Деревня была обычной. Около десятка старых почерневших изб, образующих единственную улицу. Бойцов встречали старухи в потрепанных и заштопанных тулупах, голова каждой была повязана шерстяным платком так, что из лица был виден только кончик носа.

— Полагаю, нужно сделать в деревне привал, — подсказал Зайнулов. Дунул ветер, и где-то одиноко ударил колокол. — Возможно, нас покормят… Хотя, глядя на этих старух, думаю, что кормить придется их.

— Здравствуйте, — обратился Калинин к ближайшей местной жительнице. Ему показался интересным способ укладки головного платка. Совсем не такой, как он видел раньше в деревнях. Возможно, в этой области платки женщины завязывают именно таким образом. Интересная особенность.

— Здравствуй, сынок. Куда путь держите?

— Здорово, мать! — вклинился в разговор старшина. — Можно мы в ваших избах отдохнем?

— Очень невежливо, что он ей не ответил, — прошептал Калинин политруку.

— А ты бы рассказал им, куда мы идем? — спросил Зайнулов. — Семен Владимирович правильно поступил, он перевел разговор в другое русло. Поучись у него.

— Да мы не против, — отвечала старуха старшине. — Только покормить вас нечем.

— Ничего, мать, у нас свои продукты пока есть, — ответил Семен Владимирович.

— Слышьте, сынки, — сказала вдруг старуха. — Не через Полыновскую балку идете?

Алексей было хотел достать карту, но старшина продолжал разговор.

— А в чем дело-то?

— Немец прошел в ту сторону. Много немца.

Семен сразу посерьезнел.

— Насколько много? Как нас?

— Даже побольше. И лошадей много, и оружия всякого. Они южнее прошли, мимо деревни, но мы все видели.

— Глазастые вы!

Алексей все-таки достал карту. Стрелка, по которой они должны были двигаться, пересекала луга под названием Полыновские. Снова от порыва ветра где-то ударил колокол. Политрук поднял глаза от карты и посмотрел на старшину, едва заметно кивнув. Старшина закусил губу и перевел взгляд на заснеженную равнину за домами. Пока тот думал, пока Зайнулов с озабоченным видом вытирал лоб, Алексей увидел интересную вышивку на платке, которым старуха повязывала голову.

Край платка покрывал сложный узор, который когда-то был красным, а теперь выцвел от времени. Алексею было трудно разобрать орнамент на повязанном платке, но он мог утверждать, что узор был в некотором роде удивительным, непохожим на узоры других русских деревень.

— Рота! Разойдись! — скомандовал старшина. — Мать, примите ребят.

Старушка кивнула и отошла к другим жительницам деревни Потерянная, собравшихся возле одной избы. Калинин, Зайнулов и старшина остались одни.

— Немца тут никак быть не должно, — сказал старшина. — И уж тем более, нам нельзя двигаться вслед за ним.

— Вы хотите сказать, что мы не выполним приказ? — произнес Калинин.

— Мы не владеем оперативной обстановкой! Наличие немцев в этом районе свидетельствует о вероятном прорыве. В этом случае мы запросто можем оказаться в окружении, когда подойдем к Черноскальной высоте.

— Мы должны выполнять приказ! Это приказ командования!

— Мы тоже командование. Надо учитывать оперативную обстановку, а не слепо следовать приказам!

— Приказ нельзя обсуждать! — не унимался Калинин.

— Семен, — вступил в разговор Зайнулов. — Лейтенант прав. Нельзя просто так вернуться обратно. При дальнейшем продвижении будем вести себя осторожно. Когда тронемся в путь, вышлем вперед разведчиков.

— Не нравится мне все это, — произнес старшина и решительным шагом покинул их. Алексей посмотрел на политрука.

— Это плохо, что немцы прошли в том же направлении? — спросил он.

— Да. Мы не знаем их цель. Они могут помешать нам выполнить основную задачу. Кстати, давно хотел спросить. Почему мы должны занять этот холм? Почему в таком отрыве от остальных войск? Если мы его займем, как долго его придется удерживать?

— Я не знаю.

— Вам не говорил об этом подполковник?

— Нет.

— И вы не спросили?

— Я просто не думал об этом.

— Теперь есть время, чтобы подумать. — И политрук покинул Калинина, вслед за старшиной. Алексей некоторое время стоял, размышляя. Старухи разошлись. Красноармейцы разбредались по избам, чтобы последний раз понежиться в тепле, пообедать и продолжить путь по заснеженным дорогам.

Алексей Калинин посмотрел на ближнюю к нему избу.

— Ух ты! — пробормотал он, подходя к ней.

Изба вроде ничем не отличалась от тысячи других, разбросанных по средней полосе России. Рубленный дом с покатой крышей, три окна на фасаде, сплошь обрамленные сложным узором. Ничего особенного. Но глаз Алексея тотчас уловил маленькие странности.

Обычный крестьянский дом до нашего времени сохранил в себе языческую заклинательную символику, при помощи которой жильцы старались обеспечить сытость и тепло, безопасность и здоровье, пытались защитить себя от нашествия злых духов. Эта заклинательная символика сплеталась в единый образ мироздания. Обычно, на фасаде русской избы при помощи изощренно выпиленных досок, закрывающих фронтоны и углы — изображались небеса и ход солнца. С крыши спускались деревянные «полотенца», на которых помещалось изображение светила. В центре ставили громовой знак — круг, разделенный на сектора — символ Рода или Перуна, оберегавший дом от попадания в него молнии. Щипец крыши обычно украшал конек.

Здесь, на фасаде этой старой избы изображения солнца отсутствовали. Не было и стандартного «конька», при помощи которого люди просили покровительства у могучего светила. Кругом были волнистые линии и переплетающиеся волнистые узоры — и вокруг окон, и по краям крыши, и на углах избы. Даже маленькое окошко на чердаке было выполнено в форме волны. На гребне избы вместо «конька» висел потрепанный и выцветший флаг. Когда-то он был голубого цвета, но сейчас голубой цвет остался только по краям. Ветра не было, и флаг висел сложенным. Какой-то символ был изображен на нем, но Калинин разобрать этот символ не мог. Он видел только край непонятного знака. Кажется, там были нарисованы какие-то растения.

Алексей немедленно достал из планшета школьную тетрадь в клеточку и чернильный карандаш. Сколько бы ни продолжалась война, она когда-нибудь закончится. Вновь откроются университеты, вновь будет развиваться наука по славянской истории. И эти странные особенности языческой культуры деревни Потерянная Калинин, как будущий ученый и настоящий исследователь, обязан зафиксировать для того, чтобы заняться их изучением после войны.

Почерпнув ладонью немного снега, он растопил его своим теплом и, макнув карандаш в получившуюся воду, принялся зарисовывать избу. Он тщательно выводил каждое бревнышко, каждый узор. Когда изба была запечатлена, Алексей по памяти стал рисовать старуху в платке. Он попытался максимально точно изобразить, как был повязан платок, но вот узор на платке он вспомнить не мог.

Дунул легкий порыв ветра. Колокол вновь напомнил о себе. Алексей оторвался от рисунка, мгновение соображал и поднял глаза на флаг на гребне избы.

Флаг расправился. Он был готов сложиться, но Алексей все же увидел то, что хотел. Это просто удивительно!

На флаге были изображены лик Солнца и профиль Луны. Они имели человеческие черты: традиционно округлые щеки и добрые глаза. Лики были окутаны цветами и растениями.

Просто так ничего не бывает. Если человеку фамилия Кузнецов, значит один из его предков работал в кузнице. Если существует понятие «сутки», то оно, несомненно, произошло от слова «ткать». На все есть причины. У всего есть корни.

Корни были и у этого флага. Он что-то означает. Вот только что?

Калинин зашел в избу. Внутри она была самой обычной. Сени, давно нуждающиеся в ремонте, печь с обвалившейся замазкой, простая кустарная мебель. В избе было тепло. Прямо возле порога красноармейцы свалили шинели и ватники. Чуть поодаль «шалашиком» стояли винтовки. Из комнат раздавался зычный солдатский говор. Алексей посмотрел на стену, на которой висели хозяйкины тулуп и платок. Он протянул руку и снял платок с крючка.

Шерстяной треугольный платок был в некоторых местах изъеден молью. Кое-где он был заштопан. По краю треугольного платка шел сложный узор, и теперь, видя его полностью, Алексей мог попытаться его прочитать.

На славянских льняных полотенцах, на одежде и платьях изображаемый узор переплетающихся ромбов, линий, колечек и уточек мог изображать праздник Купалы, Великую Матерь Макошь, силу огня, таинство зерна, колдовство кузни… Здесь не было пересеченных линиями и усеянных точками ромбов, обозначающих посеянное поле. Здесь были скручивающиеся и завивающиеся узоры. Но этот орнамент Калинин знал. Корни и деревья. Они образовывали нижний ряд. А тот орнамент, который составлял верхний ряд, оказался новым для Алексея. Словно противоборствуя корням и деревьям, им навстречу были направлены колокольчики и кружочки на палочках.

Это был оберег. Изображение на одежде, оберегающее хозяина от напастей, а так же сулящее силу, дающее жизнь. Славяне обычно изображали священных зверей, — коней, уток, оленей с рогами. Здесь этими изображением служили колокольчики и кружочки. И противостояли они деревьям.

Алексей принялся зарисовывать узор на отдельный лист.

— Чаю на травах не хотите? — спросила уже знакомая старушка, тихо подошедшая сзади.

— Спасибо, не хочу, — ответил Алексей. Он был поглощен изучением вышивки на платке. — Вы не знаете, что означают эти узоры?

— Не знаю, — пожала худыми плечами старушка. — Платок достался мне от матери, а ей — от бабки.

— А кто построил избу?

— Прадед мой. Давненько это было.

— Почему на фасаде изображены волнистые линии?

— Не знаю, — совсем растерявшись, ответила старушка. — Но думаю, что волны означают воду. Разве не так?

— Возможно, — задумчиво произнес Алексей. — Но почему вода? У вас поблизости есть река или озеро?

Старушка отрицательно покачала головой.

— Значит, не хотите чаю, — произнесла она. — Тогда возьмите булочку с маком. Только испеченная. Возьмите обязательно!

— Спасибо. — Алексею было как-то неудобно брать у старушки булочку, которую она протягивала. Наверняка, в деревне было плохо с хлебом.

— У вас самих, наверное, не хватает продуктов! — попытался воспротивиться он.

— Я испекла маковки специально для солдат. Возьмите.

Алексей рассеянно взял булочку. Она была теплой, мягкой, душистой. Сверху запеченную корочку покрывал слой мака. Калинин не стал есть булочку сейчас, а положил её в вещмешок.

— Вот и хорошо! Значит, потом пригодится! — напоследок произнесла старушка и удалилась в комнату.

Алексей тщательно зафиксировал изображение с платка и вновь вышел на мороз. Небо было покрыто серыми разводами, солнце нигде не проглядывало. Он вдруг поднял голову.

Колокол! Алексей отчетливо слышал его удары. Это значит, что где-то рядом находится церковь!

Калинин мигом соскочил с крыльца.

— …распахивается дверь и входит старушка, божий одуванчик. Я и говорю ей: «Страхуем, бабушка, от стихий, наводнений, от старости, от дрязглости…» А она в ответ: «Мне, сынок, Федя Краснов надобен!» А я ей: «Зачем вам Федя Краснов, когда и я вас не хуже застрахую». А она дай-подай Федю. «Нету, — говорю, — Феди. Курить пошел. Покурит — вернется.» А она мне: «Как это, покурит?» Я говорю: «Как обычно это делается. Взял папироску, дунул, закурил.» Она как заверещит! У нас в конторе чуть стекла не вылетели. Оказалось — мамаша Федина. Чубу дурному уж тридцать лет, а он от матери прячется, словно пацаненок, не говорит, что курит…

— Коля! Приходько! — позвал политрук из прихожей. — Иди сюда!

— Однако некогда мне с вами, братцы, лясы точить! — подытожил Приходько, поднимаясь с табурета. — Начальство зовет! Никак награду получу. Мне политрук давно говорит — награжу тебя, Коля!

— Для тебя награда — чурбаком по голове! — сказал кто-то из солдат. Может, все слова позабудешь, и говорить разучишься. Вот люди вздохнут с облегчением!

Бойцы захохотали.

— Недалекие вы, какие-то! — с сожалением произнес Приходько. — Ну вот, сами посудите! Ну, замолчу я! Кто вас будет развлекать историями всякими? Вы ж потом сами заскулите — Коленька, миленький, ну расскажи что-нибудь! А я пожму плечами, похлопаю глазами и скажу: «Не знаю я слов русских и нерусских! Пусть вам тот рассказывает, который советовал меня чурбаком по голове…»

— Как же ты скажешь, если все слова позабыл? — со смехом спросил тот же солдат.

— Приходько! — прикрикнул Зайнулов. — Лето наступит, пока я тебя дождусь!

— Эх, если б не награда, — сказал с сожалением Приходько, обращаясь к солдату. — Ответил бы я тебе!

Он покинул красноармейцев и вышел в прихожую.

— Сейчас выдвигаться будем, — сообщил Зайнулов, приподняв правую бровь, над которой виднелся шрам уголком. Приходько молча кивнул. — Сбегай, найди лейтенанта.

— Как скажешь, Ахметыч! — Николай собрался уже покинуть избу, как позади них раздался голос старушки:

— Возьмите, ребятушки, булочки маковые!

— Спасибо, мать! — сказал Приходько, протягивая руку за булочкой. Чтоб тебе долго жилось, да спокойно спалось.

— И тебе добра, солдатик.

Политрук вежливо отказался от булочки. Старушка удалилась, раздавая печево остальным бойцам.

— Найди его как можно скорее, — попросил политрук. Приходько вновь кивнул и надкусил булочку. Политрук вышел на улицу, Николай проследовал за ним. Он съел половину маковки, и, хотя булочка была очень мягкой и аппетитной, солдат понял, что кушать больше не хочет. Остаток он спрятал в вещевой мешок, на котором коряво была выведена надпись, сделанная чернильным карандашом: «церковно-ПРИХОДЬСКАЯ сумка». Делая запас, он справедливо полагал, что в долгом пути к высоте Черноскальной остаток булочки ещё пригодится.

Бросив взор с крыльца, и заметив одинокий след, ведущий за пределы деревни, Николай Приходько двинулся по нему.

Калинин совсем запыхался, пробираясь по пояс в сугробах, когда достиг развалин церкви. Она была совсем маленькой, купол её был снесен снарядом и лежал рядом, наполовину запорошенный снегом. Ветер раскачивал свободно висящий колокол, и тот иногда бил.

Входные двери отсутствовали. Алексей аккуратно миновал дверной проем и оказался внутри. Свод церкви был обрушен вместе с куполом, и поэтому, подняв голову, над обломками стен можно было увидеть небо. Верхние кирпичи почернели, но под ними на древней кладке ещё можно было разглядеть рисунки. Рисунки совсем выцвели, а некоторых местах были размыты. Но все равно, Калинин был потрясен.

Рисунки представляли собой несколько последовательных картин, рассказывающих некую историю. Алексей пригляделся, определяя начало истории и, кажется, нашел его.

Светлые витязи на белых конях гонят басурман. У витязей правильные лица, длинные развивающиеся плащи, прямые мечи. На переднем плане удалой широкоплечий князь на белом коне. На голове у него интересный шлем с перевернутым стальным соколом, защищающим переносицу. У басурман лица грязные, озлобленные; шапки с конскими хвостами, сабли кривые. Здесь показано какое-то сражение. Возможно, очень известная великая победа, поскольку под копытами коней лежит множество сраженных басурман.

На следующей картине — ужас, кровь. Виселицы, отрубленные головы. Во главе этого зверства стоит какой-то человек в тюрбане. Очевидно, глава басурман. Он показывает на что-то рукой, а может быть просто взывает к своему богу. Еще толпа людей в глубине картины, которые готовятся к казни. Очень много жертв.

Алексей попутно зарисовывал основные моменты. Карандаш не мог передать всю эмоциональную силу изображений, поэтому Калинин только фиксировал основных персонажей и события, а так же многочисленные символы и знаки. Многие детали фресок потеряли свой цвет и были размыты. Но Алексей очень старался. Ему попалась неправославная церковь с удивительными фресками. Ах, если бы она сохранилась и после войны!

Он поднял глаза на следующую фреску и потряс головой, пытаясь сбросить наваждение.

Следующая фреска была копией первой картины, только зеркальной в изображении и полной противоположностью по смыслу. Басурманы на черных конях и с кривыми саблями громят светлых витязей. И первым бежит удалой князь, на шлеме которого перевернутый стальной сокол, расправивший крылья.

Алексей ещё раз сравнил обе картины. Невероятно! Значит, он ошибся. Это была не великая победа. Тогда что? Великое поражение?

Картина со зверствами и та, на которой басурмане побеждают витязей, казались перепутаны местами. Ведь сначала надо одержать победу, чтобы творить зверства… Тогда совершенно непонятным становилось назначение первой картины, где витязи громят басурман.