергейм в упор посмотрел на француза. Мрачно улыбнулся.
– Я служу лишь своему хозяину. И Граалю, чьим хранителем вскоре снова стану. Мы с вами еще встретимся. Как я уже сказал, я попал в свою среду. Этого места я не боюсь и рано или поздно захвачу его, – он помолчал и радостно огляделся. – Как часто я ждал наступления ночи и огорчался приходу дня! Восход солнца – мой враг. А здесь я как дома. Вы меня не победили.
Даже Гейнор удивился его признанию.
– Довольно старомодные взгляды, – сказал я. – Вы, герр капитан, похоже, начитались поэтов-романтиков.
Он смерил меня горящим взглядом и ответил монотонным, будто припорошенным ядовитой пылью, голосом:
– А я вообще старомодный человек, жестокий и мстительный.
– Вам пора уходить, – неожиданно произнес ученый Фи. – Если наши стражи найдут вас в свете, то они вас убьют.
– Уходить? Но куда? И какие еще стражи?
– Уходите во тьму. За пределы света. У нас много стражей, – он обвел рукой заостренные камни, что нас окружали, и показалось, что они немного сдвинулись. И на каждом мне виделось лицо офф-му.
– Время не властвует над нами так, как над вами, князь Гейнор.
Гейнор и Клостергейм нас явно недооценивали. А мы оценивали их объективно. Гейнор фон Минкт стал очаровательной, осторожной гадюкой.
– Если мы сейчас уйдем, то вернемся с армией.
– Здесь пропала не одна армия, – буднично отозвался ученый. – Кроме того, вы вряд ли вернетесь туда, откуда пришли, и вряд ли снова сможете найти вход в наш мир. Нет, вы будете бродить во тьме за рекой и научитесь там выживать… или погибнете, это уж как судьба решит. Там много таких, как вы. Остатки тех самых армий. Целые племена и народы. Вы весьма находчивы, так что сможете выжить без проблем, а может, даже преуспеете.
Гейнор взглянул на него с презрительным недоверием.
– Целые народы? Да чем они там питаются?
Ученый Фи отвернулся от него и пошел в сторону поселения. Терпение его закончилось.
– Насколько понимаю, они главным образом людоеды, – бросил он на ходу.
Затем остановился, чтобы подождать нас. Обернулся. Гейнор и нацисты не сдвинулись с места.
– Уходите! – махнул он рукой.
Гейнор не подчинился.
Ученый Фи снова раскрыл рот, но на этот раз лишь что-то прошептал. С десяток хрустальных копий рухнули у ног нацистов. Мы стояли и смотрели, как Гейнор отдает команды; постепенно отряд исчез в темноте.
– Скорее всего, больше мы их не увидим, – сказал офф-му. – Им придется защищать свою жизнь, так что времени на нападение не останется.
Наши с Фроменталем взгляды встретились. Как и я, он не разделял уверенности ученого.
– Вероятно, и нам пора отправиться в Му-Урию, – произнес он. – Как минимум рассказать о том, что случилось.
– Соглашусь с вами, – отозвался ученый. – И считаю, что из-за сложившихся обстоятельств вам лучше взять волок, а не идти пешком. Мы точно не знаем, как близко сходятся временные потоки в этом сезоне, так что следует действовать осторожно.
Я не заметил в его словах беспокойства, лишь здравый смысл. Фроменталь кивнул и сказал:
– Это должно быть интересно.
– А что такое волок? – спросил я, когда мы распрощались с ученым Фи.
– Не знаю, никогда его не видел.
Поделиться книгой: