***
Когда он открыл дверь в халате и в очках, я очень тихо сказала.
– Помогите мне сбежать отсюда…или я расскажу о вашем сговоре с таксистом!
Он долго смотрел на меня, потом кивнул, и я вошла в комнату. Он осмотрел коридор и запер дверь на ключ.
– Послушай меня внимательно, девочка. Я сразу пресеку твои попытки шантажа – так вот, таксист был нанят не мной. Поняла? И не я ему платил за то, чтобы тебя воспитывали.
– А кто платил?
– Ну ты же у нас умная. Сложи дважды два. Или, правда, только для одного и пригодна. Все мозги между ног?
Удар был ощутимым слева. Там, где всегда больно последнее время. Там, где поселился проклятый Айсберг и не морозит, нееет, он жжет меня, испепеляет, и нет ни конца, ни края этим ожогам.
– Тогда почему тех…тех убрали, а его нет?
– Потому что те сделали то, чего им не велели. Тронули то, что не принадлежит им. А таксист выполнил свою работу. Он у нас справедливый. Пусть и жестокий.
Нет, я не испытала облегчения. Мною все равно играли, как марионеткой, манипулировали, играли с моей психикой…А я бежала к нему, как к спасителю. Но он же меня и губил. Бьет и ласкает. Тыкает в грязь и жалеет. Держит кнутом и пряником. И самое страшное, что все это работает.
– Я хочу от него уйти!
Гройсман зло засмеялся.
– А кто не хочет? Все хотят. Только от него уйти можно только туда! – показал пальцем вверх. – Не раз ожидал, что ты скоро там окажешься, но тебя с удивительным постоянством жалеют. Что только нашел в тебе? Ведь красивее были, статнее, пышнее. И за меньшее без головы оставались, а ты…ты у нас неприкосновенная.
Тяжело дыша, я смотрела на этого невысокого человека и понимала, что он единственный мой путь к спасению. Он знает этот дом, знает хозяина и знает нужных людей. А еще…он явно меня ненавидит.
– Я вам не нравлюсь?
– Ты никому не нравишься!
– Почему? Что плохого я вам сделала?
Он сел в глубокое кресло и накинул себе на ноги клетчатый плед. Потянулся за маленьким графином и налил в стакан темно-коричневой жидкости на самом дне.
– Настойка по рецепту Тамары Исааковны. Славная была женщина…подруга моей покойной матери.
Отпил из стакана, промокнул рот салфеткой.
– Когда-то я был водителем у очень важного человека, присматривал за его дочерью. Возил на учебу, охранял. Красивая девочка. Добрая, нежная, отзывчивая. Она ко мне хорошо относилась. Ко мне мало кто хорошо относился…В те времена быть жидом было не так престижно, как сейчас. Всей этой толерантности, борьбы за справедливость еще не было. Израилем, Америкой и Германией и не пахло. Особенно для меня. Я же у «шишки» работал. Запрет на выезд пожизненно. Так вот, меня, пархатого, каждая собака пыталась со свету сжить. Далеко пробрался, денег много заколачиваю, у генерала в любимчиках хаживаю. Но мы – любимчики до поры до времени, пока сала чужого не нюхнули, а за сало нам сразу скальп снимут и звездочку на груди вырежут. Когда дом генерала обворовали, я был первым кандидатом. На меня каждая вошь пальцем указала. А когда комнату перерыли и денег нашли, сказали, что своим передал. Разнесли синагогу, нашли золотые подсвечники, сказали, это я раввину отдал после того, как золото генеральское переплавил. Генерал скор на расправу – пистолет к башке моей приставил. Она, маленькая такая, выбежала из комнаты своей и бросилась на него, в ногу ему вцепилась, укусила за ляжку. Кричала, что Грося с ней был, сказки ей читал, и чтоб трогать ее Гросю не смели.
Генерал руку опустил…Потом, спустя месяц, вора нашли. Оказался сын управдома, далекий от нашей еврейской братии. В доме я в том работал пока девочка замуж не вышла, тогда меня ей и отдали вместе с приданым. Я с ней пробыл до того момента, как уже возраст перестал позволять работу свою выполнять… И она позаботилась, чтоб меня не выкинули…ЕГО попросила. Забрал меня сюда. В вертеп свой. Сказал, слово лишнее скажу и… даже она не поможет.
Так вот девочку ту Людмилой звали. Поняла теперь?
А я это сразу поняла, пока он говорил. Почувствовала. Значит, жена Петра была той девочкой, и Гройсман ей благодарен и любит ее.
– Так вот…до сих пор здесь побывали некоторые, но все они одноразовые и моей девочке ничем не мешали…а ты! – седые брови сошлись на переносице. – А ты задержалась! Если ОНА вдруг узнает…плохо ей будет. Любит она его, понимаешь? Любит! Всегда любила! Отца своего умоляла женить его на ней, в ногах валялась…Женил. Только нахрена женил, если он…ни одной юбки не пропустит. Шлюха за шлюхой у него…
Я кивнула и пальцы сжала, чтобы не выдать своего разочарования, чтобы не разреветься именно здесь и сейчас.
– Так помогите мне убраться! Я исчезну, и ничто не станет угрожать ее счастью. Я тоже не хочу быть его шлюхой! Я жить хочу, детей хочу рожать, замуж выйти…а не вот так!
– Детей она хочет. Такие, как ты, не для детей. Вычистятся, выпотрошатся и дальше ноги раздвигают…как эта француженка. Тоже мне Франция. Мухосранск на выезде. Ее отец канализации чистил, а мать швея. Ленка она. Хахаха…Иванова. А не Эллен. И ты…хахаха…такая же.
Смеялся он тихо, неприятно, но его слова ранили больно и в самое сердце.
– Я не хочу так…сбежать помогите.
– Как я тебе помогу?
– Вы..вы что-то вывозите, я слышала ваш разговор…Вот и меня вывезите. Не то все узнают, что на самом деле вы и есть вор. И в этот раз никто не выбежит, и никто за вас не заступится.
Гройсман изменился в лице.
– Я не вор! Поняла? Не вор! А вывозим…потому что и так все выбрасывается. Тоннами. Все продукты. А есть те, кому надо…
– А вы и рады перепродать?
– Не твое дело, соплячка! Поняла? Я благим занимаюсь…И ни хрена не перепродаю!
– Не мое. Мне плевать, что вы там вывозите. А вот если ОН узнает, не думаю, что ему плевать будет. А я расскажу, не сомневайтесь! Пожалуйста! Умоляю! Я хочу, чтоб вы и меня вывезли. По-другому мне из этого дома не выйти.
– Бредовая затея. Если узнает, что я сделал, голову мне голыми руками оторвет.
– Не узнает… я скажу, что сама спряталась. На вокзал меня отвезете…А еще мне документы нужны. На чужое имя. Если хотите своей Людмиле помочь, то и мне помочь придется.
– Документы она захотела!
Но он явно заинтересовался, призадумался и голову подпер рукой, поджав губы.
– А знаешь…помогу. Ты здесь всем, как заноза в заднице. Только чтоб всю эту неделю была тише воды, ниже травы. Чтоб вела себя идеально, и Эллен чтоб ничего не пронюхала. Она, сука, умная и хитрая. Она на тебя уже ставки сделала. Лепит из тебя леди…
Я приблизилась к Гройсману и присела на корточки.
– Я просто человек…да, из Мухосранска. Из нищеты. У меня и родителей нет, чтоб заступились. К нему попала…думала, спасет. Отчим меня старику продал. Не виновата я, что Людмиле вашей поперёк стала и вам не нравлюсь. Я даже не знала, кто он такой! Мне тоже все это не нравится…я хочу жить. Понимаете? А не его подстилкой быть…я – не Эллен и никогда ею не буду. Помогите мне…вы же добрый человек. Я же вижу.
Фыркнул и отвернулся.
– Видит она. Ладно. Все, иди к себе. Документы ждать придется неделю, не меньше. А еще подумаю, как вывезти тебя.
– Спасибо…молиться на вас буду.
За руку его схватила, а он еще больше нахмурился.
– Не за что пока благодарить.
Волосы мои поправил, в лицо долго всматривался.
– Здесь он тебя везде найдет. За границу тебя надо вывозить, да так, чтоб подальше, чтоб не нашел. Я подумаю. Все, иди.
Глава 6
Я кусала рукава своей куртки, стараясь не выть, как раненное животное, обнимая детей и вспоминая, как он улыбался мне, как нежно смотрел на нашу дочь, когда она родилась, как носил меня на руках… как впервые взял меня… как впервые сказал мне, что любит. Именно в такой последовательности. Почему-то от настоящего к прошлому… назад… в тот день, как я увидела его впервые и обрекла себя на проклятие, на медленную смерть. Потому что я все равно любила его. Несмотря ни на что.
(с) Черные вороны 8. На дне. Ульяна Соболева
– Как же ты поедешь туда сама, девочка?
– Поездом, Лариса Николаевна. С пересадками. Я уже купила билеты.
– Ты…совсем с ума сошла? – нет, она не кричала, она шептала, чтобы не разбудить детей, но ее голос дрожал так, что я с трудом разбирала, что она говорит. Точно так же дрожали мои руки от принятого решения.
Но я не чувствовала, что сошла с ума. Наоборот, еще никогда я не была более целостна сама с собой, более созвучна своему внутреннему миру, чем сейчас. Я приняла решение. Наверное, оно пришло ко мне еще тогда, когда мои глаза тонули в черной синеве ЕГО глаз, и я медленно передвигалась, цепляясь за решетку. Наверное, оно было заложено внутри вместе с генетическим кодом и впиталось мне под кожу вместе с каждой молекулой запаха моего Айсберга.
– Это добровольная ссылка. Это какое-то невероятное самоубийство.
– Почему? Я могу там жить, как и здесь. Жить так же, как и раньше…Мы обустроимся с девочками и Льдинкой. Я знаю несколько языков. С вашими рекомендациями я могу работать в школе. Вы же можете это сделать ради меня – достать рекомендации из института. Я обо всем подумала…Я не капризная, я справлюсь. Деньги на первое время у нас есть.
– Справится она. Одна…на севере. Черт знает где. Как же я отпущу тебя? Ты не представляешь, какая это дыра! Я бывала там проездом! Бывала в этом городе, в этой жути…Ты знаешь, что такое городок при огромной колонии? Ты понятия не имеешь, что там за жизнь! Это даже не цивилизация. Туда насильно не едут, не то, что добровольно. Я все понимаю…но не это, не эти похороны. Ты молодая, ты еще нашла бы свое счастье. Даже с тремя детьми. Красавица, умница. А ты…все ради него…ради…
В больших серых глазах слезы, и руки заламывает. Но мы обе знаем, что своего решения я уже не изменю.
– Я понятия не имею, как мне жить без него…я понятия не имею, как мне жить вдалеке. Я поеду туда и сделаю все, чтобы быть рядом. Я чувствую, что так надо, чувствую, что это правильно.
– Никто не даст! Это тебе не здесь…это тебе не договориться за взятку. Там другие правила и законы.
– Посмотрим!
– Упрямая! Ты…какая же ты упрямая!
– Девочек лучше всего увезти, лучше всего уехать так далеко, где нас никто не найдет. Гройсман позаботился о том, чтобы у меня были новые документы, позаботился о документах девочек и Льдинки.
Она складывала посуду в раковину и больше на меня не смотрела. Я видела, что ее плечи слегка подрагивают, и знала, что, возможно, она плачет. Внутри все разрывается от жалости, но в то же время сердце бьется уже совсем в ином ритме. Оно умчалось вместе с поездами в самую синюю и мрачную даль.
– А я…обо мне ты подумала? Как же я, Марин? Я же тебя люблю, как родную дочь…как я теперь останусь сама?
– Вы…вы можете поехать со мной…Наверное.
– Да…наверное. А вообще… я этого даже видеть не хочу. И тебя…тебя тоже видеть не хочу.
Больше она ничего не сказала, домыла посуду и ушла из дома, накинув пальто и платок на голову. Хотела побежать следом и не стала. Мне нечего ей сказать, нечем утешить, а просить прощения мне не за что. Я еще какое-то время сидела на кухне и смотрела в окно на темно-синее ночное небо. Мыслей не было. Пришла какая-то тревожная ясность и понимание, что именно я буду делать. Так бывает. Вот здесь, в своем городе, там, где я уже привыкла жить – я больше себя не видела. Я видела себя там, где неизвестность, там, где будет тяжело и, наверное, очень страшно одной.
Вспомнила, как приехала за девочками. Как они радостно обнимали меня, как жалась ко мне маленькая Анечка, как сдержанно, но так отчаянно хватала меня за руки Лиза. И как быстро они собирали вещи, чтобы ехать со мной… а Анечка, она всю дорогу спрашивала:
– Мы едем к папе, да? Ты приехала за нами и отвезешь нас к нему?
Лиза одергивала ее, а я просто молча обнимала девочку за плечи, прижимала к себе. Пока вдруг не ответила вслух совершенно неожиданно для себя.
– Да…мы поедем к вашему папе.
Произнесла вслух и поняла, что именно это я должна сделать, в чем мое истинное предназначение и все, чего я хочу в этой жизни. Возможно, опрометчиво и неправильно, возможно, как говорит Лариса Николаевна – это самоубийство, но иначе я больше не представляю.
– Правда?
– Правда.
И поцеловала ее в макушку, так сладко пахнущую свежими яблоками, совсем как макушка моего сына. Это не только дочери Петра, эти девочки также мои родные сестры…Что и было указано в документах, которые приготовил для меня Гройсман вместе со свидетельством об опеке.
Эти документы передал мне человек, который заботился и присматривал за девочками на Яблоневой, десять. Когда мы выехали оттуда, я слышала, как он сказал, что теперь квартиру надо слить…Что это значит, я узнаю лишь на следующий день в новостях – квартира сгорит из-за утечки газа.
Прошла в спальню, где малышки спали вместе с Льдинкой на одной кровати, прикрыла одеялом и посмотрела на часы – ровно в восемь утра у нас поезд. Еще нужно собрать чемодан, спрятать документы, спрятать деньги, как когда-то учила мама Надя. Зашить в нижнее белье, чтоб никто не догадался и не смог украсть. Своих вещей почти не взяла, потому что места в чемодане не осталось. Все занято вещами девочек и Льдинки, его любимой игрушкой. Ничего. Все будет. Потом куплю себе уже там…На секунду стало страшно от неизвестности и сразу отпустило. Вся моя жизнь неизвестность, и после смерти Гройсмана неизвестно – не угрожает ли что-то детям и не найдут ли теперь и нас всех…
Лариса Николаевна так и не вернулась. Я прождала ее до семи утра и разбудила девочек, вызвала такси. Еще какое-то время смотрела в окно, всматриваясь в дорогу. Не пришла. Что ж…значит, прощания не будет. Может, так и легче уезжать. Наверное, мне было бы трудно прощаться.
Сонный Льдинка сладко пахнет молоком, а девчонки похожи на двух разбуженных котят. Быстро собираются, взволнованы, но явно жаждут дороги. Детство не знает страха неизвестности. Детство сжирает любопытство и жажда новых впечатлений.
Таксист помог мне уложить чемоданы. Какое-то время я смотрела на приютивший меня дом, потом закрыла калитку, спрятала ключ в почтовый ящик.
– А на поезде долго ехать?
– А где наш вагон?
– А мы поедем сами в купе?
– Да, мы поедем сами в купе, потому что нас как раз четверо.
– Марина сказала, что нам ехать несколько дней с пересадками.
– Крутооо, несколько дней на поезде. Чур я на верхней полке!
– Нет, я!
– Яяяя!
– Там две верхние полки. Мы с Льдинкой будем все равно внизу. Не ссорьтесь.
Подала билеты проводнице.
