Помоги проекту - поделись книгой:
Как и каким путем?
Как я часто уже говорил: я ценю духовный труд гораздо выше телесного.
Как это?
Христос постился сорок дней. В этом следуй Ему, примечая, к чему ты в наибольшей мере склонен или готов; — вот за то и примись и внимательно наблюдай за собой. Тебе не один раз предстоит отречься от чего-то с большей готовностью, чем отказаться вообще от всякой еды. Иногда же будет трудней не молвить единого слова, чем удержаться от речи. А порой человеку бывает сложней перенести легкую брань, которая ничего-то в себе не содержит, чем, может быть, тяжкий удар, к которому он приготовился. И ему гораздо трудней в толпе пребывать одному, чем в пустыне, и часто сложней оставить что-либо малое, чем что-то большое, и совершить малый труд, нежели тот, что почитается за великий. Так в своей убогости человек способен истинно следовать нашему Господу, никогда не почитая себя сильно от Него удаленным.
18. Каким образом человек может вкушать тонкие яства, иметь, как и подобает ему, роскошные платья и веселых приятелей, которые сопутствуют ему, согласно естественному порядку вещей
Тебе не подобает излишне тревожиться о пище и платьях в том смысле, чтобы считать их слишком хорошими для себя. Приучи свое основание и свою душу к тому, чтобы они были гораздо выше сего. Они ни чему не должны отдаваться вполне, кроме одного Бога, над всеми другими вещами должны они воспарять.
Почему?
Да потому, что иначе это было бы немощной сущностью, — ее пришлось бы оправдывать внешними одеждами. Сокровенное должно определять внешность, ведь только оно находится при тебе. Если у тебя будут другие одежды, в своем основании ты мог бы их воспринять так, чтобы в них себя обнаружить. Выпади на твою долю другие, — ты примешь и их с готовностью и охотно. Не иначе обстоит дело с яствами и друзьями и родственниками и со всем, что Бог тебе дарует либо у тебя отнимает.
И я почитаю лучшим, чем все остальное, когда человек вполне отдает себя Богу, дабы, что бы ни вздумал взвалить на него Бог, будь то поругание, теснота или какое-то другое страдание, он принял бы это с радостью и благодарением и скорее отдал бы себя в руки Божьи, чем самому входить в рассуждение. И вот поэтому во всех вещах поучайтесь у Бога и Ему следуйте, и будет вам благо! В этом же можно найти честь или покой. Но если выпадет человеку непокой и бесчестье, то надобно и их выносить и с готовностью хотеть выносить. Посему могут есть с полным правом все те, кто подготовлен к посту.
Сказанное является причиной того, почему Бог своих друзей избавляет от тяжких и многих страданий. И иначе Его неизмеримая благость не могла бы их допустить, не будь столь великой и обильной благодати в страданиях, а Он не хочет и не может позволить своим пройти мимо блага. Но Ему достаточно и доброй, праведной воли; в противном случае Он не позволил бы им избегнуть страдания из-за неизреченной благодати, которая в страдании пребывает.
Итак, покуда Богу достаточно, будь доволен и ты. Но если Он тебе уготовит что-то другое, то и тогда будь доволен. Ибо во всяком своем хотении человек должен быть внутренне преданным Богу, чтобы не слишком себя успокаивать ни делами, ни образом жизни. Но более всего тебе надлежит избегать любого отличия, будь то в одежде, еде, словесах, — скажем, произносить высокопарные речи, — или отличия в поведении; это все ни к чему. Между тем тебе следует знать, что не всякая особенность тебе возбраняется. Есть много особого, чего стоит держаться в иные времена и при иных людях. Ведь кто необычен, тому и совершать подобает порой много необычного самыми разными способами.
Человек должен внутренне преобразиться во всем в Господа нашего Иисуса Христа, дабы в нем узрели отблеск всех Его дел и Его Божественного лика. И человеку надобно все Его труды в себе понести — в совершенном уподоблении, на какое он только способен. Тебе — действовать, а Ему — воплощаться. Изводи свое дело из всего твоего благоговения и полной самоотдачи. К сему приучай свой дух во всякое время, еще же к тому, чтобы во всех делах преображаться в Него.
19. Почему Бог зачастую попускает, дабы благие люди, которые воистину благи, были удерживаемы от своих добрых дел
Только затем верный Бог попускает, чтобы Его друзья зачастую в немощь впадали, дабы у них отпала любая опора, на которую они могли бы опереться либо облокотиться. Ведь для любящего человека бывает большим утешением, когда он способен на многое и большое: в бодрствовании ли, в пощении или в других упражнениях, так же как в особых, великих и тяжких делах. Это им — великая радость, поддержка, надежда, и потому для них их поступки — опора, оплот и фундамент. Наш Господь хочет у них это отнять, а также желает, чтобы только Он стал их твердыней и основанием. И Он это творит не иначе, как по своей пречистой благости и милосердию. Ведь ничто другое, — кроме личной благости, — не подвигает Бога на какое-либо деяние; наши дела нимало тому не способствуют, чтобы Бог нам что-нибудь даровал и что-то делал для нас. Наш Господь хочет, чтобы Его друзья от сего были свободны[47], и потому отнимает у них такую опору, — с тем, чтобы Ему одному стать их опорой. Он хочет дать им великое и хочет не по иной причине, как только по своей вольной благости. Он должен быть их опорой и утешением, они же во всех великих даяниях Божьих должны почитать и сознавать себя чистым ничто. Ведь чем более обнаженным и свободным дух предстанет пред Богом и будет Им соблюдаем, тем глубже человек погрузится в Бога и тем восприимчивей станет ко всем достохвальным даяниям Божьим. Ибо человек должен строить только на Боге.
20. О Теле нашего Господа, сколь часто ему следует причащаться, каким образом и в каком благоговении
Кто намерен причаститься Телу нашего Господа, тому не надо исследовать, что он ощущает в себе или чувствует, или же сколь велики его благочестие или умиление, но ему надо осознать, сколь велики его воля и решимость. Не нужно высоко ценить то, что ты чувствуешь; почитай важным то, что ты любишь и к чему устремляешься.
Тот человек, что желает и может радостно шествовать к нашему Господу, должен, первое, тем обладать, чтобы видеть свою совесть свободной от всякой обузы грехов. Другое заключается в том, чтобы воля человека была направлена к Богу, дабы он ни к чему не стремился и дабы не удовлетворялся ничем, кроме Бога, и тем, что совершенно Божественно, и чтобы чуждое Богу ему не было по сердцу. По тому же ты можешь узнать, как далек или как близок ты Богу, — по тому, сколь от этого малым или сколь многим ты обладаешь. Третье, что в себе надлежит иметь человеку, чтобы любовь к таинству, а через него и к нашему Господу, все более и более возрастала, а благоговейный страх при этом из-за частого приобщения не уменьшался; ибо что является жизнью одного человека, то часто является смертью другого[48]. Посему тебе надобно в себе примечать, возрастает ли твоя любовь к Богу и не исчезает ли благоговение. Чем чаще ты будешь приступать к таинству, тем совершенней ты станешь и тем это будет лучше и полезней. А посему не дай ни удержать себя, ни отговорить от твоего Бога, ведь чем больше, тем лучше и тем Бог желанней. Ибо Господь наш хочет, чтобы жить Ему в человеке и с человеком.
Тут ты мог бы сказать: увы, господин, я вижу себя столь пустым, холодным и вялым, а потому не дерзаю приближаться к нашему Господу!
Тогда я скажу: тем более ты нуждаешься в том, чтобы приступить к своему Богу! Ибо ты станешь от Него воспламенен и горяч, и будешь в Нем освящен, связан и соединен с Ним одним. Именно в таинстве, и больше нигде, обрящешь ты благодать столь непосредственно, а твои телесные силы так соберутся и так соединятся священной силой вещественного присутствия Тела нашего Господа, что все рассеянные мысли и дух человека будут здесь собраны и объединены, и те, что сами по себе были порознь весьма склонены долу, будут здесь подняты и предъявлены Богу в совершенном порядке. И Богом, живущим внутри, будут обращены они вглубь и освобождены от телесных оков преходящих вещей и тотчас к вещам Божественным обратятся, и, укрепленное Его Телом, тело твое обновится. Ибо нам следует, преобразиться в Него[49] и полностью соединиться, так что Его будет нашим, а все наше — Его: наше сердце и Его — одним сердцем, наше тело и Его — одним телом. Нашим помыслам и нашей воле, стремлению, силам и членам подобает быть так перенесенным в Него, дабы Его ощутить и обнаружить во всех силах тела и души.
Здесь ты мог бы сказать: увы, господин, я ничего не примечаю в себе из великих вещей, одно только убожество. Как же могу я взять на себя смелость обращаться к Нему?
Поверь, ежели ты хочешь полностью преобразить свою нищету, припади к питающему кладезю всех неизмеримых богатств и станешь богат, ибо ты в себе должен знать, что только Он — кладезь, коим ты можешь быть удовлетворен и насыщен. «За тем, — скажи, — я желаю обратиться к Тебе, чтобы Твое богатство наполнило мою нищету, и Твоя безграничность заполнила мою пустоту, и Твое неизмеримое, неизъяснимое Божество исполнило мое несказанно презренное, развращенное человечество».
Увы, господин, я так много грешил, я не могу искупить!
Ступай к Нему, Он надлежащим образом искупил всю вину. В Нем можешь ты принести достойную жертву небесному Отцу за все твои прегрешения[50].
Увы, господин, я хочу воспеть хвалу и не могу!
Отправляйся к Нему, только Он — приемлемая для Отца благодарность и неизмеримая, истинно изреченная, совершенная хвала всяческой Божественной благости.
Коротко говоря, если хочешь избавиться от всех недостатков, облечься в добродетели и благодать и быть блаженно возведенным и препровожденным к истоку всяческой добродетели и благостыни, то живи, приступая к таинству достойно и часто. Тогда ты будешь с Ним соединен и Его Телом облагорожен. Воистину, в Теле нашего Господа душа столь крепко привязана к Богу, что никакие ангелы, даже из числа херувимов и серафимов, не сумеют ни увидеть, ни распознать разницы между ними обоими. Ибо где они касаются Бога, там касаются они и души, а где души — там и Бога. Никогда не бывало такового единства. Ведь душа объединена с Богом гораздо плотней, чем тело и душа, составляющие человека. Сие единство много тесней, чем если бы кто-то влил в бочонок с вином каплю воды; тогда остались бы вода и вино. А это обращается в единое так, что никакое творение не в силах распознать разницы.
Тут ты мог бы сказать: как такое возможно? Ничего из этого я не чувствую!
Ну так что ж из того? Чем меньше ты чувствуешь и веруешь крепче, тем вера твоя достохвальней, и тем более она почитаема и хвалима, ведь цельная вера есть нечто большее в человеке, чем пустое мечтание. В ней обладаем мы подлинным знанием. Подлинно, у нас нет недостатка ни в чем, как только в истинной вере. Нам кажется, что в одном имеем мы больше благ, чем в другом. Сие следует лишь из внешних установлений, и все же в одном не больше благ, чем в другом. Итак, кто верует равно, тот равно получает и равно имеет.
Тут ты мог бы сказать: как я могу уверовать в великое, пока не обретаю себя в таком состоянии, но чувствую немощным и склонным ко многим вещам?
Взгляни, и тогда ты в себе обнаружишь вещи двоякого рода, которые и наш Господь в себе заключал. И Он обладал высшими и низшими силами, они тоже имели двоякое действие. Его высшие силы владели и наслаждались вечным блаженством, а низшие пребывали в тот же самый час на земле в величайшем страдании и борении; и ни одно из названных дел не мешало другому в своем протекании. Не иначе пусть будет в тебе: высшие силы должны быть вознесены к Богу, предъявлены Ему и представлены. Но всякое страдание, заметь, следует вверять совершенно и полностью телу, и еще низшим силам и помыслам, духу же следует быть в полную силу вознесенным, освобожденным и погруженным в своего Бога. Терзания чувств и низших сил, как их искушения, не касаются духа. Ведь чем непримиримей и жестче борьба, тем торжество и честь победы больше и достохвальней. Чем тяжелей искушение и упорней приражение греха, а человек их все же преодолеет, тем в большей мере присуща тебе добродетель и тем милей она Богу. А посему, если ты хочешь достойно воспринять своего Бога, посмотри на то, как твои высшие силы направлены к твоему Богу и как твоя воля ищет Его воли, а также на то, что ты у Него просишь и какова твоя верность Ему.
В таком (состоянии) человеку никогда не вкусить дражайшего Тела нашего Господа, не снискав при этом особенно великой благодати; — и чем чаще, тем пользительней. Да, человек мог бы воспринять Тело нашего Господа в таком благоговении и трепете, что, будь он призван войти в низший ангельский хор, причастившись Телу один-единственный раз, он был бы возведен в следующий хор; да, в таком благоговении его восприняв, ты был бы удостоен восьмого или даже девятого хора[51]. Поэтому, если два человека по своей жизни равны и один причастится с достоинством Телу нашего Господа хоть на раз больше другого, то сей человек будет благодаря этому перед другим, словно воссиявшее солнце, добившись особого единения с Богом.
Сие потребление и блаженное вкушение Тела нашего Господа заключается не только в причащении внешнем, оно также состоит в причащении духовном, — с душою алчущей, в благоговейном единстве[52]. Подобным образом человек может причаститься со столь глубокою верой, что благодатью он станет богаче, чем всякий другой человек на земле. Это он может совершать по тысячу раз на дню и даже чаще, будь он там, где живет, болен или здоров. Однако к этому надо готовиться, как к принятию внешнего таинства: по указанию доброго предписания и в соответствии с силой желания. Ну а если желания нет, тогда возгори и подготовь и соблюди себя соответственно, и будешь во времени свят и блажен в вечности. Ведь идти за Богом и Ему следовать — это и есть вечность. Ее же подай нам, Учитель истины, Почитатель целомудрия и Жизнь вечности. Аминь.
21. Об усердии
Если кто-нибудь возжелает причаститься Телу нашего Господа, то он может приступать без особого опасения. Но все же приличествует и подобает прежде исповедаться, — если даже человек не осознает вины за собой, то хотя бы ради плодов таинства исповеди. Случись, однако, так, что человека что-то укоряет, а пойти к исповеди он не может из-за множества дел, тогда пусть идет к своему Богу и обвинит себя перед Ним в великом раскаянии и пусть остается спокоен до тех пор, пока не представится случай исповедаться. (Но) если у него между тем исчезнет осознание и укор грехов, то он может подумать, что и Бог о них позабыл. Богу следует открывать грехи прежде, чем людям, и, если ты виноват, весьма серьезно относиться к исповеди перед Богом и жестоко себя укорять. И это не следует легкомысленно не замечать и обходить стороной ради внешней епитимьи, когда захочешь приступить к таинству, ведь только настрой человека в деяниях праведен и божествен и добр.
Надо учиться посреди трудов оставаться несвязанным[53]. Но неискушенному человеку это покажется странным — добиваться того, чтобы никакое множество и никакое занятие ему не препятствовало. Для сего потребно великое усердие и чтобы Бог постоянно пребывал с ним и неприкровенно сиял во всякое время в любом окружении. Еще нужны расторопное усердие и две вещи в особенности. Первая, дабы человек держал себя внутренне совершенно закрытым, чтобы его дух был защищен от картин, находящихся снаружи, — да останутся они вне его и не блудят с ним самым необузданным способом и не обрящут в нем места. Другая, чтобы человек не млел и не рассеивался ни в своих внутренних образах, будь то прельщением или экзальтацией духа, ни в образах внешних или чем-то ином окружающем человека, не отдаваясь во власть множественности. Человек обязан приучать к этому все свои силы и на это направить, и держаться своей внутренней сути.
Здесь ты мог бы сказать: человек должен обращаться вовне, коль скоро ему предстоит созидать нечто внешнее, ведь никакое дело не может совершиться помимо формы своего собственного проявления.
Это, конечно, правильно. Однако для искушенных людей внешние формы проявления не являются чем-то внешним, ведь все вещи обладают для внутрь-обращенного человека сокровенным способом Божественного (бытия).
Вот что необходимо прежде всего: чтобы человек полностью и совершенно приучил и приохотил к Богу свой разум; и тогда внутри него всегда будет веять дыхание Божье. Разуму ничто так не свойственно и не присуще и не близко как Бог. Никогда он не устремится куда-то еще; он не обратится к творениям, иначе над ним совершится насилие и несправедливость, при этом он тотчас же будет сломлен и извращен. Если же он помрачится в юном или каком-нибудь другом человеке, то придется его выправлять с великим усилием, и нужно будет к тому приложить все, что возможно, дабы разум вновь мог навыкнуть и выпрямиться.
И вот еще каким образом Бог может стать свойственным ему и присущим: когда разум направится по ложной дороге и обретет опору в творениях, ими украсится и к ним возымеет привычку, то в сей части станет он столь ослаблен и сам по себе столь бессилен, а в его благородном стремлении будут чиниться ему такие препятствия, что любое усердие, которое способен проявить человек, окажется все-таки слишком ничтожным, чтобы вновь себя вполне приучить к прежнему. И вот когда человек все приложит к сему, тогда сам будет нуждаться в постоянной опеке.
Людям прежде всего нужно стремиться к тому, чтобы приучить себя верно и накрепко. Захоти неискушенный и необученный человек жить и поступать так, как искушенный, он погубит себя полностью и бесповоротно, и из него ничего не выйдет. Но если он сперва сам отвыкнет от всех вещей и от них отстранится, то сможет впредь осмотрительно совершать все свои труды и безбоязненно им отдаваться, отрекаясь от них без всякой помехи. Наоборот, если человек что-то любит и находит в этом отраду и этому с готовностью отдается, будь то в пище или питье, или в чем-то еще, то для неискушенного человека это без ущерба не обойдется.
Людям надо привыкнуть к тому, чтобы ни в чем не искать и не преследовать своего, но обретать и постигать во всем Бога. Ибо Бог не дает даров и никогда еще не давал с тем, чтобы человек ими овладел и на том успокоился. Напротив, все дары, что Он даровал на небе и на земле, их все давал Он лишь с целью дать один единственный дар, коим Он является Сам. Всеми теми дарами Он хочет приуготовить нас к дару, каковым является Сам. И все деяния, что Бог творил на небе и на земле, те сотворил Он только затем, чтобы совершить одно лишь деяние, а именно: тем Себя осчастливить, что может нас осчастливить. Итак, я говорю: во всех дарах и во всех трудах нам следует учиться взирать на Бога, и мы не смеем ничем удовлетворяться и ни на чем останавливаться. Для нас в этой жизни не может быть никакой остановки. И ее никогда не было ни для кого, как бы далеко он ни заходил. Человек должен прежде всего постоянно и на каждый час сызнова пребывать обращенным к дарам Божьим.
Я коротко расскажу об одной, что страстно желала что-то иметь от нашего Господа, но тогда я сказал, что она еще не готова, и ежели ей, столь неготовой, Бог подаст дар, то она пропадет.
Вопрос: почему же она была не готова, она ведь имела добрую волю, а Вы говорите, что сия способна на все и в ней заключаются все вещи и всяческое совершенство?
Это правильно, и все-таки волю следует брать в двух смыслах: одна — это воля случайная и не существенная воля, другая же — воля решающая, воля деятельная и привитая воля.
Поверь, недостаточно, чтобы человеческий дух пребывал отрешенным лишь в настоящий момент, когда человек решит вспомнить о Боге; но следует иметь привитую отрешенность, которая предшествует также, как и последует. Только тогда можно получить от Бога великие вещи и Бога в вещах. Если человек не готов, то он исказит дар, а с даром и Бога. Сие является причиной того, почему Бог во всякое время не может нам даровать то, что мы у Него просим. У Него нет недостатка ни в чем и Он может дать в тысячу раз скорее, чем мы способны принять. Но мы совершаем над Ним насилие и несправедливость, препятствуя своей неготовностью в Его природном деянии.
Человек должен учиться, получая дары, изгонять себя из себя самого и не оставлять и не искать ничего своего: ни пользы, ни утешения, ни благочестия, ни сладостности, ни награды, ни Царствия Божьего, ни собственной воли. Бог никогда Себя не вверял и не вверит ни в какую чуждую волю. Он Себя никому не вверяет, только Своей личной воле. Но где Бог находит Свою волю, там Он ей отдается и в нее допускает Себя со всем тем, что Он есть. И чем больше мы отрекаемся от своего, тем больше мы в нее погружаемся. По этой причине Ему недостаточно, чтобы мы один-единственный раз отказались от себя и всего, что мы имеем и можем, но мы должны часто обновляться, делая себя во всех вещах свободными и простыми.
И еще весьма потребно, чтобы человек не дал себе успокоиться на том, что он имеет в душе добродетели: послушание, нищету и другие достоинства. Ему подобает себя самого упражнять и испытывать в трудах и плодах добродетели, и стараться, желать и стремиться быть людьми наставляемым и испытуемым. Ведь мало того, чтобы совершать дела добродетели, мочь творить послушание, взваливать на себя нищету или презрение или каким-то другим образом вести себя смиренно или бесстрастно. Надо прилагать тщание и не прекращать, пока не обретешь добродетель в ее существе и основе. А то, что человек имеет ее, можно узнать вот по чему: когда он находит себя склонным прежде всех вещей к добродетели и когда совершает дела добродетели без приуготовления воли и творит их без особого личного понуждения к праведному и великому деянию, творит их более ради них самих и из любви к добродетели, без всякого
Надлежит покидать себя до тех пор, пока не прекратишь удерживать ничего своего. Всякое волнение и непокой всегда происходят от своеволия, замечают это или же не замечают. В сплошном отказе от воли и похотей и от всего, что среди вещей можно любить и желать, следует себя со всем своим помещать в благую и возлюбленную волю Бога.
Вопрос: следует ли также по своей воле избегать сладостных переживаний Бога?[54] Не будет ли это проистекать из лености и малой любви к Нему?
Так, конечно, и будет, если не видеть различия, ибо от чего сие проистекает, от лености или истинной отрешенности или бесстрастия, можно определить по тому, обнаружит ли человек в этом состоянии, внутренне вполне безмятежном, что он верен Богу ровно настолько, насколько когда пребывает в сильнейшем восторге, — что также и здесь он делает все, что делал бы там, и не меньше, и что по отношению к любой отраде и помощи он так же отрешен, как был бы, переживай он постоянно присутствие Божье.
Для праведного человека, который пребывает в совершенной благой воле, никакое время не может быть слишком коротким. Ведь если такова его воля, что он хочет всего, на что только способен, и не только теперь, но живи хоть тысячу лет, он хотел бы делать все то, на что только способен, подобная воля стоит того, сколько можно было бы за тысячу лет заработать трудами: перед Богом он все совершил.
22. Как должно следовать Богу и о добром пути
Человек, возжелавший начать новое житие или дело, должен прибегнуть к своему Богу и добиваться от Него с великим упорством и в глубоком почтении, чтобы Он ниспослал ему наилучшее и достойное и для Него наиболее дорогое. И пусть он хочет и жаждет не своего, но единственно возлюбленной воли Бога, а кроме нее ничего. Что бы ни послал ему Бог, то пусть он в простоте приемлет от Бога, считая это за лучшее для себя, и пусть будет этим вполне и совершенно доволен.
А если позже ему другой путь больше понравится, то ему стоит подумать: сей путь определил тебе Бог, и он для Него наилучший. В этом человек должен довериться Богу и должен все благие пути свести в тот единственный путь, воспринимая в нем и ему соответственно вещи, какого бы рода они ни были. Ибо что доброго Бог одному пути придал и присвоил, то самое можно найти и в других добрых путях. В одном пути следует все добрые пути воспринять, — а не только сего пути свойства. Ведь в любом случае человек должен делать что-то одно, он не способен все делать. Но это одно должно быть единым, а в этом едином надлежит охватывать все. Захоти человек совершить все, это и то, и оставить свой путь и встать на другой, который ему только что гораздо больше пришелся по вкусу, — сие, воистину, привело бы к великому непостоянству. Как, скажем, человек, раз и навсегда ушедший в орден из мира, стал бы скорей совершенным, нежели тот, что, будучи свят, переходит из ордена в орден. Это проистекает из-за смены пути. Да изберет человек один добрый путь и остается на нем постоянно; да сведет в него все благие пути и воспримет его как Богом ниспосланный; да не начнет он сегодня одно, а завтра другое, и да пребудет без всякой заботы о том, что он что-то на этом пути упускает. Ибо с Богом ничего нельзя упустить, как мало может Бог упустить, столь же мало можно упустить вместе с Богом. Потому возьми у Бога одно и включи в него всякое благо.
Но если окажется, что благо с собой не в ладу, так что одно не допускает другого, то пусть это будет тебе определенным знамением, что оно не от Бога исходит. Одно благо не против блага другого, как сказал наш Господь: «Всякое царство, само в себе разделенное, должно опустеть»[55], и как Он сказал: «Кто не со Мною, тот против Меня, и кто не собирает со Мною, тот расточает»[56]. Пусть будет для тебя явным знамением: если одно благо не допускает или разрушает другое, — даже самое малое, — то оно не от Бога исходит. Оно должно было бы привнести, а не разрушить.
Здесь было брошено краткое замечание: что нет-де сомнения, верный Бог приемлет каждого человека в его наилучшем.
Да, воистину так. Кого можно обрести и стоящим, Он никогда не возьмет распростертым, ибо благость Божья созерцает все вещи в (их) совершенстве.
Тут спрашивали: отчего в таком случае Бог не призывает людей, о которых Он знает, что им предстоит отпасть от благодати крещения, чтобы они умерли в своем детстве, пока еще не пришли к применению разума, — раз Ему о них ведомо, что они падут и вновь не восстанут; ведь это было бы их наилучшим?
Тогда я сказал: Бог — не разрушитель всякого блага, а исполнитель. Бог — не разрушитель природы, а ее завершитель; и благодать не разрушает природу, она ее завершает. Если Бог нарушит природу в самом начале, то над ней свершится насилие и беззаконие, сего Он не делает. Человек обладает свободной волей, посредством которой он может выбирать благо и зло. Господь предлагает ему в злодеянии смерть, а в благодеянии жизнь. Человек должен остаться свободным и властвовать над всеми своими деяниями цельно и непринужденно. Благодать не отменяет природу, она ее завершает. Преображение не отменяет благодать, оно ее завершает, ибо преображение есть исполнение благодати. Итак, в Боге нет ничего, что разрушало бы что-то, имеющее каким-либо образом бытие, но Он есть завершитель всего. Так же и мы не должны в себе разрушать никакое, даже самое малое благо, даже незначительный путь ради великого, но должны возводить его к Наивысшему[57].
Тут говорилось об одном человеке, который однажды решил начать новую жизнь, и я сказал в таком роде: что человеку следует стать человеком, ищущим Бога во всем и обретающим Бога во всякий час и на любом месте и при всех людях во всех образах. В этом можно всегда возрастать беспрерывно и расти, никогда не приходя к концу возрастания.
23. О внутренних и внешних делах
Положим, некий человек со всеми своими внутренними и внешними силами возжелал войти в себя самого, и он находится в таком состоянии, что в нем нет никаких образов и никаких понуждающих устремлений, и так он остается без всякого дела, внутреннего, а равно и внешнего. В этом случае надо подумать, не подвигнет ли сие само по себе к действию. Если получится так, что человека не тянет ни к какому деланию, и он не захочет ничего предпринять, то следует себя к деланию, будь оно внутренним или внешним, принудить. Ибо человек не должен себя оставлять чем-либо довольным, каким бы хорошим это ни было и ни представлялось. И где человек иной раз окажется под принуждением или ограничением, пусть люди увидят, что он скорей здесь задействован, нежели действует сам, и что он учится сотрудничать со своим Богом. Не то чтобы надо отпасть, изменить или отречься от своей внутренней сути, нет, но надлежит в ней и с ней и из нее научиться действовать так, чтобы сокровенное изводить в действие, а действие вводить в сокровенное, привыкая подобным образом без принуждения делать. Ибо должно направить свой взор на сие сокровенное дело и из него вовне действовать, идет ли речь о чтении, о молитве или о каком-то, если случится, внешнем труде. Однако если внешнее делание захочет отменить сокровенное, то сокровенному следуй. А если оба сумеют совпасть, то это было бы наилучшим, чтобы сотрудничать с Богом.
Теперь вопрос: какое еще сотрудничество может иметь человек, коль скоро он (уже) отказался от себя самого и всех дел, — как сказал святой Дионисий: тот наивысочайше рассуждает о Боге, кто от полноты внутреннего богатства может о Нем наиглубочайше молчать[58], — и коль скоро отпадают образы и дела, хвала и благодарность или то, что еще мог бы человек сотворить?
Ответ: дело все же остается присущим и свойственным людям, оно является уничтожением себя самого. И тем не менее каким бы великим ни оказалось сие уничтожение и уничижение себя самого, оно будет неполным, если Бог Сам не завершит его в человеке. Только тогда смирение совершенно достаточно, когда Бог смирит человека посредством самого человека. Только тогда, и не раньше, будет достаточно человеку и добродетели.
Вопрос: как должен Бог уничтожить человека через него самого? Сдается, что сие уничтожение человека есть возвышение через Бога, ведь и Евангелие говорит: «Кто умалит себя, тот возвысится»[59].
Ответ: да и нет! Человек должен «умалить» себя самого, а этого-то как раз недостаточно, ибо сие творит Бог. И он должен «возвыситься», однако не так, что сие уничижение — одно, возвышение же — другое. Напротив, высочайшая вершина возвышения находится в глубокой бездне смирения. Ведь чем глубже дно и чем оно ниже, тем возвышение и высота больше. И чем глубже колодец, тем он одновременно и выше; высота и глубина суть одно. Потому, чем больше сумеешь себя умалить, тем станешь возвышенней. Посему сказал наш Господь: «Кто хочет быть наибольшим, тот между вами наименьшим да станет»[60]. Кто хочет быть тем, тот должен стать этим. То бытие можно обрести в этом лишь становлении. Кто станет наименьшим тот будет, воистину, величайшим, но кто стал наименьшим, тот уже теперь величайший. Так оправдывается и исполняется слово Евангелиста: «Кто уничижит себя, тот возвысится». Ибо все наше бытие ни в чем ином состоит, как в превращении в ничто.
«Вы обогатились всеми добродетелями»[61], — так начертано. Поверь, этому никогда не случиться, если прежде не станешь бедным во всем. Кто хочет все получить, тот все должен отдать. Это честная торговля и равноценный обмен, как я говорил прежде. Поскольку Бог хочет нам дать Себя Самого и все вещи в свободное владение, постольку Он хочет всю собственность у нас полностью и совершенно отнять. Воистину, Богу вовсе не хочется, чтобы мы своего столько имели, что едва могли бы окинуть то взором. Ведь все дары, что Он нам когда-либо давал, как дары природы, так и дары благодати, те Он нам подавал ни с каким другим умыслом, как только с тем, чтобы мы ничего не забирали себе. Точно так же Он никогда и ничего не давал ни Своей Матери, ни человеку и никакому другому творению. И дабы нас научить и нас оградить, Он часто у нас отнимает то и другое: телесное и духовное благо. Ведь слава принадлежит не нам, но только Ему. Мы же должны всем владеть так, будто нам это одолжено, а не отдано, без всякого обладания, будь то тело либо душа, чувства, силы, внешнее благо, или честь, друзья, сродники, дом, двор и все вещи.
Что же Бог замышляет, когда к сему так устремляется?
Да то, что Сам Он желает быть нашим единственным и полным владением. Этого хочет и сие замышляет и только к сему устремляется, дабы таковым Ему сметь и смочь стать. В этом состоит Его величайшее наслаждение и упоение. И чем полней и обширней Он может им быть, тем совершенней Его блаженство и ликование. Но чем больше вещей мы имеем в нашем владении, тем меньше Его мы имеем своим достоянием; и чем меньше любви мы имеем ко всяким вещам, тем больше Его мы имеем со всем, что Он может подать. Поэтому, когда наш Господь хотел говорить о блаженствах, нищету духа Он поставил им во главу[62], первой же она была в знак того, что любое блаженство и совершенство вместе и порознь имеют начало в нищете духа. И, воистину, если и есть основание, на котором могло бы строиться всякое благо, то ему не обойтись без нее.
За то, что мы обнажены от вещей, которые пребывают снаружи, за это хочет Бог даровать нам в собственность все, что находится в небе, и небо со всей его силой, — да, все, что некогда в нем имело источник и чем обладают все ангелы и святые, так чтобы это стало также и нашим, как их, да, куда в большей мере, чем принадлежность какой-нибудь вещи. За то, что ради Него я исхожу из себя самого, за то Бог со всем, что Он есть и что может подать, будет в полной мере моим достоянием, так же моим, как и Своим, ни меньше, ни больше. В тысячу раз больше Бог будет моим достоянием, чем кем-нибудь приобретенная вещь, которую имеют под спудом, или чем человек сам для себя является достоянием. Никогда ничто никому не принадлежало так, как Бог мне, со всем тем, что Он может и есть.
Это достояние мы должны заслужить тем, что живем здесь, не владея собой и всем, что не есть Он; и чем сия нищета совершенней и обнаженней, тем более подлинным является сие достояние. Но на эту награду никогда не следует зариться и посягать, никогда, ни единого раза не стоит о том помышлять, чтобы чего-то добиться и стяжать, если только не через любовь к добродетели. Ибо, чем более несвязано (сие достояние), тем (оно) более лично, как говорит благородный Павел: «Мы должны иметь, как будто бы не имеем, но все же всем обладаем»[63]. Тот собственности не имеет, кто ни к чему не стремится и не хочет иметь: ни того, что есть у него, ни всего, что есть вне его, — да, у Самого даже Бога.
Хочешь ли знать, что есть человек воистину нищий?
Тот человек нищ воистину духом, который обходится без всего, в чем он не нуждается. Поэтому и сказал сидевший в бочке нагим великому Александру, держащему весь мир под пятой: «Я, — он говорил, — гораздо больший владыка, нежели ты, ибо пренебрег большим, чем ты в свое владение принял. То, что для тебя вожделенно, для меня слишком ничтожно, этим стоит лишь пренебречь»[64]. Тот, кто способен отринуть все вещи, в них не нуждаясь, блаженней того, кто с вожделением всеми вещами владеет. Тот человек наилучший, кто обходится без всего, в чем он не имеет нужды. Поэтому, кто больше способен презреть и оставить, тот в наибольшей мере бесстрастен. Сие покажется великим деянием, когда человек ради Бога отдаст золотом тысячу марок и построит на свое добро многие монастыри и скиты и напитает всех бедняков; это было бы великим деянием. Но тот несоизмеримо блаженней, кто ради Бога с презрением так же много отвергнет. Тот человек, что ради Бога от всех вещей сумел бы отречься, подает ли их Бог или не подает, обладал бы подлинным Царством Небесным.
Тогда ты скажешь: да, господин, но не буду ли я со своими недостатками препятствием и преградой сему?
Имеешь пороки, моли вновь и вновь Бога, не соизволит ли Он и не будет ли Его благоволения на то, чтобы у тебя их отнять, ибо без Него ты ни на что не способен. Отымет Он их у тебя, будь Ему благодарен, не сделает этого, неси их ради Него, но уж больше не как недостатки порока, но как великое упражнение, посредством которого ты, упражняя терпение, можешь заработать награду. Ты должен быть доволен, дает ли Он тебе свои дары или не дает.
Он дает каждому сообразно тому, что для него наилучшее и что подходит ему. Если кому-то нужно сшить платье, то его следует сделать по мерке. Какое платье впору одному человеку, то не годится другому. С каждого человека его мерку снимают; так же и Бог дает каждому лучшее в соответствии с тем, как Он разумеет, что ему это в самую пору. Истинно, кто Богу в этом вполне доверяет, тот обретает и имеет в малейшем так же много, как в величайшем. Захоти дать мне Бог, что Он дал святому Павлу[65], я бы охотно то принял, раз Он так желает. Но если Он того не хочет мне дать, — ибо в отношении совсем немногих людей Он желает, чтобы они уже в этой жизни пришли к такому познанию, — итак, если Бог мне того не дает, то Он мне столь же дорог за это, и я возношу Ему столь же великую благодарность, и я так же вполне тем доволен, если Он мне того не дал, как и тем, если Он мне то дал. И сего мне точно так же достаточно, и сие мне дорого точно так же, одолжил ли Он мне или со мной дело обстояло иначе. Воистину, мне вот как нужно довольствоваться волей Господней: везде, где Бог пожелает сотворить или дать, Его воля должна быть мне столь любезна и дорога, что для меня она бы означала не меньше, чем если бы Он
Тут ты скажешь: я боюсь, что не выкажу к этому достаточно прилежания и не сохраню его, как был бы должен.
Сокрушайся об этом и с терпением переноси и воспринимай это как некое упражнение и будь мирен. Бог терпит хулу и поругание охотно, с готовностью обходясь без услужения и хвалы, лишь бы те обрели в себе мир, кто Его любит и Ему верен. И отчего бы нам тогда не иметь (в себе) мира, если Он нам одно посылает, а другого мы лишены? Написано, и это говорит наш Господь, что «те блаженны, кто ныне страдает за правду»[67]. Истинно, мог бы вор, которого через минуту повесят и который воровством этого вполне заслужил, или тот, кто убил и кого решили колесовать, — покопавшись в себе, они могли бы сказать: «Смотри, ты собираешься пострадать по закону, потому что с тобой только законное происходит», — и они стали бы без промедления блаженны. Подлинно, как бы ни были неправедны мы, но если принимаем от Бога то, что Он с нами творит или не творит, как ниспосланное Им справедливо, и страдаем за правду, тогда мы блаженны. Поэтому не жалуйся, жалуйся только на то, что ты еще жалуешься и тебе не хватает. Лишь на то можешь ты жаловаться, что слишком много имеешь. Ведь кто идет стезей правды, тот обретает как в нищете, так и в достатке.
Тут ты скажешь: взгляни, сколь великие вещи Бог во многих людях творит. Они преосуществлены Божественным бытием[68], и сие Бог в них творит, а не они.
Благодари в них Бога за это, и если Он тебе во Имя Божье даст, так возьми. А если не даст Он тебе, откажись добровольно. Держи только Бога в уме и не беспокойся о том, Бог ли твои дела делает или ты их творишь. Ибо Бог должен их совершать, если только Его держишь в уме, хочет Он того или же нет.
Не беспокойся также о том, какую сущность и какой путь Бог дает каждому. — Будь я таким благим и святым, что меня возведут в чин угодников Божьих, станут люди тогда говорить и раздумывать, что же здесь кроется: благодать или природа, и станут из-за этого волноваться. А это грешно. Дай действовать Богу в себе, за Ним оставь труд, и не заботься о том, творит ли Он с природой или же сверх природы; обе — его: природа и благодать. Что тебе до того, чем Ему надлежит действовать и что Он творит в тебе или в ком-то другом? Он должен действовать так или там или таким образом, как Ему это присуще.
Некий человек вознамерился в свой сад подвести (воды) источника и сказал: «Поскольку мне нужна только вода, не стану я размышлять, каким должен быть желоб, по которому она ко мне притечет: железным ли, деревянным, костяным или ржавым, коль скоро мне нужна только вода». Итак, те поступают грешно, кто заботится, посредством чего Бог в тебе Свои дела совершает, природа это или благодать. Предоставь Ему действовать, а сам имей лишь покой.
Ведь насколько ты в Боге, настолько ты в мире. И насколько вне Бога, настолько вне мира. Если что-то пребывает лишь в Боге, то оно пребывает в покое. Насколько в Боге, настолько в покое. Насколько ты в Боге или обстоит с тобой дело иначе, узнаешь ты по тому: имеешь ли покой или же беспокойство. Ведь там, где у тебя беспокойство, поневоле ты должен быть беспокоен, потому что беспокойство имеет источником тварь, а не Бога. И еще: в Боге не бывает того, чего следует опасаться; все, что находится в Боге, можно только любить. Так же нет в Боге того, о чем можно было бы сожалеть.
Тот, кто вполне обладает Его хотением и волей, радость имеет. А имеет ее только тот, чья воля с волей Божественной совершенно едина. Сие единение подай же нам, Боже! Аминь.
КНИГА БОЖЕСТВЕННОГО УТЕШЕНИЯ
Благородный апостол святой Павел произносит такие слова: «Благословен Бог и Отец Господа нашего Иисуса Христа, Отец милосердия и Бог всякого утешения, утешающий нас во всех наших скорбях»[69]. Существует скорбь троякого рода, которая касается человека и одолевает в сей юдоли страданий. Одна проистекает от ущерба (его) внешнему благу; другая — его сродникам и друзьям; третья — ему самому из-за презрения, притеснений, телесных недугов и сердечной нужды.
Здесь, в этой книге, я хочу записать одно поучение, которым человек сможет себя укреплять во всякой своей заботе, печали и тесноте. И сия книга имеет три части. В первой он обрящет некую истину; из нее и от нее следует взять, что сможет человека изрядно и достойно утешить в любой его скорби. Далее он обретет около тридцати наставлений и поучений, которыми каждый сумеет вполне и совершенно утешиться. После же этого найдет он в третьей части сей книги примеры из дел и словес, каковые совершили и изрекли мудрые люди, когда они пребывали в страдании.
I
Поначалу надобно знать, что мудрец и мудрость, правдолюбец и истина, праведник и праведность, блаженный и благостыня друг на друга взирают и так друг к другу относятся[70]: благостыня не сотворена, не создана и не рождена, однако она рождающая и порождает блаженного; а блаженный, коль он вправду блажен, — не созданный и не сотворенный, но рожденный ребенок и сын благостыни. Сама себя и все, что она есть, благостыня порождает в блаженном, сущность, знание, любовь и деяние вливает она с избытком в блаженного; а блаженный берет все свое существо, знание, любовь и деяние из сердца и сокровенных недр благостыни и лишь из нее. Блаженный и благостыня суть не что иное, как единое благо, все во всем, кроме порождения и рождения-становления. И все же порождение, присущее благостыне, и рождение-становление в блаженном суть единая сущность, единая жизнь. Все, что имеет блаженный, он получает от благостыни и в благостыне. Тут он есть, существует и жительствует. Здесь осознает он себя самого и все, что он сознает, и любит все, что он любит, и творит с благостыней (и) в благостыне, а благостыня с ним и в нем, все их дела сообразно тому, как написано и как Сын говорит: «Отец, во Мне пребывающий и живущий, совершает дела»[71], «Отец доныне делает, и Я делаю»[72], «Все, что Отца, то Мое, и все, что Мое и от Меня, то Отца Моего: Его — в даянии и Мое — в восприятии»[73].
Еще надобно знать, что, когда мы произносим «блаженный», то имя сие, или слово сие, не иное означает и содержит в себе, как ни больше ни меньше обнаженную и чистую благостыню, которая, впрочем, себя подает. Когда мы молвим «блаженный», то разумеем под этим, что его благостыня ему дана, отлита и рождена благостыней непорожденной. Посему Евангелие говорит: «Как Отец имеет жизнь в Нем Самом, так и Сыну Он дал, дабы Тот имел жизнь в Самом Себе»[74]. Он[75] говорит: «в Самом Себе», а не «от Него Самого», ибо Отец ее Ему дал.
Все, что сейчас я сказал о блаженном и благостыне, одинаково верно в отношении правдолюбца и истины, праведника и праведности, мудреца и премудрости, Божьего Сына и Бога-Отца, в отношении всего, что Богом порождено и не имеет отца в мире земном, в чем ничто, что сотворено, и ничто, что не есть Бог, не родится, в чем нет никоего образа, кроме одного только обнаженного неприкровенного Бога. Ибо так в своем Евангелии говорит святой Иоанн: «Всем тем дана власть и способность стать чадами Божьими, кто ни от крови, ни от похоти плоти, ни от хотения мужа, но от Бога и только из Бога родился»[76].
Под «кровью» он разумеет все то, что в человеке неподвластно человеческой воле. Под «похотью плоти» понимает он все, что в человеке подавлено его волей, вопреки противлению и противоборству, и склоняется к похоти чресл, пользует совместно душу и тело, само же не пребывает нигде, как только в душе; от сего силы становятся усталыми, больными и ветхими[77]. Под «хотением мужа» подразумевает святой Иоанн высшие силы души[78], коих природа и деятельность не смешана с плотью и (каковые) находятся в чистейшей храмине души, отрешенно от времени и пространства, а также всего, что проявляет склонность и вкус ко времени и пространству, каковые ни с чем не имеют чего-либо общего, в каковых человек уподоблен Богу, в каковых человек — Божий родом и племенем Божий. И все же, поскольку они не являются Самим Богом и сотворены в душе и с душою, должны они от себя отстраниться и лишь в Бога преобразиться и в Боге и из Бога родиться, дабы только Бог был Отцом; и так станут они сынами Божьими и единородным Сыном Божьим, потому что я всего того сын, что меня сообразно себе и в себе как равного созидает и порождает. Такой человек — Божий Сын; блаженный — сын благостыни, сын же праведности — праведник. Насколько сей — лишь ее сын, настолько она — нерожденно-рождающа. И сын, ею рожденный, имеет то же самое бытие, каковым обладает и является праведность, и вступает во всякое свойство правды и истины.
Из всего того учения, что записано в святом Евангелии и верно постигается в природном свете разумной души, извлечет человек истинную отраду во всяком страдании.
Святой Августин говорит: для Бога нет ничего дальнего или долгого. Хочешь ли ты, чтобы и у тебя не было ничего дальнего и долгого? — прилепись к Богу, ибо там тысяча лет как сегодняшний день[79]. И еще я скажу: в Боге не существует ни печали, ни горя, ни скорби. Желаешь ли быть свободным от скорби и горя? — себя соблюди и лишь к Богу в чистоте обратись. Подлинно, всякая скорбь от того происходит, что ты идешь не в Боге и не к одному только Богу. Будь ты лишь в праведность облечен и рожден, тебя, воистину, едва ли что смогло бы ввергнуть в печаль, ибо праведность — это сам Бог. Соломон говорит: «Праведника не опечалит ничто, что бы с ним ни случилось»[80]. Он не говорит ни «праведного человека», ни «ангела праведности», ни то, ни другое. Он говорит: «праведника». Все, что праведнику принадлежит, исключая то, что образует его праведность, в силу чего он становится праведен, — это есть чадо, имеющее отца на земле, и творение. (Оно) тварно и создано, ведь и его отец является тварью, созданной и сотворенной. Но праведное само по себе, — ибо оно имеет Отца не созданного и нетварного, и Бог и праведность суть одно, и лишь праведность есть его отец, — посему скорбь и горе могут войти в него так же мало, как в Бога[81]. Праведность не может праведника опечалить, ибо праведность есть всяческая радость, любовь и услада. И если праведность опечалит праведника, то она и себя ввергнет в печаль. Различие и неправда, ничто созданное и ничто сотворенное не в силах праведника опечалить, ибо все сотворенное находится много ниже него, так же много, как ниже Бога, и на праведника не производит никоего впечатления или влияния и не порождает себя в том, чей отец — единственно Бог. Поэтому человек должен весьма потрудиться, чтобы отречься ему от себя самого и всей твари и дабы не ведать ему другого отца кроме единого Бога. Тогда ничто не сумеет его опечалить и удручить: ни Бог, ни создание, ни сотворенное, ни нетварное; и все его существо, житие, постижение, знание и обожание — из Бога и в Боге и Бог.
Есть и другое, что надобно знать и что человека утешит в любой его скорби. Это когда праведный и благой человек без всяких сомнений несоизмеримо, даже несказанно больше радуется деяниям праведности в сравнении с тем, как он или сам верховный ангел, ощущает блаженство и счастье от своего природного бытия и своей жизни. Потому-то святые с радостью отдавали свои жизни за правду.
Итак, я говорю: если с благим и праведным человеком приключится внешняя напасть, а он в равнодушии и покое своего сердца останется недвижим, тогда подтвердится то, что я сказал, что праведника ничто не ввергнет в уныние, что бы с ним ни случилось. Но если окажется, что он озабочен из-за внешней напасти, то будет, воистину, справедливым и правильным, что Бог попустил, дабы напасть с тем приключилась, кто хотел быть и мнил себя праведным, хотя ничтожные вещи смогли его озаботить. Но ведь таково как-никак право Божье; посему пусть человек не убивается из-за этого, но радуется этому много больше, чем своей собственной жизни, которая, впрочем, каждому человеку все же милей и дороже, чем весь этот мир: ибо какая польза была бы от мира, если бы не было человека?
Третье слово, которое можно, а равно следует знать, заключается в том, что, согласно естественной правде, один только Бог — источник и русло для всякого блага, сущностной истины и отрады. И все, что не есть Бог, то из себя источает природную горечь, печаль и страдание и к благости, каковая от Бога исходит и является Богом, нимало не прибавляет, но умаляет ее и покрывает и прячет ту сладость, негу и радость, которую дарует Бог.
И вот я говорю дальше, что всякое страдание проистекает из страсти к тому, чего меня лишила утрата. Если утрата внешних вещей мне приносит страдание, то это верный признак того, что я люблю внешние вещи и люблю, по правде сказать, скорбь и печаль. Что же странного в том, что становлюсь я печален, когда я люблю и ищу страдание и горе? Мое сердце и моя любовь приписывает творению благо, а оно является достоянием Бога. Я обращаюсь к творению, от которого по природе исходит страдание, и устремляюсь от Бога, от Которого изливается всякая радость. Что же тогда удивляться тому, что я становлюсь скорбным и пребываю унылым? Подлинно, для Бога и для всего мира сие невозможно, чтобы истинную отраду обрел человек, ищущий отраду в творениях. Но кто одного только Бога возлюбит в творении, а творение — лишь в Боге, тот повсюду обрящет истинную, верную и равную радость. Сказанного достаточно для первой части сей книги.
II
Поделиться книгой: