Помоги проекту - поделись книгой:
– Типун тоби на язык! Шо ты такэ кажешь? Якый маньяк? Мабудь пишла до ричкы, та заблукала. Трэба брать фонари та йты шукать. Аркашка, бисова дытына, а ну быстро до дому! Чого ты сюды вылиз? Ты дэ сам вэсь дэнь був, а?!!
Я залезаю с головой под подушку, затыкаю ладонями уши и затихаю до утра.
Утром, дождавшись, когда бабушка и мама уйдут на работу, перепоручив меня заботам Анны Ароновны, я отпрашиваюсь у нее погулять. Мне нужно срочно проведать Свету и отнести ей еду. Но Беренштамы, напуганные, как и все, событиями этой ночи и исчезновением дочки Дейдеев, проявляют сверхбдительность.
– Нет уж, солнышко. Мы не знаем, маньяк то или не маньяк, а посиди-ка ты от греха сегодня с нами. Сейчас с дядей Борей в шахматы сыграешь, потом попечатаем, потом я тебя покормлю обедом и уже вместе сходим в скверик, на карусели. Договорились?
Под окном челночит взад-вперед верный рыцарь Аркашка. А я не то что вырваться не могу, не могу даже придумать, как ему что-нибудь в окно передать.
– Чегой-то твой кавалер к нашему окну прилип? – подмигивает мне дядя Боря.
– Кушать хочет! – внезапно придумываю я.
– А его дома мама разве не кормит?
– Кормит как на убой! – Я вспоминаю тяжелую, осанистую маму Аркашки и понимаю, что наговаривать на нее себе дороже. – Просто я ему рассказала, как у вас вкусно, просто очень-очень-очень… И ему, наверное, тоже хочется.
– Так зови парня, Аня его сейчас покормит.
– Не! Его мамка заругает. Можно я ему вашу халу в окошко передам?
– Шли мазл, ну конечно! О чем речь?
Дядя Боря разрезает свежеиспеченную огромную халу пополам, щедро мажет ее маслом и так же щедро посыпает сахаром. Я высовываюсь в окно и протягиваю «бутерброд» Аркашке. Он понимающе кивает и убегает. А я остаюсь «под арестом», беспокоясь еще и о том, чтобы Аркашка устоял и не слопал половину халы по дороге к даче.
Через час мимо окна пробегает мама, которая зачем-то возвращается домой. Заметив меня у окна, она машет рукой и кричит на бегу:
– С этим вчерашним дурдомом совсем про твои рецепты для девочек забыла. А ты вчера так славно потрудилась, столько напечатала… Вот, пришлось отпроситься на обед домой. Ты хорошо себя ведешь?
– Ага, – рассеянно отвечаю я, но мама меня уже не слышит.
Зато дядя Боря замечает все отлично. Он щурит свои шоколадные, чуть навыкате глазищи и барабанит пальцами по столу.
– Анечка, можно тебя на минутку?
Из комнаты, с голубенькой тряпкой для пыли, появляется Анна Ароновна.
– Мне кажется, дорогая… – и дядя Боря произносит несколько коротких фраз на языке, которого я не знаю, да и слышу в доме Беренштамов крайне редко. Моя бабушка Аня говорит, что это специальный еврейский язык. Судя по всему, речь идет обо мне, потому что Анна Ароновна присаживается на корточки и заглядывает мне в глаза:
– Инночка, а ты знаешь, что по глазам можно легко определить, когда человек говорит правду, а когда обманывает?
– Как это? – испуганно спрашиваю я и зачем-то зажмуриваюсь.
– Ну, если человек говорит правду, то у него глаза как глаза, а вот если врет, то в зрачках появляется маленькая тоненькая черточка. Это знак нечистой силы.
– И нечистой совести, – добавляет дядя Боря. – Давай сейчас проверим. Ты хочешь тети Аниного мамуля?
Я знаю, что мамуль – это такое ужасно вкусное печенье с орешками, которое я полными карманами таскаю от Беренштамов во двор.
– Да, хочу, спасибо!
– Ну вот, глаза как глаза. А теперь я задам тебе другой вопрос. Ты знаешь, куда подевалась Света Дейдей?
Я набираю полную грудь воздуха, чтобы ответить и невольно отвожу глаза в сторону. Но ничего сказать не успеваю, под окном снова появляется мама с кипой листочков в руках.
– Дочь, это же не ты печатала?! Тут нет ни единой ошибки, тут даже знаки переноса расставлены. Анна Ароновна, прошу прощения, но, вероятно, над рецептами трудились вы. Чем же в таком случае Инна у вас вчера занималась 4 часа?
– Четыре часа? Да она вчера к нам заходила на минуточку, как раз мои бумажки забрать. Сказала, что торопится домой. Вероятно, они с ребятами заигрались, и она чувствовала себя передо мной и перед вами, Люсенька, немножко виноватой.
– Тогда, дочь, у меня второй вопрос: куда делась вся еда из холодильника? Ты опять кормила Азу? – Мама перевела взгляд на Анну Ароновну, чтобы ей что-то объяснить. – Я-то вчера в миски и кастрюли не заглядывала вечером. Стоят себе и стоят. А сейчас крышки сняла – пусто! Никогда не поверю, чтобы мой ребенок съел самостоятельно почти десять котлет.
– Да вот и нам с Анечкой показалось, что дело нечисто. – Борис Аронович двумя пальцами крепко берет меня за плечо и отворачивает от окна, у которого стоит мама. – Я по глазам заметил, что наше солнышко сейчас нас обманывает. Нервничает. Переживает. Хорошо бы из-за котлет… Но, судя по заоконным маневрам ее кавалера и растерянному виду самой барышни, они с Аркадием скрывают от нас что-то посерьезнее…
Мама бледнеет и хватается рукой за сердце. И я ее понимаю. Со мной всегда случаются сплошные неприятности. Но я о них расскажу позже. Сейчас я чувствую себя просто пионером-героем, Гулей Королевой или Зиной Портновой, о которых нам рассказывали в садике. Девочки знали советскую военную тайну, но ничего о ней врагам не рассказали, хоть те и спрашивали их похуже, чем меня сейчас. Решив брать пример с отважных девочек, я твердо смотрю в глаза дяде Боре.
– И ничего я не скрываю!
– Руки покажи! – требует мама.
Я протягиваю вперед ладони. Я уже научилась скрещивать пальцы на ногах, но храню это в секрете.
– Да нет, вроде не обманывает. Кресты на пальцах не зажимает… Ладно, я с тобой вечером поговорю. И о том, где ты вчера целый день носилась, и том, насколько плохо врать, выдавая чужой труд за свой. Ну, и об Азе тоже. Ты оставила без обеда мать, а бабушку без ужина. Подумай об этом, дочь!
– Ой, Люсенька, я вам сейчас кулек мамуля насыплю. Вчера вечером напекла. И сами перекусите, и девочек на работе угостите.
Анна Ароновна начинает быстро накладывать печенье в большой кулек, который искусно сооружает из дяди Бориной газеты.
И тут происходит страшное…
Во двор, в котором с утра гуляет наш участковый, а женщины судачат у Светиного подъезда, с отчаянным ревом влетают Аркашка, Света Дейдей и какая-то грузная пожилая женщина, которая крепко сжимает руки двух моих плачущих друзей. «Инкааа! Скажи ей, что Светка самааа!» – вопит Аркаша. Мы все прилипаем к окну, при этом я никуда не могу деться, так как сзади меня подпирает чета Беренштамов. Мамули из кулька Анны Ароновны высыпаются мне прямо на голову. Моя мама еще больше бледнеет и снова хватается за сердце. Расталкивая толпу соседей, к Свете бросается тетя Люда…
Можно, я не буду рассказывать, что было потом, потому что это «было потом» полностью свалилось на мои плечи. Это я оказалась «дрянной девочкой, которая должна быть сурово наказана». Это меня бабушка Аня впервые в жизни отстегала поясом от халата. Это со мной отказались разговаривать не только моя мама, но и все дети, кроме Аркашки Иванченко, которому тоже влетело. Повезло во всей этой истории исключительно Свете и Кляксе. Отныне щенок жил в семье директора типографии, а Свете купили целую кучу новых игрушек, которые до этого ею выпрашивались без особого результата.
Из взрослых людей меня поддержала только моя Мирра, ну и, наверное, дядя Боря. Во всяком случае, он махал мне рукой и ободряюще улыбался, проходя мимо нашего балкона, на котором я куковала все дни, не смея покидать квартиру. А Мирре было все равно, что скажет моя мама. Она приходила ко мне в каждый свой обеденный перерыв. Мама оставляла ключ от квартиры под ковриком, для соседей, на тот случай, если приключится какой-нибудь пожар или землетрясение и меня нужно будет выпустить из дома. Если бы не Мирра и не наши долгие-долгие разговоры «за жизнь», наказание было бы совсем непереносимым для очень маленькой девочки, которой я, в сущности, тогда и была…
Мирра меня не утешала. Она просто рассказывала мне, что в жизни случаются вещи и пострашнее бойкота соседей и родителей. Именно тогда я узнала об истории ее древнего народа и о тех бедах, которые пришлось пережить и многим поколениям евреев, и даже тем людям, которых я хорошо знала. Взять хотя бы семью Беренштам…
Оказывается, Арон Моисеевич и Софья Нахимовна Балагула – родители Анны Ароновны – родились и выросли в Одессе, давным-давно, еще в царское время, и семье Арона Балагулы принадлежало сразу несколько лавочек, в которых работали менакеры и бодаки, то есть те, кто подготавливал мясо животных согласно кашруту для продажи на Привозе. Девушка Софочка Зегер была родом из бедной рабочей и многодетной семьи, но выросла, вопреки тяжелой жизни, талантливейшей кулинаркой и писаной красавицей. Когда она вышла замуж за Арона, то оказалось, что блюда, которые она готовит, покупают самые богатые жители Одессы, а всякие состоятельные еврейские семьи стоят в очередь, чтобы пригласить Софью готовить на свадьбы, поминки, именины и прочие важные семейные торжества. Арону тоже понравилось ремесло супруги. Он стал активно ей помогать, и маленький семейный бизнес через несколько лет привел Балагулов-младших аж в Москву. И не просто так, а по приглашению какого-то знатного сановника из тех, кто надзирал за малыми народами царской России. Уже в Москве и уже после революции у Балагулов родилась дочка Анечка. С приходом новой власти талант Софьи Нахимовны и ее супруга продолжал оставаться востребованным. Только теперь они кормили не царских чиновников, а советское начальство аж в самом Кремле.
Наступил 1937 год, и Арон Моисеевич первым почувствовал приближение несчастья. Анечке тогда стукнуло 16 лет, и родители срочно отправили ее в Одессу, якобы проведать родню. Через три дня Арона и Софью арестовали, потом судили, а потом и расстреляли как врагов народа, которые пытались отравить высшее руководство страны… Аня узнала о страшных московских событиях от родственников, но поначалу не поверила им. Во-первых, ей рассказали не всю правду. Анечка знала лишь, что кто-то оклеветал ее родителей и их увезли в другой город, чтобы проверить анонимное заявление. Да и сам папа намекал ей на возможное развитие событий перед отправкой дочери в Одессу. Во-вторых, юной девушке вообще было не до того. В Одессе она встретила и полюбила красивого еврейского юношу, Бораха Беренштама, киевлянина, который тоже приехал на лето к родным на море. О, это была самая настоящая и великая любовь, которая обернулась, по мнению семейства Балагула, страшнейшим позором – Анечка оказалась беременна. Испугавшись за судьбу своей первой и великой любви, девушка с началом осени не вернулась в Москву, а уехала вместе с любимым в Киев, где и родила сына. Беренштамы-старшие спокойно приняли юную невестку и очень полюбили внука. А потом началась война. К тому времени Аня уже знала, что родителей судили. Не знала только, что их уже нет в живых.
С началом войны Бораха призвали в армию, а Аню с малышом, которому только исполнилось четыре годика, отправили от беды в Москву. Все годы войны Аня трудилась на заводе, работая сутками для победы, воспитывая в одиночку сына и ожидая писем от мужа. Весной 1945 года Борах вернулся с фронта, пройдя войну от первого до последнего дня, что называется, без единой царапины. «Это потому, что его защищала моя любовь!» – свято верила Аня и молилась сразу всем богам – и русским, и еврейским, и советскому богу – Сталину. А вот родителям Бораха не повезло. Они были угнаны из Киева в Польшу и погибли в концлагере. Тогда еще многие не знали, что старшие Беренштамы разделили судьбу сотен тысяч своих сограждан и соплеменников – евреев.
После войны семья вернулась в Киев, где и жила – счастливо, в любви и согласии аж до 1957 года, до молодежного фестиваля, во время которого их сын умудрился влюбиться в свою негритянку и уехал на Кубу… Где Беренштамы познакомились с моей бабушкой, Мирра не знала. Но именно она, тезка Анны Ароновны – Анна Георгиевна Ветрова, – пришла на помощь киевским друзьям, помогла с продажей квартиры в столице и покупкой жилья в нашем городе. Официально купить и продать ничего было нельзя, можно было только «поменяться». Вот Беренштамы и поменялись как-то так удачно, что смогли получить за свою киевскую квартиру какие-то деньги, которые, опять же через бабушкиных друзей, переслали в далекую Гавану, где росли у них уже четыре внука-негритенка.
Конечно, в изложении Мирры для меня, пятилетней, история звучала чуть иначе, чем я ее излагаю сейчас, и казалась очень волнующей, хоть и случившейся в реальности сказкой. На несколько долгих месяцев приключения Айвенго, леди Ровены, других моих любимых героев вроде Тома Сойера, Квазимодо, Васька Трубачева и даже Незнайки были напрочь забыты. Конкуренцию рассказу о жизни маленькой Анны Ароновны и ее дяди Бори могла бы составить история самой Мирры, но та отделывалась только какими-то отрывочными сведениями, предпочитая рассказывать о других. Разговоров о суровом кашруте и убитых животных я уже не боялась, зато историю еврейского народа в изложении Мирры помню и сегодня даже лучше, чем мифы Древней Греции (книжки, зачитанной мной до дыр).
До 1 сентября – дня нового учебного года и официального открытия нашего садика после ремонта – оставалось несколько августовских дней. Я наконец была прощена. Находясь «в темнице сырой», мне очень хотелось «отомстить всем врагам и предателям», начиная от счастливой Светки и заканчивая прочими подружками, которые не проведали меня ни разу. Но рассказы Мирры не пропали даром. Я сравнивала свое маленькое горе с теми несчастьями, которые выпали на долю Анны Ароновны, ее мужа, других знакомых и незнакомых мне людей, и понимала, что обиды мои не стоят выеденного яйца. Тем более что старшие и почти взрослые дети, не малышня типа меня, а те, к которым я относилась с большим уважением, вроде сестер Рахубовских, Любы Уманской, Сашки Китайского, Оли Дейдей, Андрея и Сережи Сидоренко и прочих решили, что я «свой парень» и «вообще молодец», раз не выдала никого и мужественно пострадала «за справедливость». Теперь меня единственную из всего «малышковского» двора не прогоняли от теннисного стола, когда они там собирались на свои турниры, и даже брали с собой в кино не на детские сеансы, а на вполне себе взрослое послеобеденное время.
Для Анны Ароновны я приготовила сюрприз. Мирра тоже знала рецепт знаменитого мамуля – еврейского манного печенья. Я лихо отстучала его на бабушкиной печатной машинке аж два раза – для мамы и для Беренштамов, так как копировальной бумаги у нас дома не было.
Вот как он выглядел:
Мамуль от Мирры
Вечером взять 1 стакан любых орехов, поджарить их и размельчить в ступке. К орехам добавить неполный стакан сахара и 3 столовые ложки гюльбешекер (розового варенья), перемешать. Из теста скатать шарики размером с шарик для настольного тенниса. Сделать в шариках пальцем выемку, положить туда чуть-чуть начинки и залепить отверстие (как пирожок). Чуть приплюснуть каждый шарик донышком стакана и зубцами вилки сделать узорные вмятины. Выпекать при температуре 120 градусов до розоватого цвета. Горячими посыпать сахарной пудрой. Очень вкусно!
– А Анна Ароновна не обидится? Ведь это мой рецепт. У нее, наверное, все как-то иначе? – волнуется Мирра.
– Ну и что? – Я очень довольна работой, потому что Мирра внимательно следит за тем, чтобы я не наделала ошибок, да еще и помогает нарисовать под рецептом самую настоящую розу, которую мне остается только раскрасить цветными карандашами. – У Анны Ароновны точно не так. Она еще туда какие-то духи льет, которые пахнут бабушкиной пудрой.
– Это, наверняка, эссенция, – смеется Мирра. – Пока была жива моя мама, у нас дома тоже всякие подобные вкусности водились. Это теперь я обленилась. Если ванилин в доме есть – уже счастье! Понимаешь, мне-то стараться кулинарничать не для кого…
– А дядя Лева? – проявляю я осведомленность.
– О!!! Господи!!! Узнаю родимый двор. Признавайся, бабка Рэкуненчиха насплетничала? Или нет… Погоди! Это сказали Уманские? Или Коты?
Мне жутко стыдно сказать, что о возможном женихе Мирры говорил дядя Боря Беренштам.
– Давай, котенок, я тебе раз и навсегда объясню, что и почем, чтоб ты дурацких сплетен не слушала. Ты только никуда не уходи. Точнее, нет. Давай пойдем на минутку ко мне, чтоб мне не тащить сюда альбом с фотографиями.
– Тот, который в синеньком бархате?
– Ну да. Его.
– Так ты мне его тысячу раз показывала.
– Показывала, да не рассказывала.
Мы приходим к Мирре в комнату, и она с ловкостью фокусника открывает толстенный альбом ровно на той странице, где вклеена фотография красивого блондина в белой рубашке с бабочкой.
– Это Толик Стриженов. Моя первая и единственная любовь на всю жизнь! – Мирра вздыхает.
– Он что, тоже умер? – пугаюсь я.
– Нет, жив, здоров и даже уже два года, как женат.
– То есть у него есть другая тетя?
– Уже есть. Он ждал меня ровно двадцать лет. Но я дала слово маме, что никогда не стану женой… м-м-м… не еврея. Понимаешь?
– Так твоя же мама умерла?
– Ну и что? Знаешь, котенок, как говорят: взявши слово – держись! Да и поздно что-то менять. Прошляпила я свое счастье.
– А он в нашем городе живет?
– В нашем, а что толку? Он даже работает в нашей женской консультации. Так что я Анатолия и даже его жену вижу каждый божий день. От этого мне совсем тошно. Но не менять же работу, правда?
Я про себя решаю, что обязательно напрошусь к Мирре на работу и сама посмотрю на ее бывшего жениха. Ну, нельзя же, чтобы моя Мирра оставалась для всего двора старой девой. Пусть у этого дяди Толи будет две жены. А что? Я читала в сказках, что у некоторых шахов и по десять жен бывает. А разве мы в СССР хуже каких-то шахов?
Следующие три месяца полностью изменили мои планы.
Наш садик, открытый после летнего капитального ремонта, занимал теперь все мое свободное время. Мамин завод, который взял шефство над садиком, построил на его территории совершенно невиданные нами доселе яркие, красивые и затейливые качели, карусели, горки, лабиринты, павильоны. Группы менялись участками, и каждый день мы осваивали все новые игры. А еще у нас появилась большая комната для музыкальных занятий, своя изостудия и даже новый актовый зал со сценой, где новенькая воспитательница, точнее «худрукринапална», как нам ее представили, разучивала с детьми небольшие пьесы и сказки. А когда она узнала, что я и сама сочиняю сказки, то решила к новогодним праздникам поставить небольшой спектакль именно по моей сказке. Я сочинила роли для всех моих друзей, конечно же для себя – роль красавицы принцессы Мирры, но потом страшно на всех обиделась, потому что эту роль отдали самой красивой девочке нашей старшей группы Марине Иванич, а я должна была изображать всего лишь злую Крапиву, которая кусала Принца и Мирру, когда они собирались тайно убежать из дворца. Мне было вдвойне обидно, потому что роль Принца, как я и рассчитывала, дали Саше Калашникову, мальчику, в которого я тогда была по уши влюблена. Более того, сам Саша во время прогулок теперь уводил Марину за маленькую избушку Бабы Яги, которая стояла на нашем участке, и там целовал ее в щеку. Я сама видела!
Горю моему не было предела. Я жаловалась Мирре, Анне Ароновне, а они только улыбались, гладили меня по голове и уверяли, что таких Саш у меня будет еще много-много в жизни. Взрослые люди, а не понимали, что я совсем не собираюсь влюбляться в других мальчиков, потому что у меня любовь такая же крепкая, как у всех тех, о ком я читала в бабушкиных и маминых книжках.
Кстати, о книгах. Бабуля разрешила мне брать книжки в ее книжном шкафу в кабинете, предложив на выбор Пришвина, Некрасова, Бианки, Фенимора Купера, Майн Рида… Но я нашла на самой верхней полке толстые тома Стендаля, Бальзака и Мопассана и по вечерам, спрятав их под подушкой, читала захватывающие романы, понимая или чувствуя почти все. Наверное, мама знала о моем новом увлечении, но не ругалась особо. После того, как я довольно внятно пересказала ей сюжет «Собора Парижской Богоматери», который прочла еще год назад, мама уже ничему не удивлялась и мало что мне запрещала.
Визиты к Анне Ароновне тоже стали происходить реже. В сентябре мы с ними справили таинственный Новый год, который совпал с Днем Города, поэтому гулял на этом празднике почти весь наш двор, а не только Мирра, Беренштамы и дядя Лева. Еврейский Новый год, как рассказал мне дядя Боря, ежегодно отмечается евреями всего мира. Это знаменательное торжество носит название Рош Ха-Шана и является символическим днем, который и начинает отсчет какого-то специального иудейского года. И если на нашем календаре шел 1969 год, то новый год у Беренштамов был значительно старше и назывался 5722-й. Анна Ароновна готовила к празднику те же блюда, которые подавали ее предки почти пять тысяч лет назад. Для меня это было каким-то чудом, поэтому я даже завела специальный альбом, в который с огромным трудом переписывала от руки отпечатанные заранее рецепты. Увы, писала я тогда, да и до сих пор, сильно хуже, чем печатала…
Рош Ха-Шана является символом сотворения сказочным Богом, которого никак не зовут, нашего мира, а точнее, шестого дня, того самого дня, когда Бог создал первого человека и нарек его Адамом. Рош Ха-Шана символизирует исток нового года и исход года, который подходит к своему завершению.
С давних времен считалось, что именно в Рош Ха-Шана Бог записывает в свою тетрадку в клеточку центральные события, которые должны произойти с людьми в будущем году. Только его тетрадь, в отличие от моих, имеет название и называется Книга Жизни. Мирра мне сказала, что именно в канун еврейского Нового года предопределяется судьба человечества на весь год вперед. Это время суда Бога над людьми. На небесах в этот день решается, кто будет жить в достатке или же в лишениях, а кому суждено умереть. Надо ли говорить, что я почти две недели вела себя как паинька, старалась не хулиганить и не злить маму и бабушку. Пусть бы Бог это заметил!
Естественно, каждый человек хочет, чтобы жизнь его была «мягкой и сладкой», именно потому на столе в этот праздник должны стоять блюда, являющиеся символом и пожеланием счастливого и «полного» года: баранья голова, чтобы всегда находиться не «в хвосте», а «во главе»; рыба как символ плодородия; морковь, нарезанная кружочками, как напоминание о золотых денежках; фрукты и овощи как знак обильного, богатого урожая; сладкая хала с изюмом, чтобы весь год был здоровым, «сладким», «полным»; кусочки яблок в меду, чтобы год был счастливым.
Вот рецепты тех блюд, которые Анна Ароновна и Мирра приготовили, чтобы угостить соседей.
Салат из картошки от Анны Ароновны
Режем картофель на кусочки. Кладем в кастрюлю, заливаем водой, добавляем соль и сахар. Доводим до кипения, затем уменьшаем огонь и варим на малом газу 10 минут или до готовности картофеля. Когда картофель остынет, режем его еще мельче и кладем в салатник. Посыпаем чесноком, зирой и перцем, поливаем уксусом. Сбрызгиваем маслом и посыпаем кинзой и маслинами. Подаем холодным, из холодильника.
«Баранья голова» от Анны Ароновны
Разогреваем духовку до 180 градусов. Кладем чернослив в миску, заливаем чаем. Оставляем, чтобы чернослив разбух. Тем временем кладем в гусятницу баранину, нарезанный лук, петрушку, имбирь, карри, мускатный орех, корицу, соль и щепотку черного перца. Накрываем крышкой и готовим в духовке около 2 часов до мягкости мяса. Сливаем чай из-под чернослива в баранину. Перемешиваем шафран с горячей водой и добавляем в гусятницу вместе с бульоном и медом. Запекаем, не накрывая крышкой, 30 минут, периодически помешивая. Добавляем в гусятницу чернослив, перемешиваем. Подаем, посыпав поджаренным миндалем и нарезанной кинзой, сверху кладем кусочки вареного яйца. Баранина на блюде должна лежать горкой, напоминающей баранью голову. Анна Ароновна еще вырезала из картона спиральки бараньих рогов и делала глаза из черных маслин. Наши дворовые кумушки непременно просили именно этот рецепт.
Щука фаршированная от Анны Ароновны
Щуку потрошим, отрезаем голову, вынимаем жабры. Осторожно снимаем кожу, промываем ее, натираем солью и откладываем. Мякоть отделяем от костей, пропускаем через мясорубку вместе с замоченным в молоке и отжатым белым хлебом. Добавляем в фарш растительное масло, растираем, вбиваем яйца, добавляем мелко нарезанную зелень петрушки, немного солим и посыпаем перцем. Кожу отжимаем, обсушиваем, наполняем фаршем, зашиваем суровой ниткой цыганской иглой. Варим бульон: в подсоленную воду кладем нарезанную на кружочки морковь, нашинкованную луковицу, крупные дольки картофеля и рыбные кости. Варим до готовности овощей. Бульон процеживаем. Нафаршированную щуку и щучью голову отвариваем в бульоне, контролируя, чтобы рыба не разварилась. Когда рыба будет готова, кладем ее на блюдо в виде целой щуки, выдергиваем, подрезав, суровые нитки, обкладываем ломтиками картофеля и кусочками моркови. Подаем к столу с хреном, взбитым с ложкой сметаны или сливок.
Синья из дешевой рыбки от Анны Ароновны
Разогреваем духовку до 180 градусов. Кладем рыбу в низкую форму с бортиками, достаточно большую, чтобы вся рыба поместилась целиком, не теснясь. В миске смешиваем чеснок, лимонный сок и масло, обмазываем маринадом рыбу. Промываем виноградные листья под холодной водой, оборачиваем ими рыбу. Раскладываем рыбу на противне с бортиками, поливаем сверху оставшимся маринадом. Затем запекаем в течение 30 минут. Чайной ложечкой раскладываем сверху каждой рыбки (не трогая хвост и голову) семена кунжута, перетертыми в пасту. Возвращаем противень в духовку и запекаем 5–10 минут до золотистого цвета. Разрезаем гранаты пополам и достаем зернышки. Посыпаем рыбу зернами граната и украшаем нарезанной мятой и кинзой.
Пеленгас (кефаль) целиком из духовки от Анны Ароновны
Рыбу потрошим, удаляем жабры, чистим, моем и прокалываем по телу вилкой. Натираем рыбу солью. Кладем целиком на противень или в гусятницу и заливаем лимонным соком. Оставляем на 2 часа. Разогреваем духовку до 180 градусов. В сковороде на разогретом постном масле обжариваем до мягкости лук и половину чеснока (примерно 5 минут). Добавляем в сковороду сладкий и горький перец, куркуму, карри и зиру и обжариваем 2–3 минуты на медленном огне. Перемешиваем, добавляем морс, помидоры и травы. Посыпаем дно гусятницы 1 столовой ложкой кедровых орешков, заливаем половиной соуса со сковороды, затем кладем рыбу. Посыпаем чесноком, затем добавляем оставшийся соус и оставшиеся орешки. Накрываем плотно крышкой и запекаем 30 минут до мягкости. Украшаем петрушкой.
Знаменитая хала с изюмом от Анны Ароновны
Разводим дрожжи в теплой воде, добавляем к ним полстакана муки, щепотку сахара, хорошо перемешиваем и оставляем в теплом месте на 10 минут. Всыпаем в миску муку (3 стакана) и соль, добавляем дрожжевую закваску, сахар, яйца и остальную воду и замешиваем тесто. Затем добавляем масло и снова вымешиваем тесто. Если нужно, подсыпаем муку. Тесто должно быть не крутым, а на ощупь напоминать мочку уха. Оставляем тесто на 5–10 минут, затем выбиваем его о доску, посыпанную мукой (2–3 минуты) и месим еще минут 5–10. Кладем в тесто ошпаренный кипятком изюм и хорошо его вмешиваем в халу. Смазываем миску отдельно и тесто отдельно постным маслом, кладем тесто в миску, оставляем в теплом месте под полотенцем для подъема (около 2 часов). Еще раз вымешиваем тесто минуты 3–4 и снова оставляем в теплом месте подниматься еще на 1 час. Разрезаем тесто пополам. Из первой половины катаем колбасу примерно 60 см длиной с одним толстым концом (конусом). А из второй половины, разделенной на три части, катаем три одинаковые толстенькие колбаски. Конус сворачиваем спиралью, начиная оборачивать колбасу теста вокруг толстого конца. Из трех колбасок плетем косу. У нас получились еврейская (круглая, спиралью) и русская (косичкой) халы. Кладем халы на противни, смазанные маслом. Смазываем каждую халу желтком, взболтанным с 2 столовыми ложками воды, и оставляем их на полчаса в теплом месте, чтобы поднялись. Печем халы в предварительно нагретой духовке на среднем огне (180 градусов) 40–50 минут.
Рыбно-творожные фиши от Мирры
Поделиться книгой: