Плотная золотая портьера беззвучно отъехала, едва Михаил приблизился. Ступив через порог, он тут же ощутил хоть и слабый, но все же прилив сил, настолько все здесь осталось неизменным и соответствовало его многослойным воспоминаниям об этом богатом для него когда-то событиями и разного рода открытиями месте. Тот же рассеянный пыльный свет, льющийся из имитаций широких витражных окон, те же коричневые, потемневшие словно бы от времени дощатые стены, та же стоечка в уютном углублении, а рядом с ней на своем коронном месте — позаимствованный Бог знает в каком бородатом столетии музыкальный автомат, старый хрипатый бродяга, спевший еще юному Михаилу Лети ну лучшие в его жизни песни. В данный момент автомат безмолвствовал, ностальгически подмигивая Михаилу полированными кнопками, так как запустить его было попросту некому: бар пока что пустовал, не считая девушки из обслуги, сидевшей за стойкой в углу; завсегдатаи, насколько помнил Михаил, подтягивались сюда не раньше семи часов, и этот обычай, похоже, оставался до сих пор в силе. Девушка, от которой видна была из-за стойки одна склоненная белокурая головка, на появление первого посетителя не отреагировала: она присутствовала здесь на самом деле в качестве бесплатного приложения к автоподатчику, для поддержания псевдоисторического имиджа заведения, и ее добровольная работа — крутиться за стойкой и строить посетителям глазки — начиналась, как правило, вместе с наплывом народа. Только когда Михаил врубил на старом бродяге свою любимую «Never!» Эдди Ровера, она на мгновение приподняла голову и мазанула по нему прозрачно-рассеянным взглядом. Михаил подавил невольный вздох: совсем иначе встречали его здесь в былые времена (Катька-котенок, где-то ты теперь и кому мурлычешь свое ласковое: «Привет, парнишка, тебя-то только здесь и не хватало»?..).

Он прошел за один из дальних столиков, уселся за него лицом ко входу и сказал резной вазочке с цветочками в центре стола:

— Два больших пива, тысяча первый номер, конец заказа.

Спустя несколько секунд из бара чинно вылетело, направляясь к посетителю, раздаточное блюдо — металлический шириной в два пальца диск, несущий на себе две пузатых пенных кружки, — подлетело и зависло услужливо по правую руку от Михаила. Он снял роняющие пену кружки, поставил их перед собой на стол, сказал неподвижному блюду:

— Свободен, бой.

Блюдо нехотя проплыло обратно в бар к неласковой девушке, дожидаться там следующих заказов, а Михаил, проводив взглядом его высокомерный полет, покосился озабоченно на свои часы. Брат запаздывал уже на семь минут. «Скрасим себе ожидание», — съязвил мысленно Михаил, поднося к губам кружку, и принялся крупно глотать из нее солоновато-терпкую прохладу, причем остановился только тогда, когда обнаружил, что осушил с налету добрую половину литровой емкости, скрасив себе ею лишь десять секунд ожидания. Тогда он стал цедить пиво, втягивая его сквозь зубы тонкой струйкой и думая о том, какое неудобное время выбрал Петр для встречи: часом бы попозже ему назначить, а еще лучше — двумя или даже тремя часами позже, когда в баре плюнуть будет негде от посетителей. А теперь, видимо, предстоит им с Петром светиться тут на пару, как двум маякам в ночном океане, и один из «маяков», кстати, уже светится, и девчонки наверняка его уже заприметили и смогут, если их спросят, описать этот самый единственный «маяк», кому надо, во всех подробностях.

Костерок неприятных мыслей разгорался все ярче, и пиво его не тушило, а, наоборот, добавляло в гипотетический мысленный костер шипения и пара. Так что, когда портьера на двери отъехала, пропуская в бар второго посетителя, это едва не кончилось для первого нервным срывом. Однако все обошлось благополучно, и нервный срыв обернулся очередным легким пшиком, потому что в дверях вместо давно ожидаемого брата Петра появилась недавняя попутчица и коллега Михаила по медбригаде Наталья, к этому времени успешно Михаилом позабытая. Она, оказывается, не испарилась сразу по прибытии в отель, как сон, как утренний туман, а если и испарилась, то сейчас уже вновь материализовалась, успев за время своего отсутствия переодеться. Наталья и до того, в своем зеленом платьице, смутила практически весь мужской контингент несчастливого дилижанса (за исключением охотника, да еще, пожалуй, возницы), теперь же она выглядела просто сногсшибательно: стройные девичьи формы опутывало нечто вроде крупноячеистой паутины с застрявшими в переплетениях островками легированной стали; причем большинство крупных ячеек-прорех приходилось на довольно-таки сокровенные места, в отличие от большинства стальных островков — прикрытий.

«Привалило же такого счастья и в такой, неудачный момент!» — подумал Михаил, безуспешно пытаясь загородить лицо кружкой от надвигающейся Натальи, одновременно зло глотая пиво и наблюдая из-за кружки одним глазом, как оное счастье грациозно перемещается в пространстве по направлению к его столику. Наталья была уже на полпути к цели, когда дверная портьера вновь пришла в движение, и порог переступил третий посетитель. Михаил вынужден был отвлечься от созерцания Натальи и устремил пытливый глаз к дверному проему, вернее, к тому, кто его в данный момент загораживал.

Это не был его опоздавший к намеченному сроку брат Петр. Более того — это была незнакомая девушка. Рука Михаила, держащая литровое прикрытие, вдруг ослабла — просто позабыла, что она что-то держит, — и кружка медленно притянула своей тяжестью держащую ее руку к столу, как к надежной опоре. Михаил позабыл мгновенно о недопитом пиве и о Наталье, с интересом обернувшейся на дверь, а также о своем беглом брате Петре; в этот миг он поверил в Удачу, в Случайность, в Бога, в Черта, в Судьбу, во все невероятное, сумасшедшее, необъяснимое и удивительное, что пряталось в глубине его неуемной души с самого рождения и что давно уже было осмеяно и предано забвению в этом полностью материально обеспеченном суперраскрепощенном мире. А между тем в минувшие века явление это было широко известно, довольно распространено и именовалось, кажется, Любовью. А в данном, редком даже в те забытые времена, случае — это назвали бы Любовью с первого взгляда.

Новая гостья привлекала внимание в первую очередь исходящим от нее потрясающим ощущением неприступности, абсолютно не присущей молодым женщинам последних времен (немолодым, впрочем, тоже): вся ее фигура от макушки до ступней ног, казалось, светилась осознанием собственной значимости в этом мире, вся она была точеная и резкая, словно ее время летело чуть быстрее времени окружающего ее мира; темные зачесанные назад волосы были безупречно уложены тонкими змейками, нежность черт странно сочеталась в ее лице с присущим скорее мужской половине рода человеческого выражением решительности. Простая на первый взгляд одежда на ней непостижимым образом создавала впечатление утонченной изысканности: а одета гостья была в светло-серый облегающий костюм с маленькой жилеткой, на ногах — серебристые ботинки, только и всего. На мгновение задержавшись у двери и обведя быстрым взглядом зал, незнакомка стремительно направилась к одному из столиков.

Михаил не заметил, что поднялся и встречает ее приближение уже стоя: девушка, похоже, восприняла это как должное (если вообще заметила), а он просто смотрел на нее, и каждый ее шаг к нему навстречу был как один удар его сердца. Михаил не сразу обратил внимание даже на такую немаловажую деталь, что незнакомка пожаловала в бар не в одиночестве: сразу вслед за ней вошел высокий видный мужчина в костюме космофлота Серединной Империи. Так же оглядев зал и присутствующих, новый посетитель задержал глаза на Михаиле, отчего тот вздрогнул и начал возвращаться в реальный мир: ему показалось, что его накололи, словно бабочку, на две холодные стальные иглы и держали в таком наколотом состоянии некоторое время, пока он окончательно не пришел в себя. Кавалер незнакомки, безусловно, не принадлежал к числу обычных легкомысленных ухажеров, которых можно было так запросто не заметить и сразу безнаказанно списать со счетов. Оторвав пронизывающий взгляд от Михаила, он проследовал за своей дамой и уселся вместе с ней за выбранный ею столик.

Михаил вдруг осознал, что стоит столбом над своими кружками с пивом, и опустился обратно на стул. Постепенно сквозь легкий эйфорический дурман в голову начали просачиваться одна за другой здравые мысли. Сначала он подумал о Петре и довольно равнодушно посмотрел на часы: с тех пор, как он в последний раз это делал, прошло, к его удивлению, всего шесть минут. Потом он вспомнил о Наталье (второй раз за последние шесть минут) и убедился, что она его уже благополучно достигла, мало того — сидит напротив и не спешит делать свой заказ, а тянет к себе за ручку ту из его кружек, что оставалась еще непочатой. Взгляд его непроизвольно скользнул от Натальи направо, где через два столика уселись незнакомка и ее спутник: они обменивались тихими репликами, похоже полностью поглощенные интересующей обоих темой, причем Михаилу показалось, что тема их беседы была скорее деловой, чем романтической. Из бара к новым посетителям уже плыл услужливый диск-официант, уставленный разнообразной снедью и увенчанный в центре квадратной бутылкой (бренди «Черная кровь», — машинально определил Михаил взглядом специалиста).

Тем временем золотая портьера вновь пришла в движение, но появившаяся из-за нее персона опять-таки не была Михайловым братом Петром. «Ну, посетитель косяком пошел», — подумал Михаил Летин, с трудом оторвавший взгляд от незнакомки, чтобы узреть в дверях очередное разочарование — моложавого господина средних лет с огромным фиолетовым синяком под левым глазом, но зато в идеально чистом и отглаженном бежевом костюме. «Батюшки, да когда ж это он успел?» — удивленно мелькнуло у Михаила, в то время как возродившийся, подобно Фениксу, в новом блеске господин в беже уже мерил зал по направлению к соседнему от них столику. На самом деле чудо возрождения бежевого пассажира и его костюма являлось простым и даже вполне обыденным: в каждом номере «Донского орла» имелась прекрасная душевая, а также компактная моментальная чистка-автомат. Воздух наполнился ароматом горной фиалки, когда бывшая жертва собственного героизма уселась в двух шагах от Михаила и Натальи, сдержанно их поприветствовав и не подозревая, что имеет дело с отважной бригадой своих недавних добровольных санитаров. Михаил заподозрил, кстати, что присоседился к ним их бывший пациент не из благородных побуждений: судя по всему, господин в беже специализировался по разлучению счастливых парочек путем встревания в разговоры и развенчания в глазах девушек их велеречивых героев. Судить его за это строго Михаил склонен не был: каждый борется со скукой по-своему, кроме того, едкий господин, в отличие от накачанного блондина, наглядно доказал собственный героический статус; но все же вступать при нем в разговор с девушкой Михаил бы поостерегся. Кстати говоря, и не до разговоров ему сейчас было, исключая весьма интересующий его разговор загадочной незнакомки и ее кавалера за дальним столиком. Наталья тоже молчала, потягивая пиво и бросая частые удивленные взгляды через стол на Михаила: дескать, с чего это он вдруг стал такой неразговорчивый, даже комплимента даме не сделал относительно ее потрясающего платья, да еще пялится постоянно на какую-то постороннюю девицу за ее спиной, будто там есть на что смотреть, кроме вздернутого выше головы короткого носа; и вообще — кто к кому, в конце концов, набивался в знакомые? — примерно это в вольном Михаиловом переводе сказал последний Натальин взгляд, после чего она повернула голову по направлению к благоухающему фиалками соседу и осведомилась у него с участливой улыбкой:

— Как ваше самочувствие?

— Спасибо, сейчас гораздо лучше, хотя голова еще немного кружится, — с готовностью откликнулся тот, поднимаясь и пересаживаясь за их столик. — Не возражаете? — спросил он у Михаила, уже прочно заняв место третьего за их столом. Михаил не ответил, да в его ответе, собственно, никто и не нуждался.

«Самое для меня подходящее время, чтобы распрощаться и уйти», — мелькнула в голове у Михаила соблазнительная мысль. Недалеко, конечно, далеко ему отсюда до прихода Петра уходить было нельзя — а вот хотя бы пересесть за любой свободный столик. Спросить у этой парочки утвердительно: «Вы не возражаете?» — и откочевать от них подальше, не дожидаясь возражений. Кстати, как раз в это время Михаил ощутил один достаточно веский повод, чтобы выйти из- за стола. Почти одновременно возник и второй повод: в музыкальном автомате кончилась пластинка и не мешало бы поставить новую.

— Прошу прощения, но я должен отойти, — вставая, оповестил он соседей, уже мило щебечущих между собой о черепно-мозговых травмах и их последствиях, к самым легким из которых можно было смело отнести фонарь под глазом. Наталья не отреагировала на его слова вовсе, будто их и не услышала, а ее новый сосед обронил победно, сопроводив реплику насмешливым, подсвеченным фонарем взглядом:

— Да-да, пожалуйста!

Предоставив свой столик и свою девушку в полное распоряжение предприимчивого героя, Михаил направился первым делом в туалетную, едва не столкнувшись по дороге туда с заказом — бутылкой шампанского (брют «Явол-лейбл») в окружении обильной закуски — летящим из бара к Михайлову счастливому преемнику. Диск-официант сделал ловкий вираж, уходя от столкновения, и Михаил с трудом сдержал импульсивный порыв выхватить с него очень удачно подставившуюся на вираже бутылку; не стоило, пожалуй, огорчать мелкой местью человека, оказавшего ему, пусть даже злоумышленно, добрую услугу.

Заказ пластинки Михаил намечал произвести во вторую очередь, но до «старого бродяги» ему так и не суждено было добраться, потому что на выходе из туалета, бросив взгляд в сторону золотой портьеры, Михаил увидел не кого иного, как своего брата: его долгожданный брат Петр Лeтин — межзвездный штурман и лихой контрабандист, а ныне беглый каторжник, скрывающийся от закона, — как раз переступал порог своего родного, можно сказать, с детства питейного заведения. Михаил почему-то ожидал увидеть брата в черно-коричневом комбинезоне штрафного флота, но на Петре были ничем не примечательные светлые широкие штаны и светло-зеленая вольного покроя рубаха. Зорко осмотревшись и заприметив Михаила в дверях сортира, Петр показал ему глазами в направлении столиков, после чего наконец окончательно вошел. А сразу вслед за ним в заведение шагнули цепочкой трое: мужчина, женщина и еще один мужчина, также ничем на первый взгляд не приметные, но, судя по цепким глазам и настороженным повадкам вновь прибывших, Михаилу сразу стало ясно, что брат Петр угонял место своего заключения с намеченного курса не в одиночестве, а в компании по меньшей мере троих своих коллег по несчастью. Такого поворота событий Михаил не ожидал — лучшего сюрприза для встречи с младшим братом Петр, разумеется, приготовить не мог.

Ограничившись скупым рукопожатием, чтобы не привлекать внимания окружающих братскими объятиями и поцелуями, Михаил уселся напротив Петра за столиком неподалеку от бара. Сопровождающая брата троица расположилась по соседству и сразу принялась делать заказы, вырывая друг у друга из рук электронную табличку меню.

«Ну, с этими не миновать неприятностей», — с досадой подумал Михаил, косясь на оголодавшее Петрово сопровождение. Сам Петр сильно изменился за прошедшие два года; собственно, и узнал-то его Михаил только потому, что ожидал сейчас его появления и был готов узнать и в гораздо более худшем состоянии, учитывая, где брат провел эти последние два года. Хотя состояние Петра было не то чтобы худшим, чем прежде; он просто показался Михаилу другим, чужим, совершенно незнакомым человеком. Годы скитаний за границами исследованных миров превратили самоуверенного разбитного парня — неизменного главаря и заводилу в любой компании — в крепкого поджарого мужчину с жестким — если не сказать жестоким — взглядом; именно такими Михаил представлял себе в детстве дальних космолетчиков, настоящих космических волков. Теперь же Михаил вынужден был признать, что его брат, преступивший закон и в полном смысле противопоставивший себя обществу, производит впечатление сильного и опасного хищника, то есть вот именно — волка.

— Рад тебя видеть, братишка, очень рад! — быстро и без улыбки заговорил Петр.

Михаил, несмотря ни на что, тоже был рад встрече с братом, которого он после суда и пожизненного приговора уже не чаял увидеть живым, но обнародовать свою радость хотя бы коротким: «Я тоже» — не успел, потому что Петр, не дожидаясь от него ответной реплики, заговорил сразу о деле:

— У нас мало времени, Мишка: нас отпасли, у нас на «хвосте» полиция, у тебя скорее всего — тоже.

Михаил непроизвольно оглянулся на дверь.

— Не бойся, там у входа остался мой человек, он предупредит, если они явятся, — успокоил его Петр. «Еще один», — с тоской отметил про себя Михаил, глянув в то же время украдкой через зал в направлении незнакомки: он надеялся, что она- то не имеет никакого отношения к названным «хвостам», потому что ни ветреная Наталья, ни Петр со своей оголодавшей на казенных харчах каторжной командой, ни полиция, ни землетрясение и никакая другая мировая катастрофа не могли заставить его теперь забыть о ней. Незнакомка сидела к нему вполоборота и подносила сейчас к губам бокал с вином, спутник же ее молча глядел в сторону Михаила с Петром и, казалось, внимательно прислушивался к их разговору.

Брат между тем продолжал, и довольно громко:

— Степь, Мишка, большая, а Вселенная еще больше, но они сразу взяли наш след, и куда бы мы ни кидались по этой Вселенной, они всюду шли по пятам, каждый раз догоняли, не давали нам передышки, заставляли нас бежать снова и снова!

Петр чуть подался вперед, давя на Михаила тяжелым обжигающе-холодным взглядом.

— Я устал убегать, братишка. Я не желаю быть вечным беглецом! Поэтому я пришел к тебе.

Михаил хотел было отвести глаза, но не смог: Петр не отпускал, держал его, как удав кролика, в тисках своего властного взгляда.

— Но я ведь не могу тебе помочь… — раздельно сказал Михаил, выплевывая каждое слово, как мерзкое шевелящееся пресмыкающееся — паука или скорпиона, — потому что каждое из них и все они вместе были ложью.

— Ты должен увести нас. Ты можешь это сделать. Пускай ненадолго, пусть они только потеряют наш след. Потом мы вернемся и уйдем, затеряемся, как песчинки, в пустоте. Тогда эти ищейки уже не смогут нас найти…

Михаил ощутил предательскую слабость в суставах: слово было сказано. «УВЕСТИ». Михаил знал, конечно, с самого начала знал, еще когда спецназовцы шарили по его квартире в поисках Петра, что брат найдет его и произнесет в конце концов именно это слово. Но все-таки до последнего момента надеялся, что ошибается, что Петру нужно от него что-то другое, что он забыл… Оказалось — нет. Не забыл брат Петр семейную тайну, помнил, их детские игры, не забыл, как упрашивал маленького Мишатку взять его с собой в свой тайный мир сказочных живых картин, где появлялись иногда странные существа и диковинные звери и где сами они становились порой чуть-чуть иными, чудными и незнакомыми, настоящими обитателями загадочных миров. Картины, возникавшие вокруг Мишатки, были зыбкими, а если и начинали вдруг густеть, то малыш принимался плакать, у него болела голова и его клонило в сон. Брат Петя просил не рассказывать ничего маме, но в конце концов она конечно же все узнала, когда, обеспокоенная здоровьем своего младшенького, собралась повести его к доктору. Мишатка доктора боялся и, чтобы задобрить маму, сводил ее ненадолго в свой сказочный мир. Тогда-то и кончились их удивительные путешествия в прекрасные сказки. Никогда — ни до, ни после — не видел Мишатка маму такой испуганной. Эта незнакомая мама рассказала ему страшную сказку про злых профессоров (страшное слово), которые хотят пробраться в сказочный мир, но сами этого сделать не могут и поэтому ищут по всей Земле детей-проводников, которые знают туда дорогу, забирают их в свои подземные лаборатории (страшное слово), опутывают там проводами, исследуют приборами (много страшных слов), делают целыми днями уколы (самое страшное слово!), чтобы выведать у них все про сказочный мир и самим туда попасть. Поэтому Мишатка должен поскорее забыть о сказочном мире, никогда туда больше не ходить и никому никогда о нем не рассказывать, иначе злые профессора, у которых по всей земле есть тайные глаза и уши, его обязательно выследят, навсегда утащат в свои глубокие подземелья и заколят там уколами досмерти. На этом месте мама прижала Мишатку к груди и заплакала. И тогда, ощущая на своих щеках горячие капли маминых слез, он с ужасом поверил, что все действительно так и будет — именно так, как она рассказала. Он не возвращался больше в свой сказочный мир, сколько брат Петя его ни упрашивал, зато злых профессоров вспоминал часто и даже иногда видел их по ночам во сне: в белых глухих халатах, в черных очках, со спутанными проводами вместо волос и со шприцами вместо пальцев. На самом деле его перепуганная мать была не так уж далека от истины: современные ученые являлись настоящими фанатиками своего дела, отрешенными и неистовыми, подлинными апологетами науки, а на переднем крае этой науки уже не одно столетие стояла проблема параллельных миров и способов проникновения в них, что дано было пока только неведомым Проводникам, которых никто никогда, правда, в глаза не видел, но каждый про них что-то слышал. Что же касается маленького Мишатки — новых необычных способностей ребенок не обнаруживал, старые тоже больше никак не проявлялись; время шло, и родители постепенно успокоились, уверив себя в том, что с возрастом все прошло само собой, как проходит, например, детская болезнь ветрянка. Но Михаил, взрослый сегодняшний Михаил знал, что родители ошибались, потому что талант, как выяснилось, в отличие от ветрянки, не поддается излечению, а настоящий дар не может ни с того ни с сего исчезнуть, как не может исчезнуть из груди человека вложенное туда при рождении сердце. Он всю жизнь не просто ощущал в себе эту роковую пугающую силу — таинственный дар Проводника, но чувствовал в глубинах своего существа ее постоянный рост, слышал в себе ее древний, как шорох прибоя, сладкий и властный зов, а став старше, задыхался в ее пьянящих приливах, не находящих себе выхода из плена запуганного взрослыми сознания. Михаил боялся своего дара, относясь к нему как к врожденному недугу (побочным продуктом которого являлся, очевидно, и его гипертрофированный романтизм), и, разумеется, никогда даже не пробовал им пользоваться.

— Я не могу вас увести… — чувствуя, как вяжущее онемение растекается, беря начало от пальцев рук, по всему телу, сказал он Петру. — Я не умею…

— Брось, не прибедняйся! — Петр был неумолим, отступать ему было некуда, да и незачем. — В три года у тебя это уже неплохо получалось, теперь тем более получится.

Онемение уже завладело языком, поэтому Михаил ничего не ответил; он просто сидел перед братом безвольной куклой, качая отрицательно головой из стороны в сторону. Выглядело это так, будто он уже вживается в роль партизана-подпольщика, проглотившего на допросе свою рацию.

На скулах Петра отчетливо обозначились желваки, прошлись туда-сюда вдоль щек и опали. За два последних года Петр, похоже, научился держать себя в руках.

— Чего ты боишься? — жестко, но довольно спокойно проговорил он. — Срока за содействие? Так я тебе обещаю. — если нам удастся уйти от полиции, я возьму тебя с собой; улетим вместе, заживем так, как тебе и не снилось!

Петр наклонился вперед, не спуская с брата давящих глаз.

— Что ты видел за свою жизнь, полупроводник ты хренов? Наш занюханный Урюпинск и земную виртуалку? Ты хоть знаешь, что такое эгнот и пространственная сеть? Захочешь — сможешь потом уйти туда хоть навсегда, пожизненно!

Разумеется, Михаил знал о существовании во Вселенной пространственной сети на базе эгнота: люди погружались в сеть, жили и путешествовали там ничуть не хуже (а то и лучше), чем по истинным параллельным мирам, в то время, как тела их лежали в специальных капсулах на полном жизнеобеспечении; их жизнь в сети становилась бесконечной сменой грандиозных приключений и игр, при желании они могли создавать там и новые Вселенные, по реальности ощущений не уступающие настоящей, и царить в них на правах богов или героев или на любых других ролях, которые сами там для себя выбирали.

Петр знал, чем можно подцепить брата; но он не понимал другого — главного: Михаил боялся не полиции и не срока за содействие беглым преступникам — об этом он, честно говоря, до замечания Петра так и не удосужился додуматься; он боялся настоящего, невиртуального перехода в подлинные иные миры, хотя это был не совсем страх, а скорее — нерушимый психологический барьер, воздвигнутый когда-то во впечатлительной еще детской душе стараниями заботливых взрослых. И для преодоления этого барьера явно недостаточно было посулов вечного блаженства в объятиях виртуальной капсулы. Михаил продолжал молчать, и это его упорное молчание больше всего бесило Петра; он уже понял, что метод-пряника не сработал, и сдержанность его к тому времени держалась уже на последнем волоске. А все исключительно из-за Михайлова партизанского молчания.

— Выходит, ты отказываешься мне помочь? Хочешь, чтобы меня опять схватили и бросили за Барьер? А ты хоть представляешь, что меня там ждет? — Петр говорил глухо, но заметно распаляясь изнутри с каждым новым словом. — Нас хотели послать на верную смерть — жидкая несформировавшаяся планета, приборы якобы нащупали на ней единственный твердый островок… Впрочем, что ты можешь об этом знать, ты, просидевший всю жизнь на Земле в теплоте и комфорте?! Бегство стало для нас последней надеждой, единственным шансом выжить. Нам удалось бежать, и это само по себе было чудом! Мы сумели добраться до Земли, сумели сесть на нее невредимыми, хотя и это было теоретически невозможно. И вот я здесь, и я тебя вижу, хотя и на это у меня имелся один шанс из тысячи. И теперь, после всего этого, ты сидишь передо мной и качаешь головой, как дагосский каторжник, которому подрезали язык! Так вот, братишка, слушай внимательно: нам отсюда уже просто так не выйти, а если и выйдем, то не далеко уйдем. Раз ты отказываешься нас уводить тихо и мирно в какой-нибудь из параллельных миров, то мы оккупируем этот отель, возьмем вас всех в заложники и поставим земным властям условия, которые им вряд ли понравятся. А если их не устроят наши условия, то мы будем держаться здесь до последнего, пускай хоть разносят этот чертов отель в клочья к едрене матери! Терять нам уже нечего. Какая разница, где умирать?

Петр замолчал, а в баре после его угрожающей речи воцарилась мертвая тишина: последние слова он говорил не таясь, во весь голос, забыв о конспирации, а поскольку Михаил не успел поставить посредством «старого бродяги» звукового заслона, все присутствующие прекрасно слышали угрозу Петра и теперь сидели в застывших позах, повернув удлинившиеся лица к их столику. Единственным из мирных посетителей, кто не выглядел слегка одеревеневшим, был кавалер незнакомки: он взирал на происходящее с живым интересом, как смотрят в провинциальном театре увлекательную пьесу, и даже в самые кульминационные моменты не забывал прикладываться к своему бокалу.

Михаил по-прежнему не отвечал: все его внутренние силы были сейчас брошены на штурм рокового подсознательного барьера. Молчание затягивалось, грозя разродиться нешуточным взрывом. И нечто вроде взрыва действительно произошло, но не с той стороны, откуда все ожидали: напряжение момента было нарушено очередным посетителем, возникшим на пороге заведения. Появившийся в дверях мужчина держал в руках не что иное, как пространственный резак последней модификации, и сразу привлек к себе всеобщее внимание, нарушив очарование момента короткой фразой из двух слов:

— Штурман, полиция!

Самая лучшая реакция оказалась у девушки в баре: она взвизгнула и нырнула под стойку. После этого Петр, а вместе с ним и соседняя троица повскакали со своих мест; троица сразу ринулась на выход, а Петр извлек из кармана своих обширных брюк лазерный пистолет (удобная все-таки вещь — широкие штаны) и, глядя в упор на Михаила, красноречиво повел стволом в сторону двери. Потом приказал остальным присутствующим:

— Все в холл, быстро!

Возражать не рискнул никто: Михаил, не прекращая своей внутренней борьбы с восставшими из ада детских кошмаров призраками в белых халатах, молча подчинился силе; окончательно забытая им Наталья со своим вдруг растерявшимся новым кавалером (не иначе как весь героизм из него вышибло незадолго перед тем бронебойной бутылкой) поспешно встали и направились к дверям; прекрасная незнакомка, гордо поднявшись, кажется, собиралась что-то возразить, но спутник вовремя сжал ее локоть и покачал отрицательно головой. Как это ни странно, реактивная девушка из бара уже довольно прытко выпрыгнула из-под- своей стойки, хотя никто ее персонально не приглашал, и устремилась в холл вместе со всеми (в самом деле, какой смысл торчать в пустом баре? Снаружи гораздо интереснее, прямо как в боевой виртуалке — того и гляди в заложники возьмут!).

Вся компания спешно выгрузилась в холл, где их глазам предстала для начала пустая стойка, а мгновением позже — спины пятерых человек — девушки-портье и четверых членов террористической группы, — стоящих рядком, не таясь, перед открытыми окнами, глазея наружу. Бывшие обитатели бара прошли нестройной толпой через холл и присоединились к глазеющим. Поглазеть и в самом деле было на что: прямо перед отелем завис, бликуя антилазерным покрытием от заходящего солнца, потрясающий мощью экстерьера и идеальностью аэродинамических пропорций аппарат с эмблемой межгалактической федеральной полиции на борту. Вокруг него висели, образуя правильный квадрат, намозолившие глаза урюпинским аборигенам длинные милицейские «акулы», числом четыре. Вокруг всего этого великолепия кружили стаями тяжелых слепней вооруженные до бровей спецназовцы в силовых креслах. Вся вышеперечисленная многотонная техника, нагруженная блюстителями порядка, обременяла воздух прямо над маленькой площадью, на которой пока еще не толпился, но уже кучковался суетливый народ и куда слетались из поселка с потрясающей скоростью все новые гражданские кресла и подъезжали все новые машины с любопытными.

— Как они, Рик? Войти пока не пытались? — обратился Петр к тому из своих людей, что стоял до того настороже и поднял в баре тревогу — небритому кареглазому молодчику с темными волосами до плеч («За таких девчонки глаза друг другу готовы повыцарапать», — просочилась сквозь сомкнутый строй белых халатов неприязненная мысль у Михаила).

— А то как же, — без выражения откликнулся Рик.

— Вошли? — поинтересовался Петр с насмешкой в голосе.

— Как видишь, — усмехнулся и Рик.

Лазерник в руках у Петра уже отсутствовал — он сунул его обратно в карман, а вместо него держал теперь незамысловатый с виду прибор, изготовленный в виде узкого блокнота в металлической обложке; Михаилу доводилось видеть нечто подобное только в кино и в журнальной хронике — у Петра, оказывается, имелся портативный эгнот — прибор, на использование которого в бытовых целях у жителей Земли пока не было лицензии. Бросив короткий взгляд на Михаила, Петр обронил:

— Что ж, приступим к переговорам.

Блокнот в его руках сам собой открылся; Петр, держа его перед собой, наподобие фотографии любимой женщины, сосредоточил взгляд на чистой страничке. Та сначала слегка затуманилась, потом на ней появилось объемное изображение, к сожалению, не имеющее ничего общего с чьей бы то ни было любимой женщиной: аскетичное мужское лицо с ярко выраженными жевательными мышцами, едва нарисовавшись, тут же открыло тонкогубый рот и резко произнесло:

— Твоя самоволка окончена, Летин! Ты окружен, сопротивление бесполезно!

— Кого я вижу! Майор Барни, собственной персоной! Какая честь! — издевательски произнес Петр. — Но я, честно говоря, предпочел бы поговорить с полковником Халкером. Его там у тебя случайно нет поблизости?

— Отключай защиту и сдавайся, иначе ты мертвец! — грозно выплюнул с листка миниатюрный майор Барни. — Церемониться с тобой я не уполномочен! Если через минуту вы не сложите оружия и не выйдете из этого здания, то через две вас будут вытаскивать из-под его обломков!

— Ну-ну, майор, поменьше патетики. Перед смертью я все-таки хотел бы повидать полковника. Неужели его с тобой нет? Только полковник Халкер сможет оценить по достоинству твою замечательную стратегическую позицию — над толпой народа, и мою — с кучей ни в чем не повинных заложников, которых ты собрался похоронить вместе со мной под обломками. Сбегал бы ты за Халкером, Барни. А я пока, так и быть, подожду.

— Прошу вас, не надо!!! — раздался в этот миг откуда-то сзади душераздирающий крик, после чего на Петра была произведена внезапная атака с тыла: на него налетел ураганом низенький полный человечек и едва не вырвал в отчаянном порыве из рук Петра средство коммуникации. В самоотверженном толстяке Михаил тут же признал бессменного хозяина отеля — Фредерика Афанасьевича Бельмонда (псевдоним, выбранный для себя самим хозяином; по его глубокому убеждению, эта фамилия принадлежала в минувшие века какому-то великому поэту, являвшемуся по совместительству еще великим артистом и великим политическим деятелем). То, что произошло потом, Михаил воспринял не совсем четко, а как будто смазанно: ему показалось, что Петр, не оборачиваясь, лишь досадливо дернул плечом, после чего хозяин отправился в довольно-таки длительный полет кормою вперед, словно большая резиновая кукла, по которой основательно наподдали, скорее всего даже — судя по траектории полета — ногой; на лету Фредерик Афанасьевич не переставал производить обеими руками хватательные движения, умоляя со слезой в голосе:

— Дайте, дайте я ему скажу! Он не имеет права так поступать!..

Рухнув на пятую точку неподалеку от стойки, хозяин коротко вскрикнул и на время умолк (возможно, прикусил язык).

— Не имеет, — согласился Петр, спокойно закрывая эгнот и убирая его в карман, после чего спросил, следя внимательно за перемещениями противника (вся техника, включая силовые кресла, сдала синхронно назад и вновь зависла, уже на некотором расстоянии от площади): — Ну что, Мишка, будем ждать полковника? Или шарахнем по ним сразу, из всех стволов? Отменная будет каша!

— Нет, нет, умоляю, не надо! Вы не можете так поступить!.. — простонал хозяин, от переживаний забывший подняться с пола, простерев в сидячем положении руки уже по направлению к Михаилу. Остальные присутствующие также все вместе уставились на Михаила: кто из них и не знал, тот, очевидно, теперь догадался, что именно от этого человека в сложившейся ситуации зависит что-то принципиально важное.

Михаил, оказавшийся в центре всеобщего выжидательного внимания, обвел безмолвный народ сумрачным взглядом, постаравшись не задерживать его на незнакомке, и поинтересовался — не из любопытства, а просто безнадежно оттягивая время:

— Почему они не стреляют?

— Рик поставил перед отелем силовой щит, — ответил Петр. — Так что лазерниками нас теперь не взять. Зато их РП-28 могут запросто искромсать наш щит в силовой винегрет — правда, вместе с отелем.

— Из отеля сейчас возможно выйти? — опять спросил Михаил, уже понимая, что приперт обстоятельствами к стенке и ему придется выполнить условия брата, но бессознательно еще ожидая чего-то, непонятно чего, хотя, возможно, — того самого придуманного романтиками чуда, которое приходит, как правило, в самый последний момент на помощь к своим отчаявшимся романтическим героям.

— Выйти можно, — сказал Петр. — Только нам туда дорога заказана. Но мы туда и не пойдем. Мы пойдем своим путем! А, Михайло?..

Тут Петр отвлекся от разговора — как назло, в самый его ответственный момент: дело в том, что мимо предводителя террористической группы решительным шагом прошествовала одна из заложниц, а именно — девушка в паутиновом, если так можно выразиться, платье; проигнорировав Петра и дойдя до Михаила, она, не говоря ни слова, влепила ему оглушительную пощечину. Михаил поднял машинально руку к занемевшей щеке, уставясь ошалело, словно Пигмалион на взбрыкнувшую каменную деву, на гордую в своей непредсказуемости Наталью (а такая была всю дорогу тихая, робкая…). Та между тем сняла с плеча свою а-ля котомку, вытряхнула из нее какой-то компактно уложенный предмет и несколькими резкими взмахами рук его развернула, сопровождая каждое свое движение отдельным яростным слогом:

— На!! — До!! — Е!! — Ло!!

Предмет сложился в аккуратную пушистую метлу с небольшим утолщением у конца держателя. Михаил с некоторым удивлением опознал в метле женскую модель индивидуального антиграва — последний писк, с гарантией вертикального баланса и с силовым обтекателем.

— Гуд!! Бай!! — выдала Наталья очередную лаконичную реплику, перекидывая ногу через ручку метлы, после чего Михаил, а вместе с ним и вся компания стали свидетелями, как она вознеслась над полом, сделала эффектный вираж по холлу и, обдав изумленных зрителей порывом бунтарского ветра, вылетела вон в одно из открытых окон. Никто из Петровой банды не сделал даже попытки ее поймать; Натальин виртуозный полет проводили сообща долгим взглядом и пронаблюдали в полном молчании за тем, как спецназовцы в силовых креслах кинулись со всех сторон на вылетевший из отеля объект на метле, совсем как воздушные магнитные мины на вражеский истребитель, и зароились вокруг него плотной тучей, скрыв от глаз многочисленных зрителей.

Народ на площади пребывал в полном восторге, волновался и, очевидно, шумел, но из отеля народных волнений слышно не было — должно быть, звуки снаружи не могли преодолеть силового барьера. Вместо шума толпы в холле раздался один отчетливый хмык. Михаил покосился на звук — хмыкал, как выяснилось, спутник незнакомки: он и теперь еще продолжал ухмыляться и, казалось, едва сдерживался, чтобы не разразиться аплодисментами; судя по всему, спектакль доставлял ему истинное наслаждение. Злосчастный господин в бежевом костюме, оставшийся в довершение своих геройских приключений без дамы, но зато при верном синяке, выглядел совершенно подавленным. Остальные — за исключением побитого Михаила и убитого горем Бельмонда — в большинстве своем, похоже, воспринимали случившееся, как забавный эпизод.

— Шальная баба, — насмешливо заметил Петр. — И чем это ты ей, Мишка, так не угодил?

— Ду!! — Ра!! — констатировала с видом знатока вместо онемевшего Михаила девушка из бара. Она-то уж точно не собиралась добровольно никуда вылетать из родного заведения: когда еще в скучной отельной жизни доведется влететь в такое крутое приключение! Ее коллега — девушка- портье смотрелась на ее фоне как-то потерянно — кажется, она еще не решила, как ей следует относиться ко всему происходящему, учитывая полный восторг подруги, с одной стороны, и не менее полное отчаяние хозяина, с другой. Но высказывание все же было поддержано еще одним — на сей раз отчетливо женским — хмыком: это проявила себя наконец четвертая оставшаяся в компании осажденных женщина, пришедшая с Петром, — персона, на взгляд Михаила, довольно-таки непримечательная — во всем, за исключением темно-ореховых, длинных и туманных, как осенние сумерки, глаз.

— Ну что, Михайло, будем мы наконец сегодня куда-то двигаться? — раздраженно поинтересовался Петр, покосившись хмуро на свою соучастницу по побегу. — Или будем девушкам глазки строить?

Михаил хотел ответить «да», причем на первый вопрос брата — действительно хотел. Только бы заставить разжаться собственные губы для произнесения этого самого «да». Беря подсознательный барьер последним волевым штурмом, он повел непроизвольно взглядом на открытые окна, за которыми голубую предвечернюю наволочку небес придавила всей своей внушительной массой полицейская флотилия из двух крупных кораблей и множества мелких — как будто прощался навсегда с родным небом, родным народом и родной милицией…

«Стоп. Что-то здесь не так. — Михаил внезапно сфокусировался на правоохранительных объектах, забыв на полдороге опрокидывать свой внутренний барьер. — Почему их два? И второй значительно отличается от первого, к тому же не имеет федерального клейма… Неужели?..»

Михаил не был специалистом по летательным аппаратам иных держав, как, впрочем, слабо разбирался и в земных летательных аппаратах; в данном случае он мог бы сказать наверняка только одно — мощный красавец катер был явно неземного происхождения. Как знать, быть может, неожиданно возникший в окрестностях «Донского орла» чужак и являлся тем самым последним не учтенным чудом, которого Михаил так жаждал? А если и нет, то это новое явление давало ему, по крайней мере, еще несколько минут передышки до принятия окончательного решения.

— Ну, Проводник, рожай! — не выдержал Петр, все это время неотрывно глядевший на брата. Внимание окружающих также было сосредоточено на его скромной персоне. Продолжая смотреть на корабль, Михаил молча поднял руку и указал на него пальцем.

Когда все дружно обернулись, чтобы узреть украсившее небеса «неучтенное чудо», тишину холла нарушило мелодичное музыкальное созвучие из трех нот; звучало простенькое музыкальное произведение как-то приглушенно и исходило, кажется, со стороны Михайловой прекрасной незнакомки. Спустя ровно две секунды созвучие повторилось, потом повторилось еще раз, а потом еще. Незнакомка с досадой положила руку на боковой карман своей жилетки, после чего ни у кого из присутствующих не осталось сомнения в том, что звук исходит именно от нее. Она повернулась к своему кавалеру и произнесла гордо и сердито, причем на межгалактическом наречии, давно ставшим у всех народов Земли чуть ли не вторым родным языком:

— Я не желаю с ними разговаривать!

Похоже, она ожидала от спутника каких-то возражений на сей счет, но он молчал, при этом пристально на нее глядя.

— Не!! — Же!! — Лa!! — Ю!! — отчеканила она непререкаемо, не обращая ни малейшего внимания на всеобщую живую заинтересованность в их односторонней беседе. Похоже, что все дамы сегодня, с легкой руки — или, скорее, с легкой метлы — непокорной Натальи, сговорились высказываться исключительно наборами восклицательных односложий.

Спутник протянул к ней руку ладонью вверх. Секунду они глядели в глаза друг другу, потом она, передернув высокомерно плечами, извлекла из своего поющего кармана надрывающийся источник звуков — серебристый с золотой отделкой и с инкрустацией из драгоценных (вероятно) камешков эгнот — небольшое произведение искусства — и протянула его невозмутимому спутнику. Прибор открылся, однако кавалер незнакомки держал его так, что присутствующие не могли видеть возникшего на нем изображения. Но звук они все-таки услышали.

— Стало быть, это ты? — донесся до них словно бы издалека довольно благозвучный мужской голос.

— Да, это я. А ты, похоже, ожидал увидеть кого-то другого? — ответил, усмехаясь, таинственный незнакомец. — Ситуация осложняется, не так ли?

— Не так, — резко обронил голос. — От меня тебе все равно не уйти. Лучше сдавайся сразу.

— Зачем?

Последний вопрос содержал ровно столько издевки, сколько ее возможно было уместить в одно короткое слово.

— Затем, что вы у меня на крючке, а это посерьезней, чем если бы сюда слетелась вся межгалактическая федеральная полиция!

Голос, хоть и оставался спокойным, был полон ощутимой и нешуточной угрозы.

— Иди к Дьяволу, — дружески посоветовал незнакомец, захлопывая эгнот и кладя его к себе в карман. Его дама проигнорировала этот самовольный жест, словно с этой минуты не желала больше иметь со своим эгнотом ничего общего.

Тут в их небольшой загадочный междусобойчик получил наконец возможность вклиниться непосредственный руководитель террористической группы.

— Так-так, и что же мы имеем? — протянул Петр Летин, так же, как и они, переходя на межгалактический, в то же время внимательно ощупывая взглядом незнакомца и его спутницу. — А имеем мы, похоже, под нашим и без того жареным боком двух преступников международного пошиба с имперским катером на хвосте.