Случайные люди

Все это Морковкин произнес на одной заунывной ноте. Ответа не последовало. Морковкин скинул ботинки, прошлепал в комнату. Вера сидела за компьютером в наушниках. Она что-то печатала, покачивая головой. Видимо, в такт музыке. Морковкин растерялся. «Интересно, она слышала, что я сказал?! Нет, вряд ли. У нее музыка в наушниках всегда орет», – пронеслось у него в голове. Аркадий стоял посреди комнаты и гадал, как ему поступить. «Притворяется? Делает вид, что не заметила меня? Нет, она не знала, когда я приду! Специально так равнодушие не сыграешь!» – продолжал он. Морковкин кашлянул и прокричал:

– Вера, Вера!

Она оглянулась на него, сняла наушники.

– А, это ты? – спросила она и тут же добавила: – Я котлеты сделала. Если хочешь – в холодильнике. Мне надо закончить работу.

Она опять надела наушники. Морковкин совсем потерялся. «И? Что, не будет скандала? А, потом… потом все припомнит!» – решил он и попытался разозлиться на жену. «Да, это не равнодушие! Это хитрость и коварство! Потом начнет выяснять все, и будут упреки, слезы, даже пощечину даст! – думал Аркадий. – Да, точно! Обычная тупая женская хитрость. Подпустить поближе и вцепиться. Когда ты подумаешь, что все позади, она устроит истерику!» Он прошел на кухню, открыл холодильник, прямо немытой рукой ухватил котлету и съел ее на ходу. Пальцы он вытер о белоснежное полотенце, которое висело рядом. Проделал он это с какой-то злобой. Раздевшись, он вещи свои не убрал, а разбросал по комнате. Не умывшись, завалился спать. Проснулся поздно. Вера все так же работала. Она по-прежнему была в наушниках. Словно спряталась в музыке от мира и мужа.

– Я есть хочу, – объявил Аркадий. Он не знал как себя вести, поэтому был трусливо-агрессивен.

Вера повернулась к нему:

– Аркаша, там все есть. И суп, и котлеты, и салат. А в шкафу берлинские пирожные. Свежие. Я купила вчера.

При слове «вчера» Морковкин покраснел и разозлился еще больше. Он вспомнил Риту. «Фу, непристойность!» – шевельнулась в нем гадливость. Мир потерял гармонию для него. Утратил стройность и чистоту. Была противна вчерашняя любовница, была неприятна жена с ее спокойствием и доброжелательностью.

– Слушай! Чего ты тут изображаешь?! Можно подумать, тебе все равно?!

– Ты о чем? – изумилась Вера.

– Как о чем? – опешил Морковкин.

– Ты чего такой вздрюченный? Твой Носов устроил драку с женой, перебаламутил всех, а кричишь ты на меня?! – возмутилась Вера.

– А?! Носов!

– Ну не я же! – Вера пожала плечами и приготовилась опять нацепить наушники. – Я понимаю, что твой Носов еще тот подарок. Но я же не виновата, что твой друг не умеет пить. Я так думаю, что ему вообще нельзя это делать. Есть такая категория людей. Но это же не скажешь его жене. Вот из-за него все имеют головную боль. Ты, который его усмирял, Денисьев, который врача искал. Тебе пришлось хуже всех – охранял его жену и детей! Конечно, надо было помочь Носовым. Но поговорить с ним имеет смысл. Иначе зачем тогда дружить. Кстати, я обратила внимание, что за столом у нас больше всего пили Ритка и он, твой Носов. Алкоголизм подкрадывается незаметно. Так врачи говорят.

«Либо она святая, либо дура! Либо прекрасная актриса!» – подумал изумленный Аркадий. Он прошел в ванную комнату и позвонил Денисьеву.

– Ты что Вере моей сказал? Где я был?

– Я сказал, что тебе позвонила Лена Носова. Что Носов нажрался чего-то, ты проводил Риту и срочно поехал к ним. Сторожил их семейство, чтобы Носов не убил никого спьяну. А телефон разрядился, и вообще они еще на даче живут, там связи никакой. Мне СМС Лена Носова прислала.

– А предупредить меня мог?! – гаркнул Морковкин.

– А в глаз хочешь?! – отреагировал Денисьев. – Твою шкуру спасаю, ты еще тут гавкаешь! Жену твою пожалел. Ты не стоишь ее.

– Ладно, ладно. Спасибо. Но разберемся без тебя, – сбавил обороты Морковкин.

– Да кто бы сомневался!

– Я все понял, понял. – Морковкин постарался говорить спокойнее. Он подозревал, что Вера Денисьеву очень нравится.

Эта история ушла в прошлое. Вера, казалось, ни на минуту не усомнилась в «легенде». Оставалась милой, спокойной. Ушла с головой в работу – ей предложили место в журнале, и теперь она уезжала рано утром, возвращалась поздно. Много не рассказывала, но Морковкин видел, что она устает. Аркадий Риту не забыл. Не в смысле похоти, а в смысле опасности. Про себя называл ее «бесноватой». Ему казалось, что она обязательно все расскажет Вере. Но время шло, подруги иногда болтали по телефону, а разоблачения не случалось. Наконец Морковкин успокоился. Казалось, он сам поверил, что спасал Лену Носову от буйного и пьяного мужа.

Глава пятая

Развод

Работа не повлияла на Веру – в доме было чисто, аккуратно, вещи находились на своих местах. Только намного чаще она делала замечания мужу. Морковкин не избавился от привычки раскидывать вещи по всей квартире. Однажды между ними случился скандал. Самый настоящий – Вера кричала и швыряла вещи, обнаруженные ею во всех углах дома. Обычно она молча все убирала или тихо просила сделать это Морковкина. В тот день все было иначе.

– Это что такое?! Я терпеливо ждала, что ты сам все уберешь! А ты ждал меня? Сколько можно за тобой грязь вывозить!

Морковкин даже онемел – так Вера никогда не разговаривала.

– Ну, что ты сердишься. Я уберу! Верочка! – Аркадий вдруг испугался, что жена узнала про Риту.

Жена посмотрела на него, прошла на кухню, сварила себе кофе и села работать. Спать она легла, когда Аркадий видел третий сон. С этого дня в их жизни наступили перемены. Морковкин наблюдал за Верой и удивлялся – жена стала резкой, прямолинейной, безапелляционной. Это касалось всех вопросов: уборки дома, покупки продуктов, рабочих моментов. Морковкин теперь даже опасался ей рассказывать, что у него происходит. Он только удивлялся, куда исчезла снисходительность – этот спасательный круг многих семей со стажем. Сторонний наблюдатель удивился бы той неприязни, той агрессии, которая сквозила теперь в их репликах. Их дом превратился в драматическую сцену, где разыгрывался спектакль «Кто кого!», поскольку Морковкин стал отвечать Вере тем же. Эти двое словно задались целью как можно больнее задеть друг друга, поймать на ошибке или оплошности. Иногда Аркадий удивлялся Вере. «Куда делось ее спокойствие? Ее выдержка?» – думал он, наблюдая за женой. С лица Веры не сходило выражение некой брезгливости и раздражения. Что бы ни сказал муж, что бы он ни предложил, все вызывало только негативную реакцию.

Однажды после одного совершенно дурацкого спора Морковкин спокойно и устало спросил Веру:

– Слушай, да что такое произошло? Откуда в тебе столько злости? Что я тебе сделал?

Вера была готова к вопросу. Во всяком случае, она ответила сразу:

– Я не считаю супругов сиамскими близнецами. Но ты же живешь в своем мире, о котором я не только понятия не имею. Я о нем даже не догадывалась до поры до времени. Знаешь, все изменилось с тех пор, как ушла твоя мама. Она никогда не вмешивалась в нашу жизнь. Она была прекрасной свекровью. Она очень любила тебя. И она была тем третьим миром, который принадлежал тебе. Но твоя мама была умна, и она так или иначе вовлекала меня в этот мир. С ее уходом все изменилось. Это твой третий мир – на стороне. Но я в нем не участвую. И мне ты говоришь не все… Я не против, если это касается твоей работы, твоих книг. Но это касается иногда нашей совместной жизни. Я узнаю о твоих решениях внезапно. Мне это не нравится. Я не могу так жить. Ты говоришь одно, думаешь другое, а поступаешь так, как никто не ожидал.

Морковкин помолчал, пытаясь осмыслить, как ему показалось, путаную тираду. Но суть он в конце концов ухватил.

– Что-то ты поздновато это обнаружила, – сказал он.

– Что именно? – спросила Вера.

– Что я человек с двойным дном.

Вера уставилась на мужа:

– Знаешь, я думала не так. Но ты сказал очень верно. Да, ты человек с двойным дном. А в семейной жизни это очень тяжело. Думаю, в дружбе и работе – тоже. Только это уже не моя проблема.

Морковкин страдал. На душе у него кошки скреблись и царапались. Он гадал, знает ли Вера о Рите. Эта история его не отпускала. Он огрызался, но все же старался изменить поведение. Он теперь обстоятельно и долго рассказывал жене о своих делах и планах. Он даже стал ей звонить в середине рабочего дня. Пока она не шикнула на него:

– Я очень занята, не отвлекай меня.

Морковкин стал готовить. Вечером Веру ждал ужин. И не просто еда, а что-то очень вкусное, необычное.

– Может, вина хочешь? – интересовался он. Вера отказывалась.

– Мне еще пару страниц надо написать, – говорила она и уходила к компьютеру.

Аркадий забросил друзей, отказывался от поездок. Тащил в дом полезные и ненужные вещи, покупал уйму продуктов. В пятницу он осторожно интересовался, будет ли жена работать в выходные и не помешает ли ей шум пылесоса. Одним словом, Морковкин злился, вел сам с собой едкие диалоги и старался не раздражать жену. И в один прекрасный день его усилия были вознаграждены – Вера стала прежней. Спокойной, доброй, даже ласковой. Она перестала цепляться к мужу, ее радовали вкусные ужины, она пила с ним вино, стала рассказывать о работе. Морковкин млел от этих перемен. Он Веру любил, и, казалось, это чувство становилось все сильнее. «А я, козел, с этой Ритой связался! Нет, натурально козел!» – ругал он себя и сдувал пылинки с Веры.

Жизнь вошла в прежнее русло. Правда, секс стал редким, но Морковкин помалкивал, он очень боялся нарушить воцарившийся мир. Однажды поздно вечером, они уже ложились спать, Морковкин аккуратно сложил свою одежду и убрал бумаги. Вера была особенно мягка, и Аркадий предвкушал секс. Когда он вышел из ванной комнаты, Вера уже лежала. Он залюбовался вытянутым, изящным телом, волосами, которые рассыпались по подушке.

– Тебе не холодно? Может, окно прикрыть? – заботливо поинтересовался Морковкин.

– Да, пожалуй, – лениво ответила она и оценивающе посмотрела на мужа. Морковкин был голым и неожиданно смутился. А Вера приподнялась на локте и сказала:

– Знаешь, тебе надо похудеть. Твой живот стал похож на шар. И с твоим ростом совершенно недопустимо иметь такой вес.

Морковкин замер. Он встретился взглядом с Верой и понял, что та обо всем знала. С самого первого дня, сразу же, как только все произошло. Она знала про Риту. Аркадий вспыхнул, потоптался и юркнул под одеяло. Секса не хотелось. Не хотелось ничего. Поворочавшись в постели, он встал, оделся и вышел из дома. Сначала сидел на лавочке во дворе, потом позвонил Денисьеву.

– Я у тебя переночую?

– Приезжай.

У Денисьева ему не задали ни единого вопроса. Напоили чаем, дали чистое белье и оставили в маленькой комнате. Морковкину белье не понадобилось. Он всю ночь просидел на диване, не шевелясь и ни о чем особо не думая. Казалось, он отупел – все происходящее накрылось чем-то ветхим и пыльным. Только когда за окном посветлела ночь, он сказал себе: «Ничего я не толстый. И живот у меня как живот!» Хотя прекрасно понимал, что дело не в словах, а в той обиде, которую Вера не простила. Он это понял по взгляду, по ее глазам. «Она так тщательно притворялась, а тут не выдержала», – усмехнулся он.

Развелись они спокойно. Только раз он не вынес домашнего молчания, выкрикнул: «Да ты сама ее мне подсунула! Ты сама это подстроила! Специально!»

Вера посмотрела на него своими зелеными глазами и усмехнулась. А Морковкин так и не понял, угадал он ее замысел или это его фантазия подсунула объяснение происходившему. И эта история так и осталась для него большим вопросом.

Когда Морковкин понял, что ничего уже не поправить, он стал опасаться, что придется разбираться с имуществом, что Вера заведет разговор о дележе. Аркадий, собрав все чеки и квитанции, даже проконсультировался со знакомым юристом. Но Вера ни на что не претендовала, хотя в покупке квартиры участвовала тоже. Она ничего не стала выяснять, она просто уехала, взяв только свои вещи. Самым большим ударом для Морковкина стало то, что жена не оставила нового адреса и сменила номер телефона. Вера обрубила все концы, и этого Аркадий пережить не мог. Во-первых, ему было ужасно обидно, что с ним так легко расстались. Во-вторых, он привык доверять Вере. А в‐третьих, он мог существовать только в том мире, который для него кто-то организует. Так было при маме, так было при Вере. После матери жена стала той самой женщиной, на которую он привык полагаться и только в силу врожденного мужского шовинизма не показывал этого. Более того, подчеркивал, что мнение жены ему неважно. Однажды его попросили поучаствовать в написании сценария. Деньги обещали хорошие, но Морковкин медлил с ответом.

– Понимаешь, я не сошелся во взглядах с режиссером фильма. На некоторые принципиальные вопросы мы смотрим с разных позиций, – объяснил он Вере, – например, исторические события, социализм, коммунизм…

– Каким образом проблемы современного китобойного промысла связаны с социализмом и коммунизмом? Я ведь правильно понимаю, вы не сошлись в вопросах новейшей истории?

– Да, правильно. Сложно работать, когда по принципиальным вопросам расхождение.

– Мне кажется, что ты несколько преувеличиваешь разногласия. Во всяком случае, в данной работе по этому поводу вы спорить не должны.

В ответ на это спокойное замечание Морковкин разразился тирадой, смысл которой сводился к тому, что женщины всегда были приспособленками и ничего не смыслили в принципах.

– Ты понимаешь, за что хорошо заплатят, деньги чуешь… Поэтому пофиг тебе мои взгляды… – орал Аркадий.

Вера и бровью не повела, отвернулась и стала заниматься своими делами. Морковкин еще долго шумел. Но через две недели объявил, что уезжает со съемочной группой во Владивосток. Вера не отличалась склочностью, а потому ничего не сказала.

Такие истории повторялись часто, и будь на месте жены Аркадия другая, в доме бы воцарился ад. Впрочем, Аркадий не отдавал себе в этом отчета. Он жил как жил, нимало не задумываясь, что происходит с женщиной, которую продолжал по-своему любить. А Вера очень скоро поняла, что если что-то и переменится, то только в худшую сторону. Поэтому она спокойно, не делая из этого тайны, подготовила отходы к отступлению. Она нашла квартиру, сняла ее и потихоньку перевезла туда свои вещи. Она все это делала на глазах Морковкина, но тот, поглощенный собственной персоной, а также напуганный историей с Ритой, ничего не замечал. Только когда Вера произнесла слово «развод», он внимательно посмотрел по сторонам. И обнаружил жену с каменным лицом и пустой платяной шкаф.

– Да брось, – поначалу отмахнулся Аркадий.

– Запомни, аптечка у тебя во втором ящике комода, – в ответ на это сказала Вера. И тут Морковкин понял, что остается один. Именно в этот период между ними произошли самые нехорошие ссоры. Морковкин испугался, а страх заставлял его быть жестоким. Как-то он застал Веру за укладыванием одежды. Вера всегда все делала тщательно. И, наблюдая, как она бережно упаковывает свое шифоновое платье, он выпятил подбородок, прищурился и хорошо поставленным голосом сказал:

– Ты понимаешь, что именно женщины остаются одинокими на старости лет!

Вера не удержалась и прыснула:

– Аркаша, ты забыл, что я моложе тебя?

– И что? Вас таких пять пучков на пятак! – зло хмыкнул Морковкин.

– Тогда я за тебя не волнуюсь, – спокойно сказала Вера.

Ей очень не хотелось портить впечатление о прожитой с Аркадием жизни, она не желала расставаться со скандалом. Вера знала, что Морковкин бывает зол и беспощаден, что язык его груб, что он не щадит противника в ссоре.

– А я тебя и не просил волноваться… Ты вообще что, думаешь, я пропаду без тебя?! Я?! Да я классик почти!

Вера пискнула, и этот звук можно было принять и за плач, и за смех. Морковкин предпочел принять за плач. Когда Вера наконец покинула квартиру, она почти всхлипывала. Дело в том, что к мысли о разводе она не только привыкла, она с нетерпением ожидала разъезда, а потому дурацкие угрозы Аркадия у нее вызвали приступ искреннего веселья.

Глава шестая

Успех без радости. Париж

Морковкин остался один. На смену гневу и ежевечерним разговорам с друзьями и многочисленными подружками-коллегами пришло осознание, что же случилось: одиночество. После ухода Веры их дом стал не только пустым и холодным, он сделался каким-то безнадежным. Сначала это выразилось в беспорядке. Морковкин по привычке разбрасывал вещи, и в его голове мелькало: «Вера сердиться будет!» или «Вера уберет». А потом он вспоминал, что Веры нет и никто не уберет, и тут его прошибал ужас. Одиночество начинало душить его, ему хотелось орать от отчаяния и рыдать в голос. Он сам не ожидал, что будет переживать уход жены. И самое ужасное, что он осознавал – возврата к прежней жизни не будет. Друзья его жалели, пили с ним водку и дорогой коньяк, но от этого не легчало. Потом он решил погрузиться в работу. Это помогло его душе, но все, что выходило из-под его пера, походило на психологическую чернуху. Читать это было невозможно – глаза непроизвольно начинали искать веревочку и мыло. И тут оживились издатели и критики. Морковкина признали «певцом глубин», «аналитиком трагедии», «хирургом личности». Всю его чернуху теперь обсуждали, восхищаясь. Кто-то отважно сравнил его с Достоевским, но на смельчака все же шикнули. Морковкин немного забыл Веру. У него теперь совсем не было времени – лекции, выступления, прения, заседания, жюри и пр. Он был моден, он шел нарасхват. Вокруг него закружились дамы. Их было много, но развратом все это не назовешь. Молоденькие, ставившие на свой возраст и красоту, долго не задерживались – очень быстро понимали, что Морковкину нужна любовница-домохозяйка. Женщины средних лет, умные и успешные, тоже попадали под обаяние Аркадия. Но они уходили сразу, после первой же его выходки. Манеру Морковкина выговаривать женщине, что она ничего не соображает, они считали непростительной, и никакое желание домашнего очага обиду победить не могло. Аркадий только возмущенно фыркал. Он ни к кому не привязывался. Перед глазами стояла Вера.

* * *

Прошло несколько лет. Морковкин по-прежнему жил один. Постепенно образ писателя-трагика поблек. А нового Аркадий ничего не придумал и не написал. Он теперь преподавал в одном из многочисленных университетов. Что-то делал для телевидения. Он играл в театре – на гребне успеха ему предложили роль в современной постановке. Морковкин стал этаким человеком-оркестром, который делает все, у всех на слуху, но результата видимого нет. Дом его все чаще был пуст, беспорядок множился, грязь накапливалась в укромных углах. Морковкин раз в полгода начинал делать генеральную уборку, но бросал ее на полпути. Нет, ни в коем случае его нельзя было считать опустившимся человеком. Ведь он не пил, он работал как вол, он ставил перед собой цели и достигал их. О нем знали в его мире, о нем писали, с ним делали беседы, приглашали на интервью и в солидные передачи. Но почему-то от всего этого ему не становилось легче. И жизнь его ни внешне не менялась, ни по ощущениям. В душе Аркадия был камень и ужасное недовольство. Конечно же, собой он недоволен быть не мог. Ему и в голову не приходило отнестись к себе критически. Недовольство его обрушивалось на внешний мир и окружающих его людей. Особенно если эти люди были ниже его по положению. Студентов он мог унизить, с коллегами сделался язвителен, с женщинами начал разговаривать каким-то пошлым тоном. Людей вокруг него осталось немного. Но появились те, кто был в нем заинтересован и кто еще не понял, что желания и возможностей помочь у Аркадия немного.

Иногда он принимался искать Веру. Бегал по издательствам, звонил знакомым с телевидения, беспокоил знакомых рекламщиков. Он осторожно выспрашивал, задавал наводящие вопросы. Думал, что никто ни о чем не догадывается, но все отлично понимали и отвечали уклончиво. Самое любопытное, что он так ни разу с Верой не пересекся, не встретился. Ему казалось, что эта красивая женщина приснилась ему, жизнь с ней привиделась. Однажды он зашел в парфюмерный магазин и увидел духи, которыми пользовалась Вера. Сам не ожидая от себя такого поступка, он купил их, принес домой и разбрызгал по дому. Какое-то мгновение он стоял, вдыхая знакомый аромат, а потом взвыл и бросился в ванную. Аркадий никогда так не плакал из-за женщины, а успокоившись, решительно выбросил новый флакон духов, проветрил квартиру, вытащил пылесос и наконец полностью убрал дом. Он выбросил ящик бумаг, старую одежду, щербатую посуду. Ему казалось, что так он освобождает свою жизнь от ненужных и тяжелых воспоминаний.

Если считать, что события в нашей жизни сказываются на судьбе в целом, то получается, что на Аркадия повлияли потери – уход матери и развод с Верой. Он и сам так думал. Он забыл того самого писателя, который первым сказал про талант. Он не помнил свои телевизионные награды и успех книг. Он, искренне считая себя значимой фигурой современной культурной жизни, не подпитывался своими достижениями. Они его не вдохновляли. Конечно, он не забывал о них напомнить другим, но в глубине души всегда тлело беспокойство и чувство упущенных возможностей. Им двигало беспокойное недовольство. Походило оно на пустое раздражение и было совсем непродуктивным. На людях Морковкин часто говорил о необходимости перемен, но что это за перемены и каков должен был быть их смысл, он и сам не знал.

А еще он их боялся. Ему советовали жениться, написать пьесу, снять кино, Морковкин же бегал читать лекции и строчил разную мелочь в небольшие издания. Страх перемен был сильнее недовольства собственной жизнью.

В две тысячи первом году Морковкин поехал в Париж. Он отправился в составе большой группы на книжную ярмарку. Как он попал в число участников, никто не знал. Аркадий терпеть не мог вояжи за границу. Он был согласен на поездку в Сибирь, на Кавказ, на Крайний Север, но только не проходить паспортный и таможенный контроль, судорожно подбирать английские слова, объясняясь с таксистами и персоналом в отеле. Он не любил чужие города и иностранную речь. Он не хотел приспосабливаться к непривычным условиям, улыбаться незнакомым людям. За все время жизни с Верой они ни разу не были на море, не посмотрели развалины Рима и не погуляли по Барселоне. Морковкин категорически отказывался ехать куда-либо. Вера, успевшая поездить до свадьбы, удивлялась, но потом махнула рукой. Аркадий отличался чрезвычайным упрямством. Поездка на книжную ярмарку его тоже пугала, но он ехал не один, и все административные вопросы решались организаторами.

– Ну, я привык, чтобы кто-то договорился, все решил, позвонил, устроил, а мне оставалось только приехать, – любил повторять Морковкин. В случае с парижской поездкой так и было.

В дорогу он собирался тщательно – были куплены хорошие брюки, пиджак в мелкую клетку, мягкие туфли. Дело происходило в сентябре, и, по отзывам, в это время в Париже стояла сухая теплая погода. Морковкин долго думал, как бы украсить свой облик. Ему хотелось обратить на себя внимание какой-то деталью. Свою кепку с пуговкой-кнопкой на макушке он носил уже давно, курительная трубка всегда выглядывала из нагрудного кармана. Но ему хотелось чего-то экстравагантного. Аркадий часами теперь вертелся перед зеркалом – примерял шейные платки, яркие галстуки, вызывающие бабочки. Но все это было чересчур и перегружало уже сформировавшийся образ. Морковкин уже было плюнул, когда вечером, накануне отлета, заскочил в торговый центр. Там, в отделе оптики, он увидел потрясающие очки в тонкой роговой оправе: одно стекло было обычным круглым, второе – квадратным. Поскольку оправа была тонкой, а очки имели классический размер, различие стекол не сразу бросалось в глаза. Но, раз посмотрев на человека в таких очках, оторвать взгляд уже не представлялось возможным – так они меняли облик.