Сливовое дерево

— Давай наперегонки? — она встала и высвободилась из его рук.

— Nein, — отказался Исаак, — сядь, пожалуйста.

— Ach nein? — улыбнулась она. — Ну уж нет, такие заявления не сойдут тебе с рук.

Он встал и крепко обхватил ее за талию.

— Ну тогда беги, — согласился он. — Я за тобой.

Она попыталась вырваться из его объятий, но Исаак крепко удерживал ее.

— Так нечестно.

— Видишь, какая ты беспомощная.

— А все из-за тебя.

Когда губы их слились в поцелуе, все переживания по поводу бегства и укрытия растаяли.

Неделей позже уверенность Кристины в своих способностях перехитрить гестапо получила сокрушительный удар. Она подслушала, как фатер говорил мутти о друге, с которым он когда-то работал, — католике, женатом на еврейке.

— Я была в коридоре, — рассказывала Кристина Исааку. — Не знаю, почему я не вошла в кухню. Родители не пытались понизить голос. Я просто почувствовала…

— Вину? — подсказал он.

— Скорее страх.

— Что сказал твой отец?

— Его друг поехал на поезде в Штутгарт на день рождения к сестре. Когда он вышел на платформу, его остановил человек в штатском и представился сотрудником Geheime Staatspolizei, тайной государственной полиции. Он поинтересовался, откуда и куда направляется друг отца. Тот показал свой паспорт, и полицейский препроводил его в здание гестапо, расположенное напротив железнодорожного вокзала. Там второй сотрудник отобрал у папиного друга подарки для сестры — чай с мятой с их собственного огорода и банку с козьим сыром. Представляешь, беднягу обвинили в том, что он все это украл! Кроме того, гестаповцы заявили, что ему больше не позволяется ездить на поезде, и предупредили, что если его еще раз увидят на станции, то вместе с женой-еврейкой отправят прямиком в концентрационный лагерь.

— Ты хочешь сказать, — осторожно спросил Исаак, — что больше не будешь со мной встречаться?

— Вовсе нет. Я ничего не хочу сказать. Просто хочу предостеречь тебя: Vater говорит: гестапо знает все.

— Ты слышала сообщения по радио? — поинтересовался Исаак. — Закон теперь требует, чтобы все использовали официальное приветствие Heil Hitler.

— Слышала, — вздохнула она. — Все вскидывают руку и делают, что им велено.

— А ты? Ты тоже делаешь, что велено?

Кристина всмотрелась в его лицо. Обидится ли Исаак, если она ответит «да»?

— Поначалу это казалось мне смехотворным, и я отказывалась подчиняться. Но после того, как я услышала историю про папиного друга…

— Лучше повиноваться, — согласился он. — Не нужно привлекать к себе внимание.

Через два месяца они стали встречаться в винном и овощном погребе, прорытом в склоне холма. Поросший деревьями и кустарниками пригорок тянулся за рядом лавок и кафе на другой стороне дороги, пересекавшей конец улицы, на изрытой колеями лесистой местности, прорезанной речкой, на которой стояла зерновая мельница. Хозяин погреба герр Вайлер делил его с владельцами ресторанов и кафе. Исаак легко и незаметно открыл ржавый навесной замок на утопленной в стене, поросшей мхом двери. Вдоль одной из изогнутых каменных стен располагались дубовые винные бочки и деревянные полки, уставленные пыльными бутылками. Дальний конец длинного узкого помещения был заставлен штабелями ящиков с репой и картошкой.

Как ни хотелось влюбленным открыть кран бочки и попробовать вино, они ничего не трогали. Они были рады, что нашли приют в этом укромном месте, защищавшем от холодных осенних ветров, где могли разговаривать и целоваться, не беспокоясь о том, что их увидят. Кристина брала из дома короткую свечу, тонкая струйка серого дыма от зажженного фитиля поднималась к неровному потолку и через квадратное вентиляционное отверстие исчезала в ночи. Иногда Исаак приносил сыр и фрукты или куски маминого фирменного сливового пирога. Молодые люди переворачивали пустую винную бочку, накрывали ее красно-белой клетчатой скатертью, и овощной погреб превращался в уютное любовное гнездышко.

В то время как внешний мир погружался в хаос, они укрывались в сухом, хоть и с земляным полом, помещении, болтали и смеялись, раскачиваясь в такт мелодии, которую напевал Исаак, строили планы на будущее, когда белый свет излечится от сумасшествия, молясь о том, чтобы это случилось поскорее. Но шли недели за неделями, и влюбленные стали сомневаться, наступит ли когда-нибудь такое время.

— Они заявляют, что это непосредственная реакция на убийство сотрудника германского посольства польским евреем, — рассказывал Исаак в конце ноября, когда молодые люди обсуждали последние события. — Но мы с отцом считаем, что все заранее спланировано. Это были не разгневанные мирные жители, а переодетые в штатское эсэсовцы. Кто еще мог громить принадлежавшие евреям лавки и избивать евреев на улицах?

Они сидели на расстеленных пальто, опершись на ящики с картошкой. Кристина подогнула под юбку ноги, спрятав их от стелющегося по земляному полу холода. Исаак одной рукой обнял ее за плечи и положил подбородок ей на макушку.

— В газете были фотографии горящих синагог в Берлине, — сказала Кристина.

— Они называют это Kristallnacht[29] из-за разбитых стекол. Девяносто одного еврея убили, двадцать тысяч бросили в тюрьму.

Кристина взглянула на него с удивлением.

— За что? Они оказывали сопротивление?

— Кто знает? Эсэсовцам не нужны причины, — Исаак стиснул зубы и поскреб каблуком ботинка по темной утрамбованной земле, словно хотел пнуть кого-то. Если и дальше так пойдет, Гитлер изгонит евреев из Европы. Родителям пришлось забрать Габриеллу из школы: теперь еврейские дети не могут учиться в немецких школах, — в его голосе звучали одновременно гнев и скорбь. — Мне пришлось бросить университет. Родители тратят свои сбережения, чтобы как-то кормить нас. Когда я иду в бакалейную лавку, мне кажется, что за мной следят. Я не могу сопротивляться. Я бесправен, лишен всех возможностей. Мне не позволят получить образование или устроиться на работу. Я останусь без средств к существованию. Я люблю тебя, Кристина, но как ты будешь жить со мной?

Она приложила руку к его щеке.

— Ты забываешь, что у меня и сейчас ничего нет. Мои родители бедные, но они вместе. И я никогда не была так счастлива. Я не передумала. Единственное, чего я хочу, — быть твоей женой.

Он улыбнулся и крепче прижал ее к себе, целуя и опуская на расстеленные пальто, пока они не легли на них бок о бок. Кристина задрожала, хотя было не холодно. Исаак натянул края своего пальто ей на плечи и, опираясь на локти, навис над ней. Его карие глаза переполняли любовь и нежность, и она покорилась пылкости и глубине его чувства. Она обвила его руками, и он, тяжело дыша, жарко целовал ее, стук его сердца отдавался у нее в груди. Она потянулась к его рубашке и стала нащупывать пуговицы. Дыхание ее участилось. Его теплая ладонь скользнула от ее талии к задней части бедра, ощупывая и стискивая его через юбку. Он целовал ее шею, бледную глубокую ямку над ключицей, теплую нежную возвышенность груди. И вдруг остановился и потряс головой.

— Нельзя, — произнес он, задыхаясь. — Если ты забеременеешь…

Ее живот свело судорогой, она сникла, из-за подавленного желания все тело ныло.

— Знаю, — жадно дыша, проговорила она.

Он положил голову ей на грудь, и она почувствовала, как он дрожит всем телом.

— Если станет известно, что ты носишь ребенка от еврея, нас обоих посадят в тюрьму, невзирая на твою беременность.

— Знаю, знаю, знаю. Обними меня.

Невероятным усилием она попыталась успокоить скакавшее в груди сердце. Дыхание Исаака замедлилось, и она ощутила, как его тело расслабилось. И внезапно, чувствуя на своей груди тяжесть его головы, Кристина представила ребенка, новорожденного мальчика или девочку, отпрыска Исаака, младенца, приткнувшегося к ее груди в поисках молока и уюта. «Случится ли это когда-нибудь? — думала она. — Позволят ли нам когда-нибудь быть вместе, жить, как все остальные, в счастливом браке, иметь дом и детей, пользоваться основными человеческими правами?»

Слезы брызнули у нее из глаз, и она крепче обняла возлюбленного, стискивая его рубашку в кулаках и желая провести так остаток жизни, боясь, что его каким-нибудь образом отнимут у нее.

«Как же такое могло приключиться? По чьей злой прихоти я вдруг оказалась в мире, где человека могут бросить в тюрьму за любовь к другому человеку? Людей могут упечь за решетку или, того хуже, за невинное дитя, за новую жизнь, сотворенную ими двоими, желающими трудиться и жертвовать собой, чтобы дать этому ребенку все необходимое, всего лишь потому, что они или хотя бы один — евреи. Это, должно быть, страшный сон, — убеждала она себя. — Иначе и быть не может. Сейчас я проснусь и увижу, что все это не взаправду».

Кристина ущипнула себя за руку, но ничего не произошло. Она по-прежнему лежала на земляном полу в овощном погребе, обнимая своего избранника, и оба они считались преступниками. Она не отрываясь смотрела на янтарный огонек свечи, чей отсвет мерцал на сводчатом потолке, и внезапно почувствовала ледяной холод, который просачивался от земли через пальто, достигал ее кожи, пробирал до костей, стремился добраться до сердца, неожиданно опустевшего, если не считать поселившегося в нем горя и страха. «Что с нами будет?» — думала она, и слезы мочили ее волосы.

Зима была самой суровой за последние годы, с адскими метелями и завывающими косыми ветрами, которые наметали на улицах высокие сугробы. Едва снегоуборщики на конной тяге успевали очистить узкие улицы и извилистые бульвары, как вьюга вновь засыпала их.

Мать Кристины закрыла ставни, оклеила их старыми газетами и повесила с внутренней стороны окон скатерти и простыни. Но сухой мелкий снег все же проникал в дом, образуя на деревянном полу низкие холмики, похожие на миниатюрные песчаные дюны. После захода солнца мутти прекращала подбрасывать в печь уголь и выдавала всем членам семейства по одеялу, чтобы каждый мог закутаться во время ужина. Как только огонь догорал и в печи оставались лишь пульсирующие горочки черных и оранжевых угольков, все отправлялись спать в шапках, рукавицах и нескольких слоях одежды.

Закончился 1938 год, начался 1939-й. Кристина проклинала погоду. Иногда снег наметало так высоко, что они с Исааком могли только стоять около овощного погреба, дрожа от холода и обнимаясь, пока он не отправлял ее домой. В довершение всех ее страданий Исаак решил, что им надо встречаться лишь раз в месяц, потому что, хотя оба изо всех сил ворошили снег и уничтожали следы своего присутствия, они все же оставляли отпечатки ног и протаптывали дорожки в чужих владениях. Хозяин мог что-то заподозрить.

Даже когда снег начал таять, Исаак настаивал на том, что чаще встречаться нельзя, поскольку тайная полиция теперь регулярно наведывалась в город и ходила из дома в дом, проверяя документы. Жители были чрезвычайно напуганы, и если бы кто-то заметил их ночью на улице, могла начаться паника. А что, если их узнают?

За два дня до календарного начала весны по радио объявили, что Гитлер послал войска в Богемию и Моравию, а восемь часов спустя фюрер самолично прибыл в Прагу. К тому времени когда расцвели тюльпаны и крокусы, арестованных коммунистов, социалистов, профсоюзных лидеров и других врагов рейха отправили в новый концентрационный лагерь в восточной Германии — Дахау. В мае вышел указ о том, что дети до трех лет с подозрениями на наследственные заболевания должны быть поставлены на специальный учет в государственных учреждениях.

Кристина жила словно в забытьи и считала часы до встречи с Исааком. Днем она ходила на мельницу и в лавку, опустив голову, из боязни, что глаза выдадут ее секрет. Однажды военный грузовик проехал через рыночную площадь, и она с трудом сдержала дрожь в руках, отсчитывая мелочь за банку сыра.

Мать рассказала Кристине, что Кати помолвлена со Штефаном. Ко всеобщему удивлению, мать девушки горячо приветствовала этот союз и просила мутти сообщить Кристине, что подруга занята и не имеет времени встречаться с ней. Говоря по правде, Кристина была этому даже рада. Она не смогла бы слушать восторженные, пересыпанные хихиканьем речи Кати, не разразившись слезами. Когда Кристина видела, как влюбленные, держась за руки, разгуливают по улицам, она разворачивалась и шла другой дорогой или ныряла в ближайший переулок и убегала.

Слава богу, думала Кристина, что у нее есть сестра, которая поддерживает ее, что бы ни случилось. Когда они бок о бок трудились — возделывали сад, выбивали пуховые перины на заднем дворе, развешивали сушиться колбаски на ручки от метел, положенные на открытые створки ставень, — отрадно было знать, что кто-то понимает, почему ее глаза иногда без видимой причины переполняются слезами. Кристина сознательно не говорила об Исааке из опасения, что случайно выдаст их тайну, а Мария, к счастью, не лезла с расспросами.

И все же Мария очень хорошо понимала ранимость сестры. Не раз, увидев, что Кристина вот-вот расплачется, когда остальные члены семьи весело беседовали, она сжимала ее руки под столом. Пока Кристине было достаточно, что сестра знает одно: она всей душой любит Исаака и безмерно скучает по нему. Чтобы заглушить чувство вины из-за того, что она держит Марию в неведении, Кристина утешала себя: однажды, даст бог, уже скоро, она расскажет ей все без утайки.

На первой неделе лета фюрер стал хвастаться тем, что потребовал вернуть Данциг[30] в состав Германии, хотя Франция и Британия выразили решимость защищать интересы Польши. В то же самое время Польша и Россия якобы привели войска в боевую готовность, и Кристина слышала, как в мясной лавке и в булочной люди шептались о том, что война не за горами. Несмотря на тревожные новости, все ее знакомые надеялись, что удастся сохранить мир. По мере того как международное положение усугублялось, стали появляться слухи о нормировании продуктов. Кристина с ужасом вспоминала истории про голодавших во время предыдущей войны детей и женщин, рассказанные дедушкой.

Первого сентября Гитлер объявил, что Польша обстреляла германскую территорию и германские войска нанесли ответный удар. Будто бы нападение на Польшу предпринято как контрмера. В тот же день ввели в действие комендантский час для всех немецких евреев — восемь часов вечера.

Кристина чувствовала, что вокруг ее шеи затягивается удавка.

Несколько ночей она ворочалась в постели до рассвета, беспокоясь, что Исаак из-за новых ограничений положит конец их встречам, и стараясь не думать о войне. Но воображение упорно рисовало, как пули и снаряды обрушиваются на город, хотя девушка и пыталась убедить себя, что такое не может произойти в столь маленьком, незначительном населенном пункте. Хуже всего было то, что она не узнает о намерениях Исаака еще три недели и четыре дня, потому что в последний раз они виделись только два дня назад, в ночь перед тем, как Франция и Британия объявили Германии войну.

В следующие три долгие недели, прошедшие до встречи с Исааком, по радио сообщили, что Королевские военно-воздушные силы Великобритании сбросили бомбы на немецкие города Куксхафен и Вильгельмсхафен, а германская армия продвигается к Варшаве. В газетах появились списки первых погибших в боях, а также был опубликован указ, грозящий смертной казнью любому, кто поставит под угрозу оборонную мощь Германии.

Когда наконец Кристина и Исаак встретились в овощном погребе, она попыталась припомнить все новости, поскольку эсэсовцы отобрали у Бауэрманов радио. В соответствии с перечнем новых правил и ограничений, который ежедневно печатали в газетах, евреям не разрешалось покупать мыло для бритья, табак, рыбу, пирожные, а теперь им еще и запрещалось иметь радиоприемник.

— Пришли восемь человек, и они перевернули весь дом, — рассказывал Исаак. — Они грубо обращались с отцом и несколько раз ударили меня по уху, а потом забрали все, что хотели, — свечи, мыло, мясо, масло, хлеб, книги, чемоданы, мамины драгоценности и меха, игрушки моей сестры. На следующий день заявились с грузовиком и вывезли картины, лучшую мебель, фарфор, серебро, даже менору. Нас заставили выносить все это и грузить в кузов, а потом принудили отца подписать документ, где говорилось, что он добровольно передал эти вещи немецкому Красному Кресту.

— Как же так? — воскликнула Кристина. — Как можно похищать чужое имущество среди бела дня?

— А кто их остановит?

Девушка пожала плечами и в недоумении покачала головой; в глазах ее закипали слезы.

— Не знаю.

— Нам посоветовали отравиться газом или повеситься.

— Ach Gott[31].— Кристина взяла его руку. — Какие мерзавцы! У вас осталось что-нибудь?

— Отец припрятал немного денег под половицами позади унитаза в туалете верхнего этажа. Их не нашли.

— Вам что-нибудь нужно? Я могу принести все, что потребуется.

— Билеты из страны в один конец.

Кристина оторопела. Она понимала, что оставаться здесь Исааку и его семье опасно, но она нуждалась в нем. Ей необходимо было видеть его лицо, слышать его голос, чувствовать объятия его сильных рук. Эта мысль пронеслась у нее в голове, и она возненавидела себя за эгоизм.

— Есть вести от ваших родственников? — поинтересовалась она.

— Сестра отца три недели назад послала письмо из Лодзи, но мы получили его только вчера. Она пишет, что сначала польские евреи обязаны были носить нарукавную повязку со звездой Давида, а потом их согнали в гетто. Тех, кто пытался сопротивляться, расстреляли, среди них был ее муж. Ее вместе с тремя детьми поселили в комнате, где живут еще восемь человек. Тетя спрашивает, не можем ли мы вытащить ее оттуда. Пишет, что это последняя весточка от нее, потому что им больше не дозволяется получать и отправлять письма. Отец сел и заплакал, а мама даже не взглянула на него. Она до сих пор еще надеется, что скоро все наладится. Она считает, что Гитлер теперь займется ведением войны и забудет про нас, а с нами все будет хорошо, если только мы станем выполнять их условия.

— А ты что думаешь?

Исаак потупил взгляд.

— Я думаю, мы должны прекратить это.

Его слова словно окатили ее холодной водой.

— Что прекратить?

— Видеться. Если нас поймают, все будет кончено. Для нас обоих. Теперь, когда ввели комендантский час, стало еще опаснее. За мной могут проследить. Нам нельзя встречаться. Я больше не приду.

Кристина закрыла лицо руками. Она знала, что этот день настанет, и все же почувствовала дурноту, когда Исаак произнес эти слова вслух, словно ее ткнули кулаком в живот. Голос Исаака казался холодным и резким, но когда она подняла на него взгляд, глаза его блестели.

— Скоро мы снова будем вместе, — убеждал он, обнимая ее. — И ничто нас не разлучит. Я найду тебя, когда опасность минует. Обещаю.

Кристина отстранилась и пошла к перевернутой винной бочке, сняла красно-белую скатерть и расстелила ее на утоптанной земле. Затем ступила на середину — глаза ее были наполнены слезами — и расстегнула пуговицы на платье. Он смотрел на нее, плотно сжав губы и наклонив голову набок. Она спустила лиф платья с плеч, вытащила руки из рукавов и позволила верхней части платья упасть до талии. Когда она начала расстегивать тонкий пояс сборчатой юбки, низкий страдальческий стон сорвался с губ Исаака. Он рванулся к Кристине, зарылся лицом в ее шею, с силой прижимая ее руки к бокам.

— Нельзя, — бормотал он, обдавая горячим дыханием ее шею. — Как бы я ни хотел этого, нельзя.

— Если я больше не смогу видеть тебя, — прошептала она ему в ухо, — то хочу, чтобы это произошло. Мне нужны будут эти воспоминания, они помогут мне пережить разлуку.

Он натянул ей на плечи верх платья и отошел назад.

— Нет, — твердо произнес он, — я не буду подвергать тебя опасности. Однажды мы будем вместе, но не сегодня. Не здесь. И не так.

Кристина обхватила себя руками и тяжело опустилась на землю, повесив голову; плечи у нее вздрагивали. Исаак подошел к ней, поднял на ноги, обнял и стал раскачивать, словно ребенка. Через несколько минут он помог ей продеть руки в рукава, застегнул платье и вытер большими пальцами ее влажные щеки. Затем он перевернул скатерть и опустился на колени.

— Что ты делаешь? — спросила Кристина, вытирая глаза.

Он вытащил из кармана коробок, зажег спичку и подождал, чтобы она сгорела почти до конца. Когда ему уже чуть не обжигало пальцы, Исаак задул пламя. Затем в правом углу скатерти с помощью сгоревшей спички написал крупную букву «К» и стал водить поверх линии снова и снова, пока от обугленной черной палочки ничего не осталось. Кристина опустилась на колени рядом с ним, положила руку на его широкую спину и ощутила, как при движениях играют его мышцы. Исаак зажег еще одну спичку и добавил «И», потом с помощью еще шести спичек закончил надпись «К и И», а под ней начертал «1939».

— Однажды мы вернемся сюда вместе, — пообещал он, — при свете дня. Мы не будем волноваться, что нас увидят, и заберем эту скатерть. И на нашей свадьбе постелем ее на стол, на который поставим огромный торт и множество букетов — цветов будет целое море.

Кристина кивнула. Слезы ручьями струились из ее распухших глаз. Влюбленные встали и сложили скатерть от угла к углу и от края к краю, и при этом неотрывно глядели друг другу в лицо, словно пытались впечатать в память любимые черты. Исаак достал из кармана свой счастливый камушек и положил его в складки скатерти, а затем засунул ткань между холодной цементной стеной и самым дальним углом деревянного ларя для картошки. Кристина сжала губы, чтобы сдержать рыдания.

Глава шестая

В середине ноября два мрачных молодых человека в униформе верблюжьего цвета и каштановых фуражках разнесли по домам продуктовые карточки, записали имена и фамилии, проверили документы и пересчитали всех по головам. Листы перфорированной бумаги имели цветовую маркировку: красный означал мясо, желтый — сахар и муку, белый — молочные продукты, коричневый — хлеб. Их нельзя было хранить и использовать по мере надобности, поскольку они действовали только в течение месяца; продавать их тоже запрещалось. На каждого члена семьи при наличии денег можно было купить четыреста пятьдесят граммов мяса, двести пятьдесят граммов сахара, четыреста граммов суррогатного кофе, кило восемьсот хлеба, двести восемьдесят пять граммов маргарина, восемьдесят пять граммов повидла, сорок граммов сыра и одно яйцо на неделю. Цельное молоко выдавали только детям и беременным женщинам, детям до четырнадцати лет полагалась несколько большая норма, чем взрослым. Мрачные мужчины предупредили маму Кристины, что покупать и резать свиней не дозволяется, а в случае нарушения запрета семью лишат карточек на мясо.

Также продовольственные агенты сообщили, что для покупки обуви и одежды следует обратиться за разрешением. Когда мутти поинтересовалась, как именно это делается, они ответили, что ей не стоит бес покоиться, поскольку разрешение выдают редко. Всем велели собирать металлолом, бумагу, кости, тряпки и пустые тюбики и привозить все это на почту. Отныне все ресурсы направляются на военные нужды, и каждый немец обязан выполнить свой патриотический долг.

Семья начала привыкать к новым условиям жизни, и сама Кристина постепенно перестала плакать по ночам. Но как только открывала утром глаза и вспоминала, что не знает, когда снова увидит Исаака, боль снова пронзала ей душу. Порой девушка лишь через час медленно выползала из постели, с трудом шевеля отяжелевшими от тоски руками и ногами. Днем она разгребала снег, скребла полы, мыла окна, брала на себя обязанность деда носить на второй этаж дрова и по собственному почину выстаивала многочасовые очереди за продуктами. Кристина пыталась утомить себя, чтобы не оставалось сил представлять лицо Исаака или думать о том, чем он занят, чтобы можно было спокойно спать. Однако это не помогало.

В декабре фермер Клаузе позволил Кристине и Марии срубить в лесу позади своего амбара Weihnachts Baum, рождественскую елку. Желая порадовать братьев, в канун Рождества они проснулись пораньше. Ночью прошел снегопад, на крышах и ветвях деревьев лежали тяжелые белые шапки. Девушки на цыпочках спустились по лестнице, надели поверх платьев и шерстяных чулок отцовские рабочие рубашки и брюки, натянули на ноги еще по паре носков, нахлобучили теплые шапки и повязали шарфы по самый нос. Сестры помогали друг другу одеться — из-за нескольких слоев мешковатой одежды самостоятельно завязать шнурки ботинок и застегнуть пальто было почти невозможно. Они надели друг дружке рукавицы, и Мария подождала в передней, пока Кристина сходила в погреб за маленьким топором.

На улице они обменялись улыбками, заключая молчаливое соглашение наслаждаться тихим утром без слов. Воздух был холодным и неподвижным, безмолвие нарушали лишь скрип снега под ногами и отдаленный щебет зимних птиц. Солнце сверкало на белых оснеженных улицах тысячами крошечных зеркал, на столбах и заборах высились пышные купола. По глубокому снегу сестры, не издав ни звука, с трудом добрались до конца дороги, и там Мария ни с того ни с сего прыснула со смеху.

— Даже если Генрих и Карл видели, как мы уходили, вряд ли они нас узнали!