Помоги проекту - поделись книгой:
Майстер Экхарт
Трактаты
Проповеди
Издание подготовил
М.Ю. РЕУТИН
Трактаты
РЕЧИ НАСТАВЛЕНИЯ[1]
1. Об истинном послушании
Истинное и совершенное послушание — это добродетель превыше всех добродетелей, и никакое великое дело не может осуществиться или быть доведено до конца без этой добродетели. И каким бы малым и незначительным ни было дело, надобно соделать его в истинном послушании, будь то пение или слушание мессы, молитва, созерцание или что ты еще можешь представить. Опять же, возьми поступок столь маловажный, какой только хочешь, пусть будет он тем, чем является, — истинное послушание соделает его для тебя благородней и выше. Повсюду послушание вызывает наилучшее во всех вещах. Послушание, воистину, никогда не будет помехой и не воспрепятствует в том, что кто-нибудь делает, тому, что проистекает из подлинного послушания; и оно не минует блага. Послушание никогда не нуждается в хлопотах и у него нет нехватки ни в коем добре.
Где человек в послушании выходит из себя самого и отрекается от своего, именно там волей-неволей должен снизойти в него Бог[3]. Ведь когда кто-нибудь для себя ничего не желает, Бог за него должен желать тем же образом, каким Он желает для Себя Самого. Ежели я бросился от своей воли прочь в руки моего прелата[4] и для себя самого ничего не хочу, то должен Бог хотеть за меня; а ежели в том Он для меня что-то упустит, то одновременно упустит и для Себя Самого. И так во всех вещах: где я для себя ничего не желаю, там желает Бог за меня. Ну а теперь посмотри! — Что же хочет Он за меня, если я сам для себя ничего не хочу? Там, где я покидаю себя, там поневоле Он должен желать за меня все, что желает для Себя Самого, ни больше, ни меньше, и тем же образом, каким Он для Себя желает. Не сотвори этого Бог, говоря по правде, — а она и есть Бог, — был бы Бог неправеден, и Он не был бы Богом, что, однако, является Его естественной сутью.
В истинном послушании можно обнаружить не «Я хочу так или этак» либо «этого или того», но лишь совершенное отречение от своего. И вот поэтому в наилучшей молитве, какую только может сотворить человек, должно звучать не «Подай мне эту добродетель или сей путь!», не «Подай мне, о Господи, Себя Самого или вечную жизнь!», а лишь — «Господи, даруй мне не иное, как только то, что Ты хочешь, и сотвори, Господи, любым образом то и так, что и как ты пожелаешь!». Сия (молитва) превышает первую, как небо землю. И если кто-то так исполнил молитву, то изрядно он помолился: в истинном послушании он вышел в Бога из себя самого. Как истинное послушание не может знать «Я хочу так», так же от него никогда не может послышаться «Я не хочу», ибо «Я не хочу» для послушания есть сущий яд. Как говорит святой Августин: «Верного служителя Божьего не заботит, чтобы ему говорили или давали лишь то, что он с удовольствием услышал бы либо увидел, ибо его первое, высшее устремление — слушать то, что более всего Богу угодно»[5].
2. О наисильнейшей молитве и высочайшем деле
Молитвословие сильнейшее и почти всемогущее, всех вещей достигающее, а равно и дело, самое достойное среди всех прочих, суть те, что проистекают из свободного духа. Чем дух свободней, тем сильней, достойней молитвословие и дело, тем более оно действенно, достохвально и совершенно. Свободный дух способен на все.
Что есть свободный дух?
Свободный дух есть тот дух, что ничем не прельщается и ни к чему не прилеплен, чье благо не связано ни с каким представлением; (он) вменяет свое ни во что, скорей же погружен в любезную волю Божью и отрешен от своего. Человек никогда не сумеет совершить даже малого дела, если оно не будет здесь черпать своей силы и своей мощи.
Надо молиться усердно, да возникнет желание, чтобы все людские члены и силы, оба глаза, уши, уста, сердце и все помыслы направлены были на это. И прекращать подобает не раньше, чем почувствуешь, что объединяешься с Тем, Кого постоянно имеешь с собой и Кому возносишь молитву, то есть с Богом.
3. О страстных людях, которые полны своеволия
Люди говорят: «Ей-ей, господин, я желаю стоять в правоте перед Богом и иметь такое благоговение и примирение с Ним, как и другие люди имеют, и я хочу, чтобы со мной то же случилось или чтобы я был так же беден!» или «Не видать мне блага, если не буду я там-то и там-то и не поступлю так или этак! Я должен жить на чужбине или в скиту или в монастыре».
Воистину, здесь повсюду ты сам, и больше нет ничего. Это есть своеволие, если даже ты этого не осознаешь или тебе так не кажется. Никогда в тебе не возникнет разлад, который проистекал бы не из своеволия, видят ли это или не видят. А что думаем мы? — Человек должен бежать одного, искать же другого: места, людей, путь или эту общину или это занятие. Не в том причина, что тебе сей путь и сии вещи мешают; сам ты в вещах, что тебе и мешает, ибо к вещам ты относишься извращенно.
Потому начни сперва с себя самого и покинь себя! Воистину, если сначала не убежишь от себя, то, куда б ты ни бросился, всюду обрящешь преткновение и раздоры, и так будет всегда. Люди, которые ищут покоя во внешних вещах — будь то в местах или в образах жизни, у людей либо в трудах, на чужбине или в бедности иль в поругании, каким бы великим сие ни было или чем бы еще сие ни было, — все это, однако, ничто и покоя не дарует[6]. Те, что так ищут, ищут совершенно не там: чем дальше они забредают, тем меньше они обретают, что ищут. Они идут как тот, кто перепутал дорогу: чем дальше идет он, тем больше сбивается с пути. Но что же должен он делать? Сперва должен покинуть себя самого, тогда покинул он все. Подлинно, брось человек королевство или весь мир, но сохрани себя самого, — ничего он не бросил. Да, а если человек от себя самого отступился, то он покинул все вещи, которые также имеет: богатство или честь или еще что-нибудь.
Один святой замечает по поводу слова, что изрек святой Петр: «Посмотри, Господи, мы все вещи оставили!»[7], — а ведь он оставил не больше, чем пустую сеть и свой кораблик, — святой замечает: «Кто малое добровольно оставит, тот оставит не только его, но оставит он все, что мирские люди могут стяжать, да и то, что они только могут возжаждать»[8]. Ибо кто покинет свою волю и себя самого, тот покинул все вещи столь же сущностным образом, как если бы они находились в его свободном владении и он имел их в полном распоряжении. Ведь чего ты не хочешь желать, то ты полностью отдал и оставил ради Бога. Потому и сказал наш Господь: «Блаженны нищие духом»[9], то есть волей. И да не усомнится в этом никто, есть ли способ лучше того, что назвал наш Господь, когда Он также сказал: «Кто хочет идти за Мной, тот да отвергнется сначала себя самого»[10]. В этом заключается все. Обрати свой взор на себя самого, и где себя обнаружишь, там откажись от себя. Сие — наилучшее.
4. О пользе самоотречения, которое надобно совершать внутренне и внешне
Тебе следует знать, что еще никогда в этой жизни человек не отрекался от себя в такой мере полно, чтобы не обнаружить ему, что он еще полней может отречься. Среди людей не много таких, кто сие правильно разумеет и кто в сем постоянен. Это равноценный обмен и справедливая сделка: насколько из всех вещей ты выходишь, настолько, ни больше ни меньше, приближается Бог со всем присущим Ему, — насколько во всех вещах ты выходишь из своего. С этого начинай и позволь себе отведать все то, что можешь приобрести. Здесь обрящешь ты истинный покой и ничего другого.
Людям следовало бы поразмыслить не столько над тем, как они поступают, сколько им стоит задуматься над тем, что они суть. Будь люди, как и пути их, благи, светло воссияют тогда их дела. Праведен ты, — и дела твои праведны. Да не вздумают основывать святость на деле. Святость надлежит основывать на бытии, ибо не дела нас освящают, а мы обязаны дела освящать. Как бы ни были святы дела, они нас ровным счетом никак не освящают, ведь они суть дела. Но поскольку мы святы и сущностью обладаем, постольку мы освящаем все наши дела, будь то еда, сон, бодрствование или что-то другое. Великой сущности они не причастны, те дела, что совершаются; из них ничего не проистекает. Из сего разумей, что все тщание следует направить на то, чтобы быть добрым, — не столько на то, как поступать, или на характер поступков, сколько на то, каково основание этих поступков.
5. Посмотри, что делает добрым сущность и основание
Самое важное, от чего зависит, чтобы существо и основание человека (а от них свое величие получает и дело) стали совершенно благи, заключается вот в чем: да будет дух человеческий полностью обращен к Богу. Приложи все свое старание к тому, чтобы Бог для тебя стал велик и чтобы все твое прилежание и тщание были направлены к Нему во всяческом твоем деянии и покое. Истинно, чем более к сему ты причастен, тем все дела твои лучше, какого бы рода они ни были. Прильни к Богу, и тогда Он дарует тебе всякую благостыню. Ищи Бога и обрящешь ты Бога и всякое благо. Да, воистину, в таком устремлении ты мог бы взойти на скалу! Впрочем, вот что более богоугодно: если, принимая Тело нашего Господа, ты будешь преследовать больше свое, и умысел твой будет менее бескорыстен. Кто прильнет к Богу, к тому прильнет Бог, а также всякая добродетель. — И что ты прежде искал, то ищет ныне тебя, за чем раньше ты гнался, то гонится сейчас за тобой[11], и чего некогда хотел избежать, то теперь избегает тебя. А посему, кто к Богу тесно прильнет, к тому прилепится все, что от Бога, и все от того устремится, что Богу несоизмеримо и чуждо.
6. Об отрешенности и обладании Богом
Я был спрошен: «Некоторые христиане совсем удаляются от людей и всегда охотно остаются одни, и в этом состоит их покой и в том еще, чтобы пребывать в церкви, наилучшее ли сие?». — Тогда я сказал «Нет!» И вот почему, послушай! Кто идет стезей правды, тот, воистину, праведен на всех местах и среди всех людей. Кто же идет стезей лжи, тот на всех местах и среди всех людей лжив. Кто праведен, тот подлинно имеет Бога с собою. Кто же подлинно имеет Бога, тот имеет Его во всех местах, на улице и среди прочих людей с тем же успехом, как в церкви или пустыни иль в келье. Ведь если кто Им и только Им обладает, то такому человеку не может ничто помешать.
Почему?
Потому, что он обладает только Богом и помышляет только о Боге, и все вещи для него становятся сплошным Богом. Такой человек носит Бога во всех своих деяниях и на всех местах, и все поступки этого человека совершает исключительно Бог. Ведь кто поступок предопределяет, тому и принадлежит поступок, — подлинней и действительней чем тому, кто поступок совершает. Итак, если мы имеем перед глазами одного и только одного Бога, то, поистине, Он должен совершать наши поступки; во всех же Его поступках никто не в силах Ему помешать, никакая толпа и никакое место. Также и человеку такому не в состоянии никто помешать, ведь он, кроме Бога, ни к чему не стремится и ничего не взыскует, и ничто ему не по вкусу, потому что Он становится един с человеком во всяком его устремлении. И как Бога не может рассеять никакая множественность, так и подобного человека ничто не может ни рассеять, ни разнообразить, ведь он един в том Едином, в котором всякая множественность есть единое и не множественное.
Человеку надлежит схватывать Бога во всем и подобает приучать свой дух к тому, чтобы всегда лицезреть Бога в духе, в стремлении и в любви. Посмотри, как ты помышляешь о Боге, когда находишься в церкви или в келье: это самое сосредоточение сохраняй и неси во множественность, непокой и нетождество. Но, как я часто говаривал, когда рассуждают о тождестве, не имеют в виду, что все мол дела надо мыслить как равные, или все места или же всех людей. Это было бы вовсе неверно, ведь молитва — лучшее дело, чем прядение, а церковь — более достойное место, нежели улица. И все же ты должен во всех делах иметь неизменный дух и неизменное доверие, и неизменную любовь к своему Богу, и неизменную трезвенность. Поверь, будь ты столь неизменен, никто не помешал бы тебе быть с твоим Богом.
Но в ком Бог не укоренен так глубоко, кто должен постоянно воспринимать Бога извне, в том и в другом, и кто ищет Бога разными способами, будь то в трудах или среди людей или по местам, тот не имеет Бога. И может легко что-то случиться, что такому человеку станет помехой, ибо он не имеет Бога, и он ищет не только Его, и любит и взыскует не только Его. А потому не только злое общество ему помешает, ему помешает и доброе, не только улица, но и церковь, не только злые слова и поступки, но также добрые слова и поступки; ибо препятствие находится в нем, потому что в нем Бог не стал еще всем. А ведь если бы с ним такое случилось, то на всех местах и со всеми людьми ему стало бы вольготно, ибо он Бога имеет, и никто Его у него не может отнять, и никто не может воспрепятствовать ему в его деле.
Но в чем же заключается сие истинное обладание Богом, когда Им истинно обладают?
Сие истинное обладание Богом заключается в духе, а равно в сокровенном, разумном обращении и стремлении к Богу, (но) не в постоянном, равномерном размышлении о Нем, поскольку такое наличие в мыслях было бы для природы невозможным и весьма тяжким и к тому же не наилучшим. Человеку не следует ни обладать, ни позволять себе удовлетворяться мыслимым Богом, ведь когда мысль иссякнет, тогда исчезнет и Бог. Обладать надлежит сущностным Богом, Который высоко вознесен над помыслами людей и всей твари. Бог непреходящ, но человек отвращается от Него по своей воле.
Кто Богом так, в сущности, обладает, тот воспринимает Бога Божественно, и для того Он сияет во всем, ибо все вещи отдают для него Богом, и из всех вещей ему является Бог. В нем Бог сверкает во всякое время, в нем происходит освобождающее отречение и запечатление его возлюбленного и соприсущего Бога. Так, для сравнения, как если бы кто-нибудь возжаждал жестокой жаждой: он вполне может делать иное, нежели пить, он также и о других вещах вполне может думать, но что бы он ни делал и при ком бы ни находился, в каком бы стремлении или в помыслах или в деянии, перед ним не исчезнет, однако, образ напитка, покуда сохраняется жажда. И чем больше жажда, тем образ напитка сильней и проникновенней и настойчивей и неотвязней. Или (как если) кто-то что-нибудь горячо и со всей страстностью любит, так что ему ничто другое, как только это, не по сердцу и не по нраву, и он только к этому устремлен, а кроме этого ни к чему. Поверь, где бы ни находился такой человек или при ком бы ни состоял, или что бы он ни затевал и что бы ни делал, никогда не угаснет в нем то, что он так сильно любит, и во всех вещах обретает он образ сей вещи. И тем неотступней с ним это, чем больше и больше возрастает любовь. Такой человек не ищет покоя, ибо никакой непокой ему не мешает.
Такой человек обретет гораздо большую славу пред Богом, потому что он воспринимает все вещи как Божественные и высшие, нежели они суть сами по себе. Поверь, для этого надобно усердие и любовь и пристальное внимание ко внутреннему человека и бодрое правое вдумчивое действенное осознание того, к чему устремлен дух среди вещей и людей. Люди научиться сему посредством бегства не могут, — когда они бегут от вещей и уединяются внешне; они должны учиться внутреннему уединению, где бы и при ком бы они ни были[12]. Им надо научиться прорываться сквозь вещи и в этом обретать своего Бога и уметь запечатлеть Его крепко, существенным образом. Так, для сравнения, как если кто-нибудь хочет научиться писать. Поверь, если задумает он овладеть этим искусством, то ему надо много и упорно в делании упражняться, как бы ни было ему горько и трудно и сколько ни думал бы он, что это-де невозможно. Если только захочет он сие исполнять старательно и многократно, то все-таки навыкнет и приобщится к искусству. Поверь, поначалу он должен направлять свои помыслы на каждую отдельную букву и запечатлевать ее в себе крепко-накрепко. Немного спустя, когда уже овладеет искусством, он больше не будет нуждаться в картинке и размышлении, и тогда он станет писать свободно и непринужденно, — или же на скрипке играть или делать что-то другое, что должно проистекать из его навыка. Ему совершенно достаточно помнить, что он хочет свое умение выказать. А если он это не осознает постоянно, то дело, о котором мог бы и поразмыслить, он исполняет из своего навыка[13].
Вот так человек должен быть пронизан присутствием Божьим и преображен ликом своего любимого Бога и преосуществлен в Нем, дабы Его соприсутствие светило ему без какого-либо усилия, и чтобы, кроме того, человек обрел среди всех вещей наготу и оставался к вещам вполне непричастен. Для этого сперва надобно размышление и внимательное запечатление, как у ученика в искусстве.
7. Как человек должен совершать свои дела с величайшей рассудительностью
Сие обретается у многих людей, и человек, если захочет, преуспеет в этом легко, — дабы вещи, с которыми он имеет дело, не чинили помех и не вонзали в него никаких остающихся образов. Ибо, когда сердце заполнено Богом, в нем творения не могут ни иметь, ни обрести своего места. Но удовлетворяться этим не стоит. Мы должны из всего извлекать наибольшую пользу, — пусть оно будет таким, каким бывает всегда: где мы находимся, что мы видим или же слышим, как бы ни было сие нам чуждо или несоразмерно. Только тогда поступаем мы правильно и не раньше. И человек никогда не сможет в этом дойти до предела, он может здесь неуклонно расти, достигая большего в подлинном возрастании.
Для всех своих дел и во всех трудах человеку надобно применять свой разум с оглядкой, имея во всем вдумчивое осознание себя самого и своей внутренней сущности и схватывая во всех вещах Бога в высшем смысле, насколько это возможно. Ибо человек должен быть таким, как сказал наш Господь: «Будьте, как люди, которые во всякий час бдят и ожидают своего господина»[14]. Поверь, такие ждущие люди пребывают бдительными, всегда озираясь, откуда грядет тот, кого они ждут; и они его ожидают во всем, что приходит, как бы ни было это чуждо для них, не в этом ли он. Так вот и нам подобает во всех вещах сознательно высматривать нашего Господа. А для этого потребно усердие, и надобно все испытать, чего можно добиться мыслями и силами. И сие будет людям во благо, и они обретут Бога равно во всех вещах, и во всех вещах они обретут от Бога равно много.
Конечно, одно дело от другого отлично, но если кто-то свои дела сотворит в неизменном духе, то, воистину, все дела такого человека будут также равны. Кто следует стезей правды и кому Бог стал своим, тому Он, подлинно, воссияет одинаково неприкровенно как в мирском, так и в самом Божественном деянии. Поверь, речь идет не о том, чтобы сам человек совершал нечто мирское или же непотребное. Но что бы из внешних вещей ему в зрение и слух ни попало, то должен он возводить к Богу. С кем Бог таким образом во всех вещах пребывает и кто разум свой вознесет и укрепит в горнем, тот один ведает об истинном мире, и тот обладает подлинным Царством Небесным.
Если праведен кто, с тем случится одна вещь из двух: либо ему предстоит обрести Бога в делах и Его научиться удерживать, либо все дела он должен оставить. Но поскольку в этой жизни человек не может обойтись без труда, который людям присущ и которого существует множество видов[15], постольку пусть научится он иметь своего Бога во всем, во всех делах и на всех местах оставаясь несвязанным. Посему когда новоначальному человеку предстоит что-нибудь совершить средь людей, то он должен прежде основательно запастись Богом и крепко-накрепко укоренить Его в сердце, объединив с Ним все свое стремление, рассуждение, хотение и свои силы, дабы ничто иное не смогло в человеке запечатлеться.
8. О непрестанном усердии в возрастании горнем
Человеку никогда также не следует спокойно воспринимать и сноровисто исполнять свое дело, дабы не становиться ему в делах свободным и чрезмерно самоуверенным, так чтобы разум его от того не был праздным или заснул. Ему надлежит возвышать себя обеими силами ума и воли (так обретая в горнем свое наивысшее) и внешне и внутренне рассудительно храниться от всякого вреда. И тогда ни в каких вещах он ничего не упустит, но будет непрестанно восходить к большему.
9. Как склонность ко грехам приносит человеку во всякое время пользу
Ты должен знать, что приражение греха для праведного человека никогда не остается без вящей пользы и выгоды. Итак, послушай! Вот два человека: один пусть будет таков, что не обуреваем никакой слабостью либо обуреваем мало, а другой таков, что пороки ему досаждают. Его внешний человек возбуждается посредством внешнего соприсутствия вещей, — ко гневу ли или к пустому тщеславию, или, быть может, к похоти, смотря по тому, что ему встретится. Но в своих высших силах[16] он стоит вполне неколебимо, недвижимо и не желает поддаваться искушению: ни гневу, ни какому-нибудь другому греху, и против слабостей подвизается крепко. Ведь слабости, вероятно, присущи природе, как скажем, иной человек по природе гневлив или высокомерен или какой-либо еще, но грех творить он не хочет. Вот такого-то человека надо гораздо больше хвалить, и вознаграждение его много больше, и добродетель его благородней, по сравнению с первым, ибо совершенство добродетели проистекает лишь из борьбы, как говорит святой Павел: «Праведность в болезни свершается»[17].
Склонность к грехам не есть грех, но хотеть грешить — это грех, хотеть гневаться — это грех[18]. Воистину, чьи стези направлены ко благу и кто имеет способность желать, тому не стоит желать, чтобы прошла у него склонность к грехам[19], ибо без нее во всех вещах и во всех делах человек стоял бы нетвердо и неосторожно по отношению к вещам и не имел бы чести в борьбе, в победе и в воздаянии. Ибо приражение и приступ греха приносят добродетель и за усердие — награду. Так вот сия склонность во всякое время заставляет человека крепче и ревностней упражняться в добродетели, и гонит его к добродетели властно; она есть хлесткий бич, который понуждает людей к защите и добродетели. Ибо чем более немощным осознает себя человек, тем лучше ему надлежит оснаститься победой и силой, поскольку добродетель, как и порок, обретается в воле[20].
10. Как воля способна на все и как все добродетели обретаются в воле, если она, конечно, благая
Человеку не следует ничему ужасаться, пока он находит себя в доброй воле; ему не стоит горевать, если он не может проявить ее на деле. Опять-таки, ему не стоит слишком заботиться о добродетелях, пока он в себе обретает правую добрую волю, ибо добродетель и всякое благо обретается в доброй воле. У тебя не может быть ни в чем недостатка, если имеешь истинную правую волю, — ни в любви, ни в смирении и ни в какой другой добродетели. Но что ты сильно и всей волей желаешь, то ты имеешь, и ни Бог, ни все твари не могут того у тебя отобрать, если воля (твоя) не иная, как воля целиком и истинно Божественная и направленная на настоящее. Итак, не: «Я хотел бы в скором времени», ведь это лишь в будущем состоится, но: «Я хочу, чтобы так было сейчас же». Послушай! Будь что-то отдаленным за тысячу миль, и возжелай я это иметь, этим я верней обладаю, нежели тем, что имею на коленях своих, но иметь не хочу.
Добро не менее способно к добру, чем злое ко злу. Заметь! Если я дурных дел никогда не творю, однако имею волю ко злу, то на мне грех такой же, как если бы я совершил злодеяние. В одной только воле я мог бы сотворить столь большой грех, словно умертвил целый мир, но без того, чтобы совершить при этом хоть единый поступок. Почему то же самое не должно быть возможным и для благой воли? Да, еще больше и несравненно больше!
Воистину, с волей я способен на все. Я способен понести тяготы всех людей и напитать всех бедняков и сотворить дела всех людей и все, что ты себе только можешь представить. Если тебе не хватает не воли, а только возможности, то ты, подлинно, перед Богом все совершил[21], и никто не способен того у тебя ни отнять, ни на мгновение в том тебе помешать, ибо хотеть сделать, коль скоро я могу (захотеть), и сделать — сие перед Богом едино. Далее, если я захочу иметь такую же волю, каковой обладает целый мир, и мое алкание ее будет велико и сильно, то я ее действительно возымею, ведь что хочу я иметь, я имею. Равным образом, захоти я иметь столь много любви, сколько ее до сих пор все люди стяжали, и возжелай я так же усердно славить Бога, или что еще себе можешь представить, то, воистину, ты[22], имеешь все это, ибо воля совершенна.
Тут ты мог бы спросить, когда воля является благой волей?
Воля тогда совершенна и блага, когда она лишена всякого свойства и когда она из себя вышла и претворена и преображена в волю Божью. Да, чем этого больше, тем воля лучше и истинней. С такой волей ты способен на все, будь то любовь или что ты еще пожелаешь.
Тут ты спросишь: «Как же я захочу иметь сию любовь, пока ее не чувствую и не ощущаю, — наподобие того, как я вижу у многих людей, которые творят великие дела и в которых я нахожу нечто достойное преклонения и удивления, из коего у меня ничего нет?»
Здесь обрати внимание на две вещи, в любви пребывающих: первая — это сущность любви, другая же — дело, или излияние, любви. Средоточие существа любви находится лишь в воле; кто больше имеет воли, тот и любви больше имеет. Но имеет ли кто ее больше, того ни один человек о другом не узнает; это лежит в душе сокровенно, покуда Бог сокровенно пребывает в основании души. Сия любовь покоится только и исключительно в воле. Кто больше имеет воли, тот и любви больше имеет.
Впрочем, есть и второе, это — излияние и дело любви. Сие бросается в глаза сразу: как благочестие, благонравие и ликование, и все же это отнюдь не самое лучшее. Ибо порой такое происходит не от любви. То, что иные люди полны сладостности и теплоты чувств, проистекает подчас из природы или может произойти под влиянием небес[23], либо быть привнесено через чувства. Те, что обладают этим в избытке, не всегда самые лучшие. Ведь когда это воистину исходит от Бога, то наш Господь дает сие людям, дабы их возбудить и привлечь и чтобы они с помощью этого были отделены от остальных смертных. Но, если эти же самые люди станут позже возрастать в любви, то легко может случиться, что они не будут иметь стольких переживаний и чувств, и только тогда станет совершенно понятно, обладают ли они любовью, — когда без такой поддержки будут полно и твердо соблюдать верность Богу.
Теперь допустим, что это все же любовь, и тем не менее это совсем не самое хорошее. Сие станет понятно вот из чего. Иногда из любви следует отказаться от подобного ликования ради лучшего, дабы время от времени совершать дело любви, где в этом имеется надобность, духовная либо телесная. Как я много раз говорил, окажись человек в восхищении, как это было со святым Павлом[24], и знай он немощного человека, который нуждается в помощи от него, то я сочту много лучшим, если бы ты[25] из любви от восхищения отказался и послужил нуждающемуся в большей любви[26].
Пусть не думает человек, что при этом лишится он благодати. Ведь что он покинет из любви добровольно, то у него преумножится, как Христос говорил: «Если кто-нибудь оставит что-нибудь ради меня, тот восприимет сторицею»[27]. Да, воистину так! Что человек оставит и чем пожертвует ради Бога, — когда он, скажем, усердно молит об утешении и теплоте чувств и все для этого делает, на что только способен, но Бог ему не дает, и человек соглашается и добровольно отрекается от этого ради Бога, — то в Нем он, воистину, обретет не иначе, как если бы все добро, какое когда-либо существовало, имел он в полном владении, но от него по доброй воле отрекся, отказался и отступился Бога ради: он его получит сторицею. Ибо чем человек страстно хочет владеть и чем поступается и жертвует ради Бога, будь то телесно либо духовно, все это обрящет он в Боге, как если бы этим обладал и добровольно от этого отказался. Ради Бога человек должен быть добровольно лишен всех вещей, в любви отступаясь и из любви отрекаясь от всякого утешения.
То, что время от времени из любви следует допускать это чувство, изъясняет нам любящий Павел, когда говорит: «Я хотел бы быть отлученным от Христа за братьев моих»[28]. Так думает он в соответствии с этим, а не в соответствии с первым видом любви. Потому что иначе он не захотел бы от «того» ни на миг отказаться ради всего, что может произойти на небе и на земле, — под «тем» разумеет он утешение.
Но тебе надо знать, что друзья Божьи[29] никогда не останутся без утешения, ведь то, чего желает Бог, и есть их наивысшее утешение, будь то радостью или же горем.
11. Что должен делать человек, если Бог скрылся и он об этом жалеет
Должно быть тебе также известно, что добрая воля не может потерять Бога. Конечно, порой ее покидает ощущение жизни духовной и она начинает думать, что Бог удалился. Что тогда должен ты делать? Именно то же самое, что делал бы ты, пребывая в величайшей отраде. Научись делать это же самое, когда находишься в глубочайшей печали, и веди себя точно так, как ты ведешь себя в том (другом состоянии). Нет равно хорошего совета, как найти Бога, когда Его потерял. Но как с тобой было, когда ты Его нашел, наконец, так же теперь поступай, когда Его упустил, и тогда ты обрящешь Его. И все же добрая воля ни за что и никогда не упустит и не лишится Бога. Многие люди говорят: «Мы имеем добрую волю», — они имеют, однако, не Божью волю. Они хотят иметь свою волю и хотят поучать нашего Господа делать так или иначе. Это не добрая воля. Надо выспрашивать Бога о Его дражайшей воле.
Бог во всем устремляется к тому, чтобы мы отказались от воли. Так святой Павел много раз взывал к нашему Господу, Господь же к нему обращался, и все это не возымело успеха, пока он не отрекся от воли и не сказал: «Господи, что Ты хочешь, да сотворю?»[30]. И Господь знал, что должен он сделать. Также и Госпоже нашей ангел явился[31]: все, что ни сказали бы он и она, никогда не сделало бы ее Матерью Бога, но лишь отреклась она от воли своей, тотчас же стала истинной Матерью вечного Слова и зачала в тот же миг Бога, Который и был ее Сыном по естеству. Ничто, кроме отказа от воли, не сделает человека праведным. Воистину, без отказа от воли во всех вещах мы вообще ничего не совершим перед Богом. Но если дело зашло столь далеко, что мы отреклись от всей своей воли и ради Бога от всех вещей отважились отказаться, внешне и внутренне, только тогда и не раньше мы сделали все.
Подобных людей найдется немного, которые — понимают ли они или же не понимают — желали бы, чтобы с ними так было и чтобы им стяжать нечто великое, и они хотели бы иметь путь и благо; все это есть не что иное, как своеволие[32]. Тебе же во всем следует полностью положиться на Бога, и тогда не заботься о том, как Он со своим поступает. Для небес умерли тысячи человек, так и не отказавшись в подлинном совершенстве от своей воли. Только вот что было бы совершенной и истинной волей — без остатка войти в волю Божью и остаться без самочиния; и кто преуспел в этом больше, тот глубже и истинней укоренен в Боге. Да, «Ave Maria»[33], произнесенное в таком (настроении), когда человек отказался от себя самого, — это больше, чем Псалтирь, прочитанная без оного тысячу раз. Да, лучше ступить один шаг в таком (настроении), чем без него переправиться через море.
Человек, который от себя и всего своего отказался столь полно, был бы, воистину, в Бога так глубоко пересажен, что, вздумай кто дотронуться до него, должен был бы прежде до Бога дотронуться, ведь он — в окружении Бога, и вокруг него — Бог, как моя шапка мою голову обнимает. И если бы кто захотел меня схватить, то прежде должен был бы коснуться моего платья. Точно так же: если должен я пить, напитку надобно протечь сперва по моему языку, там питие восприимет свой привкус. Если язык покрыт горечью, то, воистину, как бы ни было сладко вино само по себе, оно от того станет горше, через что до меня дотекает. Подлинно, если человек вполне отказался от своего, то он будет так Богом окутан, что все творения не смогут к нему прикоснуться, сначала не дотронувшись до Бога. И что должно дойти до него, то должно дойти до него через Бога. Тут сие получит свой привкус и станет богоподобным. Как бы ни было велико горе, оно дойдет через Бога, и сперва Бог от него пострадает. Да, говоря по правде, а она-то и является Богом, нет постигающего людей столь малого горя — как, скажем, недомогание или какая превратность, — которое не коснулось бы Бога, поскольку в Нем находится человек, несоизмеримо больше, чем самого человека, и Ему не было бы гораздо горше по сравнению с тем, как человеку горько. Если Бог претерпевает это ради того блага, каковое Он в этом же приуготовил тебе, и если ты согласен переносить, что Бог переносит и что чрез Него приходит к тебе, то это естественным образом станет богоподобным: презрение — как честь, горечь — как сладость и глубочайший мрак — как свет самый яркий. Все воспримет свой привкус от Бога и станет Божественным, ибо Ему уподобится все, что приближается к человеку, ежели тот не стремится к чему-то другому и ничто другое ему не по вкусу. А потому обретет он Бога как в любой горечи, так и в величайшей сладости.
Свет во тьме светит[34] и на него взирают. К чему людям нужно учение или свет, если им не пользоваться? Когда они будут находиться во тьме или печали, тогда узрят свет.
Воистину, чем больше принадлежим мы себе, тем меньше мы принадлежим (Богу). Человек, отрекшийся от своего, никогда и ни в каком деле не потеряет Бога. Но если случится, что он оступится или оговорится, либо прельстят его вещи, которые ложны[35], то придется Богу, поскольку Он присутствовал в деле с начала, поневоле принять ущерб на Себя, а ты ни в коем случае не должен из-за этого бросать свое дело. Сказанному мы находим пример в святом Бернарде[36] и во многих других святых. Подобным падениям никто и никогда в этой жизни не может быть вполне непричастен. Но ведь если среди зерна время от времени попадается куколь[37], то не стоит из-за этого выбрасывать благородное зерно. Подлинно, чьи стези направлены ко благу и кто знает Бога, для того все эти горести и падения на пользу[38]. Ведь для добрых все вещи происходят ко благу, как говорит святой Павел[39] и как свидетельствует святой Августин: «Да, и даже грехи»[40].
12. Которая трактует о грехах: как следует себя вести, если себя в грехах обнаружишь
Воистину, совершать прегрешения — это не грех, если мы о них сожалеем. Человек не должен хотеть творить грех — ни за что, что могло бы случиться во времени или в вечности, ни смертный, ни простительный, никакой другой грех. Тому, кто соединен с Богом, всегда следует помнить, что верный любящий Бог вывел человека из грешной жизни в Божественное бытие и из Своего врага сделал другом, а это больше, чем сотворить новую Землю. (Воспоминание) об этом станет одним из сильнейших ударов; он перенесет человека прямиком в Бога. И следует удивляться тому, как бы оно воспламенило человека в сильной, великой любви, столь сильной, что он вдруг откажется от себя.
Да, кто в самом деле перенесен в Божью волю, тому не надо хотеть, чтобы грех, в который он впал, не случался. Не в том смысле, конечно, что он был против Бога, а в том, что посредством него ты возведен к большей любви и через него уничижен и смирен, — но только не в том, что он обращен против Бога. Ты же должен вполне довериться Богу: Он не дал бы преткнуться тебе, не желая извлечь из этого лучшее для тебя. А когда человек из грехов совершенно восстанет и (от них) вполне отрешится, тогда сотворит верный Бог, как будто бы человек никогда в грех не впадал, и не допустит, чтобы он хотя бы на миг поплатился за все свои прегрешения. Будь их так много, сколько все люди до сих пор сотворили, Бог ни за что не допустит, чтобы он пострадал. Бог мог бы иметь с человеком самую полную сокровенную близость, какую Он когда-либо поддерживал с тварью. И если только теперь Он найдет человека готовым, то не посмотрит, чем был тот раньше. Бог есть Бог настоящего. Каковым Он тебя обрящет, таковым Он тебя возьмет и приимет, — не тем, чем ты был, но тем, чем теперь ты являешься. Любую обиду и всякий позор, что могли бы выпасть на долю Бога из-за всех прегрешений, Он хочет переносить и переносил долгие годы, лишь бы потом человек пришел к большему постижению Его любви, и лишь бы его любовь и благодарность стали больше, а его усердие пламенней, как это естественным образом после прегрешений часто случается.
Поэтому Бог с готовностью претерпевает ущерб от греха и терпел его часто и весьма часто попускал произойти ему чрез людей, которых Он присмотрел, дабы их по Своей воле возвести к великим деяниям. Взгляни-ка! Кто нашему Господу был когда-либо милей и любезней апостолов? А ведь никому из них не довелось сохраниться от того, чтобы не впасть в смертный грех; все они были смертными грешниками. Равным образом в Ветхом и в Новом Завете Он часто определял это тем, кто в дальнейшем становился Ему весьма и весьма мил. И ныне редко услышишь, что люди восходят к великому без того, чтобы прежде как-то не оступиться. Вот так и ведет наш Господь, да познаем мы Его великое милосердие, и так Он нас желает привлечь к глубокому и истинному смирению и благоговению. Ведь когда возобновится раскаяние, тогда весьма и весьма преумножится и возобновится любовь.
13. О двояком раскаянии
Существует раскаяние двоякого рода: одно — временное, или чувственное, другое — Божественное и сверхъестественное. Временное всегда простирается долу во все большую скорбь, повергая человека в такую печаль, словно теперь он должен расстаться с надеждой; раскаяние же при этом застывает в унынии и не движется дальше. Из этого ничего не выходит.
Божественное раскаяние совершенно другое. Лишь только человек ощутит недовольство, так в тот же час обращается к Богу и навечно в неколебимой решимости отрекается от всех прегрешений. И так подымается он до великого доверия к Богу и стяжает великую уверенность. А отсюда проистекает духовная радость, возносящая душу из скорби и плача и накрепко привязывающая ее к Богу. Потому что чем более немощным сознает себя человек и чем больше он провинился, тем большее у него основание прилепиться в безраздельной любви к Богу, в Нем же нет ни греха, ни порока. Поэтому, если ты захочешь взойти в глубоком благоговении к Богу, высшая ступень, на какую можно подняться, заключается вот в чем: быть без греха благодаря Божественному раскаянию.
Чем сильней себя в грехе укоряешь, тем с большей охотой Бог прегрешение прощает, посещает душу и грех истребляет, если ты стараешься избавиться от того, что тебе крайне противно. И чем больше и чем тяжелее грехи, тем скорей и несоизмеримо охотней прощает их Бог, ибо они противны Ему. Лишь только Божественное раскаяние возвысится к Богу, все грехи тотчас в бездне Божьей исчезнут — быстрей, чем я мог бы глазом моргнуть, и они уничтожатся полно, будто бы никогда не случались, ибо раскаяние сие совершенно.
14. Об истинном уповании и о надежде
Истинную и совершенную любовь надлежит распознавать по тому, имеет ли человек большую надежду и упование на Бога, ибо кроме доверия, нет ничего, по чему можно было бы понять лучше, обладает ли кто полной любовью. Ведь если кто-то любит кого-то беззаветно и преданно, то это порождает доверие. В чем бы ни отважился человек положиться на Бога, то в Нем он подлинно обретет, и в тысячу раз больше. И как человек никогда не сможет слишком возлюбить Бога, так никогда он не сможет Ему слишком довериться. Какое бы деяние ни совершил человек, это не так важно, как твердая надежда на Бога. Со всеми теми, кто приобрел великое на Него упование, Он ни разу не преминул совершить великие вещи. В таких людях Он сделал вполне очевидным, что это доверие проистекает из любви, ибо любовь имеет не только доверие, но также обладает истинным знанием и свободной от сомнения уверенностью.
15. О двоякой уверенности в жизни вечной
В этой жизни есть двоякое знание о жизни вечной. Одно — это то, что Сам Бог сообщает о ней человеку или возвещает ему через ангела либо открывает посредством особого озарения. Подобное случается редко и лишь с немногими людьми.
Другое знание, — оно несравненно полезней и лучше, — часто выпадает на долю всем совершенным любящим людям. Это когда человек в силу любви и тесного общения, какое он имеет со своим Богом, так глубоко Ему доверяет и так предан Ему, что не в состоянии сомневаться. А столь предан он становится из-за того, что любит Бога во всех без различья творениях. И прекословь ему все творения, отрекись от него под присягой, да откажись Сам Бог от него, — он бы не усомнился, ибо любовь сомневаться не может; сия ожидает лишь блага. И нет необходимости в том, чтобы что-то говорить любящим и любимым, ведь когда Бог видит, что тот — Ему друг, Он в сей же миг осознает все, что для того добро и относится к его благу. Ибо как бы глубоко ты Его ни любил, будь в том уверен, что ты Ему милей и безмерно дороже, и Он несоизмеримо больше тебе доверяет. Ведь Он есть сама верность, и Ему должны быть верны, верны же все те, кто Его любит.
Эта уверенность гораздо больше, полней и надежней, чем первая, и она не может обманывать. А вдохновение, напротив, способно на ложь, и оно легко может быть ложным озарением. А эту (уверенность) ощущаешь во всех силах души. Она не может лгать в тех, кто Бога действительно любит. Сомневаются в ней так же мало, как мало сомневаются в Боге, ведь любовь изгоняет всякий страх. «В любви нет страха», — как говорит святой Павел[41], а также начертано: «Любовь покрывает множество прегрешений»[42]. Ибо, где творятся грехи, там не может быть ни полного доверия, ни любви; любовь же полностью покрывает грехи, она ничего не знает о грехах. И дело не в том, чтобы человек не грешил, а в том, что она полностью изгоняет и искореняет грехи, как будто их никогда не случалось. Ибо все дела Божьи весьма совершенны и столь изобильны, что, кому Он прощает, Он прощает вполне и совсем и гораздо охотней большое, нежели малое, а это соделывает глубокое доверие. Сие нахожу я гораздо и несравненно лучшим, сие приносит большую награду и является более верным, чем первое знание, поскольку ему не препятствуют ни грехи и ничто иное. Ибо кого Бог обрящет в подобной любви, того в соответствии с ней Он и судит, оступался тот или нет. Но кому прощается больше, тот должен иметь больше любви, как сказал наш Господь Христос: «Кому прощается больше, тот и да любит больше»[43].
16. Об истинном покаянии и о блаженной жизни
Многим людям кажется, что им надо совершать нечто великое во внешних делах, таких как пост, хождение босиком и подобное этому, что называется покаянием. Истинное и лучшее покаяние[44], с помощью которого стремительно подымаются к горнему, состоит в том, чтобы человек начисто и совершенно отрекся от всего, что не является Богом и Божественным в нем самом и во всяком творении, и крепко и полно и совершенно прилепился в несокрушимой любви к своему любимому Богу, дабы его благоговение и потребность в Нем были велики. В каком труде ты этого в наибольшей мере добьешься, в том ты и праведней. Чем сего больше, тем истинней покаяние и тем больше оно изгонит грехов и даже само наказание. Да, в скором времени ты сумел бы в праведном отвращении стремительно и мощно отойти от всех прегрешений и устремиться к Богу с такой силой, что сотвори ты хоть все грехи, что со времен Адама были соделаны и впредь будут свершаться, — это вкупе с наказанием тебе полностью простится и, если бы ты умер сейчас, то был бы возведен пред лице Божье.
Это — истинное покаяние, и оно проистекает, в особенности и в наибольшей мере, из достойного страдания в совершенном труде покаяния Господа нашего Иисуса Христа. Чем сильней человек запечатлеет его образ себе, тем дальше отступят от него все грехи и наказание за прегрешения. Человеку следует также привыкнуть во всех своих трудах постоянно облекаться в жизнь и дела Господа нашего Иисуса Христа: во всяческом Его труде и покое, страдании и бытии. И да держит он Его постоянно перед глазами, как перед глазами держит Он нас.
Такое покаяние есть дух, вознесенный от всех вещей к Богу. В каких трудах ты можешь этого в большей мере добиться и с помощью каких добиваешься, в тех с легким сердцем и подвизайся. А если в этом помешает тебе какое-нибудь внешнее делание, будь то пост, бдение, чтение или что-то другое, оставь сие по доброй воле без всякого опасения, что ты из-за этого нечто упустишь из трудов покаяния. Ведь Бог не взирает на то, каковы суть дела, но только на то, каковы в делах любовь, благоговение и дух. Для Него не столько важны наши труды, сколько важен наш дух во всех наших трудах и то, чтобы посреди вещей мы возлюбили Его одного, потому что человек слишком жаден, ему мало Бога. Да вознаградятся все твои труды тем, что твой Бог о них знает, и тем, что в трудах ты держишь Его в голове; сего да будет тебе во всякое время достаточно. И чем чище и непосредственней ты держишь Его в голове, тем действенней все твои труды искупают все прегрешения.
Ты мог бы также подумать о том, что Бог был всеобщим Спасителем целого мира. За это я много больше благодарен Ему, чем если бы Он спас меня одного. Также и тебе следует стать всеобщим спасителем всего того, что ты испортил в себе грехами. Со всем этим прильни к Нему, ибо грехами ты извратил все, что в тебе пребывает: сердце, помыслы, тело, душу, силы[45], и что у тебя и в тебе есть еще; все это весьма нездорово и искажено. Посему прибегни к Тому, у Кого нет никакого порока, но есть только чистая благостыня, потому что Он — всеобщий Искупитель всей твоей порочности, внутренней и внешней.
17. Как человеку соблюсти себя в мире, если внешние невзгоды, в каковых пребывали Христос и многие святые, обошли его стороной, и как он должен следовать Богу
Страх и уныние могут овладеть людьми потому, что жизнь Господа нашего Иисуса Христа и святых была так строга и скорбна. Человек же на столь многое неспособен, а также не чувствует себя к сему призванным. И вот поэтому люди, видя себя в этом непохожими, часто думают, что они далеки от Бога, Которому якобы не в состоянии следовать. Так не должен никто думать! Ни в коем случае человеку нельзя почитать себя удаленным от Бога, — ни из-за недостатков, ни из-за слабости, ни из-за чего-то другого. Ну а если случится, что твои великие прегрешения отгонят тебя, так что ты не сможешь, узреть себя подле Бога, то надобно бы тебе все же понять, что Бог — подле тебя. Ведь в том-то и состоит великое зло, что человек отдаляет себя от Бога. Ибо если человек ходит далеко или рядом, то Бог никогда далеко не уходит; Он всегда остается поблизости, а если не сможет остаться внутри, то все же выйдет не дальше, чем за дверь.
Не иначе обстоит дело и со строгостью следования. Посмотри, в чем могло бы твое следование заключаться. Ты должен приметить и принять во внимание, к чему ты привлекаем Богом больше прочего. Ведь все люди призваны к Богу вовсе не одним и тем же путем, как указывает святой Павел[46]. И если ты обнаружишь, что ближайший твой путь лежит не через многие внешние деяния и тяжкие труды либо лишения, — от чего, безусловно, зависит не слишком-то многое и к чему человек должен быть призван от Бога и иметь силы совершить правильно без извращения своей внутренней сущности, — итак, если ты ничего такого в себе не обнаружишь, то будь совершенно доволен и не придавай этому большого значения.
(Но) ты мог бы сказать: раз в этом нет ничего, зачем же тогда так поступали наши предки, многие святые?
Подумай-ка, наш Господь дал им сей путь, но даровал им также и силы так поступать, дабы они сим путем могли следовать. И в этом с их помощью Он обрел Свое наслаждение, и в этом же они должны были обрести свое благо. Ведь спасение людей Бог не связал с каким-либо особым путем. Того, что один путь имеет, не имеет другой, однако возможность (спасения) Бог даровал всем добрым путям, ни одному из добрых путей в том не отказано. Ибо одно благо не против другого блага. И людям нужно понять, что они поступают неверно, когда время от времени видят доброго человека или слышат, что о нем говорят, а он не их пути следует, и это (в их глазах) все равно что погибель. Не по сердцу им его добрый путь, — они и не ценят его добрый путь и его добрых намерений. Это неправильно! Когда проверяешь чей-нибудь путь, надо, ничьим путем не гнушаясь, больше обращать внимание на то, имеет ли человек добрую волю. Не может следовать каждый одним и тем же путем и все люди не могут следовать единым путем, не может один человек идти всеми путями и путем каждого.
Пусть каждый встанет на свой добрый путь и включит в него все другие пути и пусть охватит в своем пути все пути и все благо. Смена пути делает непостоянным путь и духовное делание. Что может дать тебе один путь, того ты сумеешь добиться и на другом, — если он добр и достохвален и одного лишь Бога имеет перед собою. К тому же все люди не могут идти одним и тем же путем. Не иначе обстоит дело со следованием строгому образу жизни святых. Сей образ ты должен, конечно, любить и он должен быть тебе по сердцу, без того, однако, чтобы ему следовать.
Тут ты мог бы сказать: наш Господь Иисус Христос, Он всегда шел высшим путем. Им же по праву и мы должны следовать.
Это воистину так! Нашему Господу надо подлинно следовать, но только не на каждом пути. Наш Господь постился сорок дней. Но никому не следует о том помышлять, чтобы так подвизаться. Христос, Он совершил множество дел, имея в виду, что мы должны следовать Ему внутренне, а не телесно. И потому-то надо стараться, дабы идти духовным путем, ибо Он более взирает на нашу любовь, чем на наши дела. Мы должны Ему по-своему следовать.
Но как?
А вот послушай, — во всем.
Поделиться книгой: