Сливовое дерево

— Точно! — кивнула Кристина. — Ты похожа на толстого старикашку!

— Еще бы! — согласилась Мария. — Я едва переставляю ноги во всей этой амуниции!

Кристина тоже засмеялась, упиваясь минутой беззаботного веселья. На какое-то мгновение она ощутила вину: как можно смеяться, когда идет война, когда неизвестно, увидит ли она вновь Исаака? Но и Исаак наверняка не всегда мрачен, радуется общению с семьей, шутит. Надо учиться жить настоящим. Исаак хотел бы этого. Она решилась начать прямо сейчас.

— Надеюсь, мальчики весело проведут Рождество, несмотря ни на что, — сказала она. — Как устроить для них особенный праздник?

— Давай найдем самую большую елку! — предложила Мария.

— Им понравится! — согласилась Кристина — Помнишь, как Генрих облюбовал в лесу гигантскую ель, а когда Mutti сказала, что она не поместится в гостиной, встал там и заревел?

— Почти четыре метра высотой! — напомнила Мария.

— И не унимался, пока мы не попросили его выбрать другую.

— И он показал на совсем крошечную, потому что непременно хотел самостоятельно тащить ее домой. Сколько ему тогда было, четыре?

— Ja, но он уже был маленький мужчина и отчаянно старался во всем походить на отца. А помнишь, как на Рождество мы все набились в сани фермера Клаузе и катались по окрестностям?

Мария улыбнулась.

— Разве такое забывается! Это было волшебно. До сих пор слышу звон колокольчиков!

— Ты упрашивала родителей купить лошадь, a Vater мог порадовать тебя только поездкой на санях с лошадиной упряжкой.

— Это было самое лучшее Рождество. А что, если покатать Генриха и Карла? Погода ясная, снег глубокий!

— Увы, фермер Клаузе давно продал сани. Нуждался в деньгах.

— Жаль, — проговорила Мария, опустив плечи. — Сани были замечательные — черные, блестящие, с золотой отделкой и красными подушками.

— Да, чудесные, — вздохнула Кристина. — А я чаще всего вспоминаю то Рождество, когда мне было восемь лет. В Сочельник мы с Mutti вдвоем ходили в портновскую лавку выбирать материю. Ты этого не помнишь, в тот год бабушка сшила нам с тобой одинаковые платья. Я так радовалась Рождеству и с увлечением рассматривала вместе с мамой ткани. По пути в лавку начался снег — медленно падали огромные хлопья, и я была безумно счастлива.

Мария взяла одетые в варежки руки сестры в свои.

— Не грусти, ты снова испытаешь это чувство. Обещаю тебе.

Кристина заставила себя улыбнуться и сморгнула слезы с ресниц. Ей не хотелось портить праздничное настроение. Счастливые воспоминания согревали душу, дарили надежду, что в конце концов все устроится.

— А помнишь, как Mutti нарядилась рождественским дедом? — продолжила она. — И так хохотала, что нос съехал набок. Мы все догадались, что это она!

Мария радостно подхватила:

— Ja! Mutti позаимствовала у герра Вайлера длинный красный ночной колпак и смастерила из ветоши бороду. Никогда не видела, чтобы мама так смеялась. Ей не удалось, нас провести, но это был волшебный праздник. О! Я придумала: давай возьмем пепел из печки и сделаем около елки следы? Скажем мальчикам, что это Святой Николаус натоптал, когда принес им подарки!

Кристина одобрительно кивнула, и сестры ускорили шаг, подталкиваемые возрастающим воодушевлением. Выйдя из города, они прошли по укрытому снегом полю и оказались в принадлежавшем фермеру Клаузе лесу. Крупные снежинки медленно, тихо и мягко падали с высоких елей. Кристина и Мария внимательно изучали каждую ель, оценивали форму ветвей со всех сторон, разглядывали их и так и этак, чтобы найти идеальное дерево. Кроличьи и лисьи следы привели их на полянку, в самой середине которой стояла раскидистая молодая ель.

— Вот эта! — воскликнула Мария. — Она займет весь угол гостиной!

— Генриху и Карлу понравится! — Кристина встала на колени, чтобы осмотреть ствол.

Мария придержала нижние ветки, чтобы они не мешали Кристине, и несколькими искусными ударами топора старшая сестра быстро срубила дерево. Затем, ухватившись за нижние лапы, они поволокли ель через поле. Жесткая хвоя оставляла на широкой дороге долгий след. Таща дерево вверх по склону, девушки пытались идти в ногу, и им приходилось часто останавливаться, чтобы отдышаться. Время от времени одна из них теряла равновесие и падала на колени, другая же, смеясь, помогала ей выбраться из снега. От натуги обе вспотели, а потому в конце концов сняли шарфы и сунули их в карманы пальто.

Притащив рождественскую ель домой по заснеженным улицам, сестры установили ее в углу гостиной и обернули низ ствола белой материей, призванной изображать снег. Обычно на Рождество в дом приносили маленькую елку, ставили на небольшой столик, и даже со звездой на макушке она не доставала до потолка. Эта же ель была высотой от пола до потолка, а ее разлапистые ветви почти достигали обеденного стола.

Мальчики вошли в комнату, и Генрих удивленно распахнул глаза.

— Это самая большая в мире рождественская ель! — с восторгом закричал он.

Карл прикрыл разинутый рот рукой и бочком подошел к дереву, медленно, как будто хотел продлить волшебное мгновение.

Мария присела рядом с ним.

— Тебе нравится? — поинтересовалась она, обнимая брата за хрупкие плечи.

Карл улыбнулся и кивнул.

— Можно потрогать? — спросил он.

Мария поцеловала его в щечку.

— Конечно! Это же твоя елка!

— Спорим, у нас самая большая ель во всей Германии! — с гордостью воскликнул Генрих.

— Это потому, что вы лучшие братья во всей стране, — ответила Кристина, стоя позади мальчика и положив руки ему на плечи.

— Danke, — проговорил Генрих, поворачиваясь и глядя на сестру.

Кристина обняла брата, одной рукой приглашая в объятия Карла и Марию. Карл, как мог, обвил маленькими ручонками их обоих, а затем Мария обхватила всех вместе. На глаза Кристине навернулись слезы, Мария тоже готова была заплакать от умиления.

— Fröliche Weihnachten[32], — поздравила всех Кристина. — Веселого Рождества, мои дорогие.

— Fröliche Weihnachten! — разом ответили Мария с мальчиками, и все засмеялись.

После того как Кристина и Мария с помощью пепла нарисовали на полу около гигантской ели отпечатки следов, мутти и ома украсили душистые ветви белыми свечами, мишурой и соломенными звездами. Кристина, Мария, Генрих и Карл ждали в коридоре, пока взрослые погасят свет и позвонят в колокольчик — сигнал к Bescherung[33], означающий, что Святой Николаус удалился и дети могут войти в светящуюся огоньками комнату и получить свои подарки. Генрих со всех ног кинулся к дереву, но вдруг замер на месте, указывая на пол.

— Смотри, Карл! — воскликнул он. — Святой Николаус оставил следы!

Увидев огромные пепельные отпечатки, Карл ахнул.

— Вот проказник! — всплеснула руками Mutti. — А я ведь говорила ему вытереть ноги!

— Ничего, Mutti, — подмигивая ей, сказал Генрих. — Мы поможем тебе помыть пол.

Кристина и Мария переглянулись. Генрих догадался, что это фокус. Почему-то от мысли о том, что малолетнего брата больше не обмануть сказками про рождественского деда, грудь Кристины стеснилась. Она все еще надеялась, что Генрих верит в волшебство. Кто-то должен верить. Это напомнило ей то утро, которое она провела в лесу с Исааком, — как наивна и мечтательна она была, а затем, казалось, в одно мгновение, жизнь заставила ее взглянуть в лицо действительности. Как быстро все меняется! Идет война, братья поневоле взрослеют раньше времени. И как она ни старалась вернуть радость семейного праздника под огромной нарядной елью, от утренней беззаботности не осталось и следа. Сердце Кристины упало.

Прежде чем открывать подарки, вся семья собралась вокруг мерцающей ели помолиться и спеть рождественские гимны. Ома, как обычно, плакала; ее окаймленные морщинами влажные глаза сияли, когда она пела мягким переливчатым голосом Stille Nacht[34]. Этого Кристина уже не могла вынести. Теперь яснее, чем когда-либо, она понимала, почему ома плакала, исполняя знакомые песни. Рождество было прочной вехой, оно непременно наступало каждый год, в то время как мир неустанно менялся. Кристина закусила губу и закрыла глаза, чтобы не разразиться слезами. Ей представилась семья Исаака без меноры и без елки, и она оплакивала свою несбывшуюся мечту побывать на вечеринке у Бауэрманов, которую давным-давно отменили.

Когда все стали открывать подарки, она принудила себя воскликнуть «ах» и «ух ты», разглядывая связанные бабушкой рукавицы и розовых марципановых поросят, купленных мамой еще до войны. Карлу и Генриху подарили волчки и попрыгунчики на веревочке, вырезанные папой и дедушкой, и мальчики не преминули запустить юлу крутиться по полу. Преодолевая грусть, Кристина улыбнулась, глядя на их игры, от веселого гомона ребятишек ее сердечная боль немного утихла.

Мутти стремилась поддерживать традиции и весь год откладывала сахар, орехи, приправы и пряности, чтобы в Рождество каждый член семьи мог получить пряничного человечка, жареные каштаны и глазурованные печенья пфеффернюссе[35] — редкое праздничное угощение. На плите тихо кипел в котелке глинтвейн[36], наполняя комнату ароматом корицы и гвоздики. Мутти разливала черпаком дымящееся вино по красным гравированным стаканам и передавала каждому, целуя при этом в лоб. Отцу она всякий раз наливала в последнюю очередь — он всегда сгребал ее в объятия, привлекал к себе на колено и говорил: «Fröliche Weihnachten und Prost!»[37], а затем крепко целовал в губы.

Все расселись по комнате, ели и смеялись, и Кристина, как могла, старалась изображать веселость. К ее удивлению, мутти оставила свою тарелку рядом с отцовской, села рядом с ней на диван, обняла одной рукой и прошептала на ухо:

— Знаю, ты скучаешь по нему. Ты встретишься с ним, когда все это безумие закончится. Я уверена. Всему свое время. Время работать и время отдыхать, время плакать и время смеяться. Сейчас наслаждайся общением с семьей. Неизвестно, что ждет нас впереди.

— Danke, Mutti, — Кристина улыбнулась и утерла слезы.

Мария подошла и села с другой стороны.

— Я люблю тебя, — проговорила она, взяв ладонь сестры в свои.

— Я тоже тебя люблю, — Кристина взяла руку матери и положила ее на колено рядом с рукой Марии. — Вас обеих. Очень-очень.

Традиционный полуночный перезвон колоколов в Новый год власти запретили, а барам и ресторанам было предписано закрыться в час ночи. В половине первого Кристина украдкой выскользнула из дома и пошла к винному погребу в надежде, что каким-то чудом Исаак окажется там.

Полная луна лила яркий свет на тянущиеся вдоль двери погреба снежные наносы, похожие на высокий белый хвост бесплотного дракона. Дорожка, ведущая к входу, была нетронута, а значит, внутри девушку никто не ждал. Сердце Кристины болезненно сжалось, и она уже собралась уходить, но передумала и открыла ржавый замок. Войдя внутрь, она села на холодный пол и стала раскачиваться туда-сюда, молясь о том, чтобы ее мысли донеслись до Исаака и он пришел. Через два часа, продрогнув до самых костей, Кристина вставила замок в петли запора и направилась домой. Несметное множество звезд ярко сияло в бездонном небе, и Кристине казалось, что она видит всю Вселенную. Она обхватила себя руками и попыталась вообразить другие места в мире, где людям позволено говорить, что они хотят, и поступать по своему желанию. Представляют ли они, что происходит здесь? Есть ли им до этого дело?

В конце долгой зимы 1940 года ввели нормирование сигарет и угля и ужесточили наказание для всех, кто слушает зарубежные радиостанции, до шести лет заключения в тюрьме строгого режима и даже смертной казни. По государственному радио Гитлер предупреждал о том, что грядет полномасштабная война, поскольку Франция и Британия не приняли его мирные предложения. Отец Кристины покачал головой и заметил, что Гитлер винит в развязывании войны кого угодно, только не себя.

Зимой и в начале весны радиопередачи то и дело прерывались сообщениями о победах вермахта и потоплении вражеских кораблей. Каждый отчет сопровождался стремительной музыкой Рихарда Вагнера, и непрестанно повторяющийся один и тот же музыкальный фрагмент до смерти надоел Кристине. Газетные заголовки кричали о том, что люфтваффе под командованием Германа Геринга бомбят Францию, Бельгию и Нидерланды, и в ответ Королевские военно-воздушные силы Великобритании наносят удары с воздуха по немецким городам Эссену, Кельну, Дюссельдорфу, Килю, Гамбургу и Бремену.

Радио работало постоянно и беспрестанно трубило о военных действиях, но от Кристины и ее семьи эти события, казалось, были бесконечно далеки. Намеренно или нет, она не знала, но они редко говорили о происходящих событиях. В очередях за продуктами люди толковали о погоде, родственниках, предстоящих свадьбах и днях рождения — о чем угодно, кроме войны. Создавалось впечатление, что происходящее воодушевляло лишь дикторов радио. Кристина размышляла: не потому ли люди избегают говорить о войне, что их не прельщает перспектива прятаться в подвалах от бомб и снарядов, сыплющихся им на головы?

В апреле она решила прогуляться на другой конец города, чтобы пройти мимо дома Исаака и узнать, живет ли там еще семья Бауэрманов. Дойдя до их особняка, она ускорила шаг и остановилась на противоположной стороне улицы, глядя вперед, как будто всегда жила в этом районе и направляется куда-то по важному делу. Она обошла квартал три раза, осторожно посматривая в окна знакомого дома, пока сердце ее не заныло.

Когда-то роскошный дом стоял пустым и мрачным, портьеры были задернуты, в цветочных ящиках под окнами торчали лишь несколько чахлых виноградных лоз. В саду зацвела сирень, форзиция густо покрылась пышной желтой шапкой, но двор выглядел неухоженным — кусты неопрятные, фруктовые деревья нуждались в обрезке, а огород захватили репей и чертополох. Когда Кристина увидела запущенный сад, тяжелая грызущая пустота набухла в ее животе. Бауэрманы уехали.

Она еще раз обошла квартал, и сердце наконец забилось ровно, а колени перестали дрожать. Кристина перешла улицу, решив проверить калитку, ведущую в сад с Бримбахштрассе. И тут она увидела человека. Через изогнутые стволы тесного ряда фруктовых деревьев просматривалась темная мужская фигура, склоненная над грядкой. Сердце понеслось галопом.

Кристина остановилась, оглядела улицу и подошла ближе к подпорной стене, окружавшей владения Бауэрманов. Мужчина выпрямился и повернулся, уперев одну руку в поясницу, а другой забрасывая на плечо мешок. Это был герр Бауэрман, такой же серый и сморщенный, как картошка, которую он искал в твердой сухой земле. Его одежда была мятой и грязной, словно он неделями носил ее не снимая. Кристина вспомнила, что евреям запрещали пользоваться общественными прачечными, и представила, как бедная фрау Бауэрман пытается руками стирать белье, чего она никогда в жизни не делала.

Перелезть бы сейчас через низкую стену, броситься к фруктовым деревьям и спросить герра Бауэрмана, можно ли увидеть Исаака. Кристина прекрасно понимала, что таким образом подвергнет и себя, и Бауэрманов опасности. Однако страстное желание видеть Исаака затуманило ей разум, и девушке не трудно было убедить себя, что все сойдет благополучно. Всего на одну минуту, и потом, кто узнает? Есть ли закон, запрещающий здороваться? Она сжала зубы и наклонилась, притворяясь, что завязывает шнурки. Она колебалась. Что, если герр Бауэрман прогонит ее? Что, если Исаак откажется с ней встречаться? Но она все же должна попытаться. Кристина решилась. Она выпрямилась, готовая к действию. Но как раз в тот миг, когда она положила руки на каменную кладку, чтобы перемахнуть через стену, из-за угла, держась за руки, показалась улыбающаяся пара: блондинка в длинной шубке и мужчина в черной униформе СС. Кристина хватила ртом воздух и поспешила перейти на другую сторону улицы. По крайней мере теперь она знала, что Исаак все еще в городе.

Одиннадцатого мая газетные заголовки объявили: «Черчилль, главный подстрекатель войны, стал премьер-министром». В городе теперь продавали лишь две газеты — Völkischer Beobachter и антисемитское издание Der Stürmer — «Штурмовик». Отец Кристины покупал Völkischer Beobachter, поскольку это была единственная доступная газета, вторую же он не стал бы читать, даже если бы ее раздавали бесплатно. Кристина тоже не желала брать эту пачкотню в руки, но возмутительные заголовки лезли в глаза с каждой витрины.

В дождливый день в конце мая Кристина не находила себе места от беспросветной тоски и, не в силах сидеть дома, вышла на прогулку без зонта. В свежем воздухе чувствовался аромат белых и розовых лепестков цветущих фруктовых деревьев. Ее настроение уже стало улучшаться, когда она прошла мимо лавки зеленщика и заметила цитату, которую редактор Der Stürmer выделил жирным шрифтом: «Близится время, когда мы выроем международному преступнику Иуде могилу, из которой не будет воскрешения».

Надежда уступила место липкому страху, зашевелившемуся в животе. Девушка смотрела сквозь стекло и перечитывала эти слова. Дождь падал ей на лицо. Что это значит?

— Кристина! — окликнул ее кто-то.

Она вздрогнула и, обернувшись, увидела спешившую к ней Кати, ссутулившуюся, чтобы не намокнуть под потоками воды, стекавшей с черного зонта.

— Что ты тут делаешь? — прокричала она сквозь монотонный шум ливня.

— Я… — Кристина взглянула на свои влажные пустые руки. — Пошла за солью, а ее не оказалось.

Кати подошла ближе и подняла зонт над головой Кристины.

— А-а, — протянула она. Ее рыжие волосы были спутаны, глаза покраснели и опухли. Она выглядела очень грустной.

Кристина не знала, что сказать.

— Где Штефан? — поинтересовалась она наконец.

Лицо Кати исказила мучительная гримаса, на глаза навернулись слезы.

— Его призвали, — заплакала она. — Он уехал шесть дней назад.

— Прости, — произнесла Кристина. — Я не знала.

— Но моя мама говорила твоей.

— Вряд ли. Не иначе забыла. Наверняка она очень занята.

— Может, это твоя мама не сказала тебе? А я-то думаю, почему ты не заходишь навестить меня.

Кристина потрясла головой, стараясь сообразить, что все это значит.

— Давай выпьем по чашке чая или съедим по сорбету? — Она указала на кафе по соседству.

Кати вытерла нос тыльной стороной ладони, как трехлетняя девочка.

— Я не взяла деньги, — всхлипнула она. — Просто вышла прогуляться… — Голос ее прерывался, она снова готова была зарыдать.

— Я припасла пару монет на черный день, — подбодрила ее Кристина. Затем, силясь выдавить из себя улыбку, она сложила ладонь ковшиком и протянула руку к потокам дождя. Через несколько мгновений в горсть доверху набралась вода. — Я бы сказала, начинается потоп — чем не черный день? Пойдем, побалуем себя. Мы это заслужили.

— Хорошо, — шмыгнув носом, согласилась Кати.

Табличка на двери предупреждала: «Juden Verboten!»[38] — и поначалу Кристина засомневалась Потом она заметила двух эсэсовцев, сидевших в кафе около широкого окна. Жар бросился ей в лицо. Офицеры развалились на стульях и смотрели на них с Кати через стекло. На лацканах черной униформы были нашиты зигрунен[39] — две одинаковые руны, похожие на молнии, на воротниках — железные кресты, на околышах фуражек — серебряные череп и кости. Развернуться и уйти было бы слишком очевидным знаком презрения. Она прошла вслед за Кати через стеклянную дверь, глядя перед собой, и остановилась у входа, ожидая, пока подруга сложит зонт, с которого стекала вода. Даже спиной Кристина чувствовала взгляд эсэсовцев.

Еще год назад кафе всегда было переполнено влюбленными парами и семьями, пришедшими пообедать или выпить кофе с кусочком сладкого пирога — кухена. Но сегодня в этом уютном месте кроме девушек находились только пятеро: офицеры, владелец — он же шеф-повар — герр Шмидт, его жена и единственная официантка фрау Шмидт и морщинистый пожилой господин в серой рубашке и потертых кожаных брюках до колена с подтяжками.

Кристина проследовала за Кати в конец зала, к круглому стеклянному столику в углу, декорированному бело-голубыми тарелками делфтского фарфора с изображением мельниц и рисунками сестры Гуммель[40], на которых ангелоподобные детишки держат на руках гусей и ягнят. Девушки прошли мимо старика, читавшего газету. Свою трость он прислонил к соседнему пустому стулу. На столе перед ним стояли чашка суррогатного кофе и тарелка с недоеденной жареной колбаской. Когда он подносил чашку к губам, руки его тряслись так сильно, что Кристина была уверена: он вот-вот разольет напиток. Но пожилому человеку удалось донести чашку до рта и снова поставить на стол, не пролив ни капли. Кристина прошла к дальнему столику, и все нутро у нее дрожало, как руки старика.

Она опустилась на стул, украдкой бросив взгляд на офицеров. К ее облегчению, они уже надевали фуражки и совали руки в рукава длинных шинелей. На фоне серой завесы дождя за окном их фигуры в черной униформе казались темными силуэтами исполинских марионеток.

— Я ничего не буду, — сообщила Кати, падая на стул.

— Перестань, — возразила Кристина, — это тебя взбодрит.

— Я так по нему скучаю! — простонала Кати. — Что, если он не вернется? — Ее лицо снова исказилось, и Кристина испугалась, что подруга завоет в голос.

— Знаю, ты места себе не находишь, — проговорила Кристина. — Но надо думать о хорошем. Я каждый день убеждаю себя в том, что снова увижу Исаака. Только и живу надеждой, что однажды мы будем вместе.

Кати высморкалась в насквозь промокший носовой платок и покосилась на Кристину. Лицо ее тоже было мокрым от слез.