Тринадцатый апостол. Том I

— Это бесы в нем корчатся! — со знанием дела прокомментировал происходящее Иосиф.

Я убрал руки от головы сотника, взмахнул ладонями, стряхивая с них свечение. Выдохнув, посмотрел на своего «пациента».

— Вижу… — Лонгин неверяще приблизил пальцы к лицу, повел ими перед пострадавшим глазом. Потом потрогал свой рот, осторожно касаясь пальцами коренных зубов. Воззрился на меня с благоговением — Марк, у меня выросли новые зубы!!

Тут уже все легионеры загалдели. Лонгиновские перемешались с петрониевскими, начали дружно снимать шлемы.

— Мне, мне помоги! — послышалось из толпы. Легионеры показывали мне свои болячки, у некоторых даже были воспаленные раны. Я прислушался к себе и понял, что света внутри стало гораздо меньше. Нет, не потяну я всех сразу сейчас вылечить. При всем желании. Сил на это у меня просто не хватит.

— А ну тихо! — Лонгин взял себя в руки, поднялся — Я твой должник, Марк. Но служба есть служба. Пошли, я отведу тебя к Понтию.

* * *

Утро выдалось теплое и ясное. Пока мы шли по саду, пели птицы, нас окутывал аромат весенних цветов. Проходя мимо небольшого родника, я попросил у Лонгина разрешение умыться. Центурион, потерев спасенный глаз, нехотя дал добро.

Я стащил лорику, затем пропахшую потом тунику, и под опасливые взгляды легионеров, принялся обмывать холодной водой лицо и торс. Заодно и разглядел свое отражение в воде. Насколько это было возможно.

Классический римский нос Марка переходил в лоб практически без переносицы. Прямой греческий профиль, квадратный подбородок, тонкие губы. Лицо Марка Юлия Луция чем-то неуловимо напоминало лицо Алексея Русина, но в то же время и отличалось от него более резкими, грубоватыми чертами, придававшими лицу суровое выражение. Тело под туникой оказалось довольно мускулистым, и к моему большому удивлению, почти без шрамов.

Разглядев себя в отражении, я умылся, прополоскал рот, пальцем потер зубы. У меня они, в отличии от Лонгина, все были еще на месте.

В желудке громко заурчало, вызвав чей-то смешок. Лонгин покопавшись в наплечной сумке достал кусок желтого сыра и сероватого цвета лепешку. Смущаясь, сунул мне их в руки.

— На, пожуй — Сотник зло зыркнул на удивленных легионеров. Поди не приняты у них в центурии такие нежности с подчиненными.

Я поблагодарил его и принялся прямо на ходу откусывать попеременно то от ячменной лепешки, то от сыра. Последний оказался каменной твердости, и мне его пришлось скорее грызть, чем кусать. Еда римских легионеров действительно была очень простой — в этом наши историки не ошибались.

Пока шли в город, еще раз пробежался по своим воспоминаниям. Профессор Зайцев довольно подробно рассказывал о жизни в Древнем Риме во времена Христа. И о Тиберии тоже. Он был по сути императором-затворником. В столице появлялся редко — обычно жил на своей роскошной вилле на острове Капри. В Риме вместо него рулила его доминантная маманя — Ливия Друзилла — жена бывшего императора Октавиана Августа. А также ближайший сподвижник Тиберия — префект Сеян. Последний сейчас возглавляет императорский «спецназ» — преторианцев. Гвардия стянута в один общий лагерь, расположенный неподалеку от столицы. Такие лагеря — правда, для простых легионеров — существуют во всех провинциях и называются преториями.

Оба сына Тиберия к нынешнему 30-му году уже умерли, из прочих своих наследников император выделял двоих. Во-первых, внука от усыновленного им Германика — Гая Цезаря — будущего знаменитого психопата Калигулу. Да, это тот самый император, что объявил своего любимого коня воплощением всех богов и добавил упоминание о нем в текст государственной присяги, тем самым фактически обязав римские легионы служить на благо скотины. Сейчас Калигула еще не развернулся во всю свою мощь — ему всего лишь восемнадцать. И он опасается Сеяна, который готовит против конкурента за престол целый судебный процесс.

Почему конкурента? Потому что Сеян сам мечтает стать «регентом» при втором кандидате — малолетнем внуке Тиберия — Гемелле. Ему пока только 11 лет, и гонку за престол в моей истории он проиграл. По одной простой причине — император Тиберий сильно сомневался в происхождении внука. Полагал, что невестка Ливилла нагуляла его с Сеяном. В 14 лет, в день его совершеннолетия, император даже откажется надеть на Гемелла тогу на форуме — такой у римлян был обряд инициации — и до самой своей смерти он будет продолжать сомневаться, кому же из двоих оставить власть?

В завещании будут указаны сразу оба наследника — и Гемелл, и Калигула. Так сказать в 50 % долях. Но к этому времени «психопат» уже обзаведется мощной поддержкой в Риме и сможет убедить Сенат признать завещание Тиберия недействительным. Уже тут Калигула проявит свой иезуитский нрав. Он усыновит Тиберия Гемелла, сделает его принцепсом молодёжи — «комсомольским вожаком» времен Древнего Рима. Гемелл наконец-то наденет мужскую тогу. Однако Калигула, увидев в «сыне» опасного соперника, прикажет его убить, как только окончательно утвердится у власти.

Мой зуб опасно трещит под сыром, и я убираю остатки еды в свою котомку. Тяжело вздыхаю — как же сложно с этими патрициями и их родством друг с другом. Все со всеми переженились, переусыновились… черт ногу сломит. Еще и эти оргии, да инцесты — кто от кого произошел не ясно, и на кого мне делать ставку — тоже не понятно. Сеян? А чего хочет премудрый префект?

Нет, программа минимум его понятна — стать регентом. Либо при Гемелле (что лучше — он все-таки его сын, родная кровь), либо при Калигуле (что гораздо хуже — у парня уже прорезались собственные «политические» зубки). Но программа максимум — стать самому законным соправителем пожилого Тиберия и потом самостоятельно унаследовать власть.

В своем давлении на императора Сеян опирается не только на преторианцев. Во-первых, за префекта стоят легаты 8-ми германских легионов. Это самые боеспособные части, размещенные вдоль Рейна. До Италии им идти не так долго, а в истории Рима уже были прецеденты, когда легионы сажали своего императора на престол. Легаты недовольны Тиберием — он заставляет их воевать с германскими племенами, жестко искоренил коррупцию и взяточничество. Легионеры — пойдут за тем, у кого деньги. А они у Сеяна.

Во-вторых, префект озаботился пиаром и рекламой. На него работают самые знаменитые римские ораторы: друг Овидия и Сенеки Старшего — Луций Юний Галлион, а также Секстий Пакониан. По всему Риму ставят уже статуи Сеяна. Кроме того, люди префекта проникли на все уровни государственного аппарата — за главу заговорщиков горой стоят наместники европейских провинций, сенаторы, члены магистратов, народные комиции Рима. И сейчас, когда мать Тиберия — всемогущая Ливия Друзилла умерла, заговор, наконец, вступил в завершающую стадию. Я с удивлением понимаю, что в моей реальности Тиберий прошел чуть ли не по краю. Заговор подготовлен очень грамотно, Сеян ДОЛЖЕН был стать императором. Но не стал. Почему?

Светоний считал, что у Тиберия все было под контролем. Но скорее всего, главную роль сыграло предательство. Сеяна предаст префект вигилов — глава своеобразной городской стражи Рима — Квинт Макрон. Именно его Тиберий внезапно назначит префектом преторианцев. И именно в тот момент, когда Сеян приедет в Сенат на заседание, где он по иронии судьбы должен был стать трибуном. В ходе сенатского слушания в храме Аполлона зачитают письмо императора с обвинениями. Сеяна тут же арестуют и вскоре обезглавят.

Все это время у виллы Тиберия будут дежурить несколько кораблей, чтобы в случае неудачи контр-заговора успеть вывезти императора и его семью. Нет, все-таки это просто чудо, что мятеж Сеяна не удастся! Фактически Тиберий вскочит на подножку уходящего поезда. Причем сделает это в режиме удаленного доступа — с острова Капри. Просто удивительное политическое мастерство! Или везение.

Я быстро проглядываю в памяти дальнейшую судьбу Макрона. Она печальна. Пример Иуды говорит нам о том, что предатели редко когда выживают. Не стал исключением и префект преторианцев. Он поможет Калигуле после смерти Тиберия занять престол. И даже подложит 4-му по счету принцепсу Рима свою жену. Но Калигула, видимо, на почве паранойи уже поедет головой — спустя несколько лет он прикажет арестовать Макрона с супругой. В заточении оба покончат с жизнью самоубийством.

— Город! — один из легионеров раздвинул ветки деревьев и я увидел Иерусалим.

При свете солнца, столица Иудеи выглядела совсем иначе. Массивные стены из тщательно пригнанных каменных блоков, высокие башни… Город поражал своим величием. Нет, зря Лонгин ругал евреев. Совсем они не дикари. Варвары не смогли бы построить такие мощные укрепления. Которые и римлянам-то не просто было взять. Достаточно вспомнить многолетнюю осаду Масады.

* * *

Еще на подходе к воротам мы столкнулись с толпами паломников, бредущими в город на праздник Пейсах. Стены и ров были окружены многочисленными шатрами и палатками — все богомольцы не помещались внутри Иерусалима. Толпа бурлила, и стоило евреям завидеть нас, как в щиты легионеров полетели камни.

— Черепаха! — проревел Лонгин, и контуберний живо построился в маленькую коробочку со мной в самом центре.

Народ голосил, наскакивал на римлян, те отвечали тычками пилумов из-за щитов, так что первой крови пришлось ждать недолго — сначала скорчился один еврей, зажав руками пробитый живот, потом упал другой. Но толпа все напирала и вопила.

— Убийцы! Богохульники! — кричали иудеи, выламывая булыжники из мостовой.

— За Анну, за Анну! — вторили паломникам иерусалимцы.

Навстречу из ворот вышла целая центурия легионеров, их «черепаха» легко, словно раскаленный нож, прошла через толпу — позади оставались лишь трупы.

— Давайте в центр! — проорал усатый центурион, размахивая гладиусом — Тут настоящий Тартар! Обрезанные сегодня совсем с ума посходили!

Мы прошли внутрь «большой черепахи» и уже в ее составе спокойно миновали городские ворота. Отряд быстрым шагом шел к дворцу Ирода — большим квадратным башням на холме. Башен было три — Фазаэль, Гиппик и Мариамна. Я привычно проколол память и провалился в воспоминания. Гиппик была названа в честь друга, а Фазаэль в честь брата Ирода. Мариамна — некогда обожаемая жена царя. Ирод очень любил свою супругу, но она относилась к нему с неприязнью, так как царь, борясь с династией Хасмонеев, уничтожил всю её семью. И она нисколько не стеснялась высказывать ему, что она обо всем этом думает. В конце концов, терпения Ирода закончилось, и в 29-м году до н. э. он казнил жену. Но что любопытно, сразу после ее смерти его любовь снова так усилилась, что царь приказал поместить труп жены в мед и хранил там ее тело целых семь лет.

Между башнями располагался приземистый, украшенный барельефами дворец, окруженный высокими стенами. Миновав еще одни ворота, мы, наконец, оказались во внутреннем дворе.

— Фу-ух… — Лонгин снял шлем, вытер пот со лба. Я последовал его примеру. Было жарко, солнце уже карабкалось в зенит.

— Отойдем — хлюпая залитыми еврейской кровью калигами, центурион потянул меня в сторону большого крыльца.

— Ты вот что, Марк… — Сотник почесал затылок — Пилат сейчас зол, но к вечеру отойдет. Ты ему главное не перечь, а я перед вечерней стражей замолвлю за тебя словечко. Лонгин всегда отдавал свои долги!

— Твой долг не передо мной! — я прямо смотрел в глаза центуриона. Внутри меня вскипел Свет, пролился наружу.

Лонгин отшатнулся, схватился за оберег на шее. Судорожно сжал его в руке.

— Нет, этот уже не поможет — покачал я головой — Нужен новый.

Я ногой начертил на утоптанной земле небольшой крестик.

— Повесь такой на шею и носи, не снимая.

— Это ты Марк Юлий? — с крыльца спустился пузатый мужчина в тоге с гладко выбритым лицом и подозрительно смотревшими на меня маленькими черными глазками.

— Я.

— Иди со мной. Тебя хочет видеть Понтий.

Глава 3

Миновав охрану, мы вошли во дворец. Он поразил мое воображение! Десятки больших залов, украшенных мрамором и скульптурами. На территории дворца были сады, каналы и пруды с бронзовыми фонтанами. Всюду сновали полураздетые слуги и рабы. Нынешний царь Ирод Филипп II явно не придерживался иудейских канонов и был подвержен любви к роскоши…

— А где нынче тетрарх Иудеи? — поинтересовался я у толстяка.

— Отъехал в Юлиадою — коротко ответил служитель.

Он явно не хотел распространяться, почему иудейского царя нет на самом важном еврейском празднике. Похоже, Ирод сейчас в конфликте с Понтием. Царь-то он «не настоящий» — всеми делами здесь заправляет префект, который подчиняется напрямую Сирийскому наместнику Виттеллию. И чихать он хотел на Филиппа. Который, между прочим, отказался сам судить Христа. Как напишет позже евангелист Лука «одел Его в светлую одежду и отослал обратно к Пилату».

Меня Понтий принимал в настоящем римском атриуме — сверху падал сноп солнечного света, преломляющийся тысячей искр в фонтане. Квадратный бассейн посредине зала, предназначенный для собирания дождевой воды, был окружен цветами, среди которых я узнал только ирисы и лилии. По-видимому, во дворце лилии особенно любили — их было множество, белых, красных… Много было и голубых ирисов, нежные лепестки которых серебрила водяная пыль. Среди мокрого мха, в котором были скрыты горшки с цветами, среди густой зелени видны были бронзовые статуэтки, изображавшие детей и птиц. А в одном углу мраморная лань склонила свою зеленую от сырости голову к воде, словно пила из бассейна. Пол атриума был украшен искусно выполненной мозаикой; стены отчасти облицованы розовым мрамором, отчасти расписаны изображениями деревьев, рыб, птиц и грифов. Яркие, сочные краски радовали глаз. Двери в соседние комнаты были отделаны пластинами из черепаховых панцирей и слоновой кости.

— Насмотрелся? — грубый мужской голос отвлек меня от волшебной красоты. Рядом с бассейном стояло массивное кресло, в котором сидел высокий римлянин в белой тоге. Лицо его казалось вырубленным из камня — резкие черты лица, высокие залысины… Оставшиеся на голове волосы были подстрижены «под горшок» и щедро посеребрены сединой.

— Аве, Понтий — спокойно ответил я, оглянувшись. Служитель уже успел испариться из атриума, никакой другой мебели в зале не наблюдалось. Я прошел к бортику бассейна и присел. Терять мне нечего, да и происхождение мое, как оказалось, не самое низкое. Могу себе позволить.

— Мне говорили, что ты наглый — кивнул сам себе Пилат — Если бы не это… — префект достал из под тоги свиток, взвесил его в руке — Ты бы уже готовился к центезимации.

— Чем же я заслужил забивание палками? — мой взгляд был прикован к свитку. Похоже это было письмо. И очень важное письмо.

— А кто устроил смуту в городе? — вопросом на вопрос ответил Понтий — И прямо перед Пейсахом! Мне пришлось вызвать две дополнительные алы конницы в город. Иначе евреи взялись бы за оружие! Подумай сам, сколько римлян бы погибло…

— Я сделал это специально — я продолжал любоваться столбом солнечного света в атриуме и прямо кожей чувствовал, как меня снова заполняет та энергия, которую я потратил на лечение Лонгина. Надо же…! Да, тут прямо какое-то «место силы». Не зря Ирод поселился на этом холме, ох не зря!

— Что?! — Пилат даже привстал в кресле, схватил в руку колокольчик, что стоял на подлокотнике. Сейчас вызовет стражу, и моя песенка спета.

— Это ведь евреи-ростовщики дают деньги Сеяну на подкуп легионов? — задал я в лоб вопрос Понтию — А ты, значит, Пилат, у них посредником… Решили, что скините Тиберия и все в меде будете? Евреям разрешат снова селиться в Риме, Сеян станет императором, а тебе, что тебе заговорщики обещали? Достоинство патриция? Должность сенатора?

Пораженный префект начал хватать ртом воздух, рухнул в кресло. Шах и мат.

Я захватил ладонью воду в бассейне, любуясь игрой света. История — царица наук, и логика событий понятна. Даже если в этой реальности события пошли по-иному, Понтий все-равно не мог не влипнуть в заговор Сеяна. Слишком велико искушение, чтобы не соблазнится патрицианством, слишком незнатный у него род. И слишком денежное место — Иерусалим. Рим держится на трех китах — это легионы, это зерно из Египта и еврейские деньги. Почти все сенаторы, владельцы латифундий — в долгах. Кредитуют патрициев — банкиры-иудеи. Императоры пытались бороться с заразой — высылали этих ушлых финансистов из Рима, пытались даже ограничивать ссудный процент. Но все без толку. Единственный кому повезло — Тиберий. В 22-м году ему удалось провести закон против ростовщичества. А сейчас он готовит выдачу беспроцентных ссуд крупнейшим землевладельцам. Понятно, что это камень в огород еврейских банкиров. Которые спят и видят Тиберия мертвым, а Сеяна на римском троне. Хорошо все таки нас учили в МГУ…

— Как ты… Кто посмел? — Понтий все еще пребывал в ауте — Клевета! Это…

— Что в письме? — я встал, обрывая жалкие оправдания префекта.

— Это твоя мать пишет — префект отвел глаза — Перехватили случайно.

Пилат пытался сосредоточиться, но у него это получалось плохо. Нет, не умеет он стойко держать удар. Как военный, может и неплох, но как политик слаб…

— Дай сюда — грозно произнес я, протягивая руку — И не вздумай звать стражу. Тиберий все знает. Моя смерть только укрепит его подозрения.

Я выхватил у побледневшего Пилата свиток, погрузился в чтение. Начиналось письмо весело: «Марку Юлию от Эмилии Лепиды — радуйся! Ливия Друзилла мертва!..». Скажи, какая новость — да, мать императора еще в октябре представилась! Я быстро пробежал глазами остальное послание. Писала его моя «мать» из Испании. Точнее из Лузитании. Из письма я понял несколько вещей. Во-первых, мать была в ссылке, причем черт знает где, практически в Португалии. Во-вторых, поскольку главный враг семьи Юлиев-Агриппа — побочной линии Юлиев-Клавдиев — мертва, Эмилия призывала сына не медлить и срочно отправляться в Рим. Если надо — даже дезертировать. Судя по ее намекам — в этом сирийском легионе меня прятали именно от Ливии.

Однако мамаша совсем не владеет азами конспирации. Лепить такое открыто в письме, которое легко перехватить… это ж совсем без мозгов надо быть.

— Так ты изгнанник или шпион Тиберия? — Понтий, наконец, совладал с собой, снова взял в руки колокольчик.

Я полностью, целиком окунулся в звучание Слова. Время послушно остановилось, а я все глубже погружался в свою память. Агриппы… Известный патрицианский род, сподвижники прежнего император Октавиана Августа. Понятно, почему Ливия «вырезала», а точнее перетравила детей конкурентов.

— Разве одно другому мешает? — пожал плечами я — Тиберий ни в чем не мог отказать своей жестокой матери, но и убивать внука Марка Агри́ппы он не стал. Предложил службу в фрумента́риях[1].

Так, хватит разговоров — надо срочно перехватывать инициативу.

— Какова роль Виттеллия в заговоре? — грозно спросил я.

Понтий отставил колокольчик в сторону, поколебавшись произнес:

— Наместник передает еврейское золото Сеяну. Раз в месяц ростовщики собирают в Иерусалиме караван — я его отправляю в Антиохию.

Пилат мрачно уставился в мозаичный пол — Что теперь будет со мной и с семьей?

— Понтий, а ты веришь в богов? — я встал, и сделав шаг, снова «нырнул» в луч света.

Префект посмотрел на меня, зрачки его глаз расширились от удивления. Он даже привстал в кресле.

— Меня уже второй раз за сутки спрашивают о подобном… — неуверенно проговорил Понтий — Вчера я судил Назаретянина. Тот мне тоже рассказывал о царстве Божьем. Дескать, он пришел в мир, чтобы свидетельствовать об истине. И я его спросил, что есть истина…

— …а он не ответил — закончил я за Пилата.

— Почему не ответил? — удивился Понтий — Сказал, что всяк кто от истины, слушает гласа его. Я так ничего и не понял, а фарисеи мне растолковать не захотели.

В дверь постучали, в атриум заглянул легионер в шлеме и с большим глиняным свистком на шее.

— Аве префект! — солдат ударил себя по панцирю кулаком, вскинул руку в приветственном жесте — Беда.

— Что случилось? — Понтий рывком встал ему навстречу.

— Евреи громят торговые ряды римских купцов. Лонгин выступил из дворца с двумя центуриями — легионер замялся — И еще…

— Ну что там?!

— Пришел человек от саддукеев. Никодим…

Выходит, что ученики Христа пошли за нами в Иерусалим.

— Что он хочет? — Пилат нахмурился, стал вертеть массивный перстень на пальце.

— Тоже солдат. Говорит, евреи убили каких-то учеников из секты этого Назаретяна. И разыскивают остальных.

Слово у меня в голове громко и тревожно загудело, я пошатнулся. Апостолы убиты? Или кто-то другой из учеников?

— Я сейчас подойду — Понтий повернулся ко мне — А ты Марк… Ты жди здесь! Мы еще не договорили.

Взмахнув полой тоги, префект быстро вышел из атриума. Я же так и стоял, не двигаясь, пытаясь вникнуть в набат Слова. Неужели я своими действиями так сильно изменил эту реальность, что…

Ум заходил за разум, перед глазами двоилось. Если апостолы погибли… то кто же теперь понесет Слово Христово людям?!

— …А ты забавный! — сзади раздался звонкий женский голос. Я резко обернулся и погрузился в омут голубых глаз. За моей спиной стояла девушка в зеленой столе. Одежда удивительно гармонировала с ее молочно-белой кожей. Внизу столы была подшита красная полоса, такого же цвета пояс обвивал тонкую талию римлянки.

— Кто ты?

— Разве ты меня не знаешь? — удивилась девушка — Я Корнелия Квинта.