Помоги проекту - поделись книгой:
Марина Ли
Любовь до гроба, или Некромант на замену
ГЛАВА 1:
Всё гениальное внезапно
В кабинете у закадычной моей подружки Эрши Патаки царил загадочный полумрак и пахло жжёными на огне травами. Сама она в цветастом платке, небрежно наброшенном поверх буйных смоляных кудрей, сидела на плоской ядовито-розовой подушке и заунывно выла:
Ноги она скрестила перед собой, а ладони разместила на коленях, соединив средний, безымянный и большой пальцы так, что указательный и мизинец смешно топорщились в мою сторону.
Я чихнула в рукав и помахала перед лицом ладошкой.
— Ши, ну хватит!
— Пожалуйста! У меня уже глаза слезятся!
— Ну, ладно. Можешь мне погадать, но только чтобы никакого хрустального шара!
Она тут же распахнула глаза. Чёрные-чёрные, как самый горький шоколад, который Эрша так любит и который ей категорически противопоказан — она от него совершенно пьяной становится. Именно, пьяной. Медиумы, что с них взять, у них всё, не как у людей.
— Ну, Джина! Ну, нельзя быть такой букой бучной! Я его только в бездельник купила, на ком ещё опробовать?
— Бездельник? Подожди. Эрша, это что? Суббота или воскресенье?
— Суббота и воскресенье — это буходные, — радостно пояснила подружка. — А бездельник — это прошлый понедельник. Потому что после тех буходных, на которых кое-кто праздновал выпускной, работать было совершенно невозможно.
Что правда, то правда. Отметили мы на славу, я в новых туфлях подошву до дыр протёрла, танцуя. И это ещё мне повезло. Ириада Хольц, говорят, домой вообще без белья вернулась. Страшно представить, где она могла его протереть… То есть, потерять.
Может, когда на Ратушной площади в фонтане золотых рыбок ловила? А может, позже. Я после фонтана плохо помню…
— Про буходные давай не будем, — миролюбиво согласилась я, потирая левый висок двумя пальцами. Эрша в том фонтане, если мне не изменяет память, тоже купалась, но на сто процентов не возьмусь утверждать. — Я теперь до смерти ничего крепче горячего шоколада в рот не возьму.
— О, — сладострастно застонала подруга. — Горячий шоколад… с зефирками…
— Ши, ты знаешь, что женский алкоголизм не лечится? А пьяная мать горе в семье?
Она охнула и от ужаса чуть не навернулась со своей подушки.
— Какая мать? — завопила после того, как перестала хватать ртом воздух, будто выброшенная на берег рыба. — Ты что-то скрываешь?
— Ши!
— Что?
— Переигрываешь.
Она фыркнула и подтянула к себе колоду потрёпанных карт. Тасовала их сначала справа налево, потом слева направо, потом протянула мне, чтобы я сняла «
— Вчера, сегодня, завтра, здесь, тридцать, восемь, сорок шесть…
— Ши!
— Ну что ты шикаешь? Это обязательная атрибутика. Я без неё в транс не могу войти.
— Да всё ты можешь!
— Джина, кто тут вообще будущее предсказывает? Ты или я?
Будущее из нас двоих предсказывать умела только Эрша, особенно хорошо у неё это получалось после пары плиток чёрного шоколада, но и без него порой такие перлы рождались — нарочно не придумаешь. Я бы за ней записывала, честное слово, но боялась, что и вправду проклянёт.
Цыганка всё-таки.
— Карты сулят вам незабываемые приключения интимного характера, — однажды предсказала она Итану Бергу, банковскому клерку, и когда у парня радостно загорелись глаза, задумчиво добавила:
— Возможно, вас вызовет к себе начальство…
И как в воду глядела! Недели не прошло, как Берг загремел на каторгу за растрату. Заседание суда было открытым, и этот неудачник во всеуслышание объявил, что он не виноват, что это звёзды так сложились. Мол, вон и цыганка Эрша подтвердит, она это всё предсказала.
Тогда-то в дом номер семь по Анисовой улице и повалил народ.
Столица большая. Дураков в ней полным-полнёхонько. Дураков и дур. Дур даже больше…
А я не дура, я не хочу, чтобы моя лучшая подружка снова принялась медитировать, а наоборот мечтаю вытащить её на улицу и прогуляться по вечернему бульвару. Съесть мороженого. Может быть полюбоваться, на то, как Мартин Марсель, развлекая публику, ходит по натянутому над Ти-ривер канату.
Поэтому я примерно потупилась и пробормотала:
— Прости, Эршечка, я молчу — ты гадаешь.
— Именно так. Вчера, завтра…
Гадай — не гадай, а я в безвыходном положении. Мой дед шутить не любит. Сказал, что леди Вирджинии Лэнгтон, внучке четвёртого графа Гловерского, не пристало служить в алхимической конторе, — значит не пристало.
— Но я ведь не в чужой! — пыталась спорить я. — Я ведь в своей. Ты же всегда говорил, что гордиться надо не тем золотом, что тебе в наследство от предков досталось, а тем, что сам заработал…
— Не пори чушь, — поморщился дед. — Я не тебе это говорил, а твои братьям. Они пусть зарабатывают, падают и поднимаются. Трудности закаляют мужчин.
— Но…
— А женщин они превращают в коров! — рыкнул дед. — В ломовых лошадей! Ты кто? Леди Лэнгтон или торговка на рыбном базаре?
— Но бабушка…
— Хватит! — Он стукнул кулаком по столу и небо за окном его домашнего кабинета налилось свинцовой тяжестью. — Я и без того сглупил, когда позволил тебе учиться в этом бедламе, а не в достойном твоего положения институте.
— Этот бедлам закончили все твои сыновья и внуки, — шёпотом напомнила я, впрочем, не уточняя, что учились они на другом факультете. Но дед никак не отреагировал на мои слова, продолжив:
— Поиграла — и хватит. Лавочницей она мечтает стать… Чтоб летом вернулась домой! Хорошее замужество быстро выбьет из тебя дурь.
— Я вообще-то, лучшая на курсе, — сквозь слёзы пробормотала я, уже выйдя за дверь. У деда язык, конечно, без костей, но мне и в самом деле нравилось то, чем я занималась последние пять лет. — И в работе лавочника, тем более — алхимика, не вижу ничего зазорного.
Мало того, вот уже несколько лет мечтаю открыть собственную аптеку. Небольшую, но чтобы и торговый зал был, и лаборатория. И зелья буду делать только на заказ.
Но вот беда — для того, чтобы начать своё дело, нужна довольно внушительная сумма. Аренда помещения, мебель, ингредиенты и материалы. Возможно, даже придётся нанять помощника или помощницу, потому что некоторые эликсиры только в четыре руки сделать можно. А где их взять?
И ведь до чего обидно! Я одна из самых богатых невест Бревиллии, а вынуждена экономить и каждую копейку считать, потому что…
Потому что, если четвёртый граф Гловерский сказал, что его внучке не бывать лавочницей, то он скорее меня наследства лишит, чем даст хоть один сек…[2]
— На собственную лавку ты и за десять лет не заработаешь, — со знанием дела «обрадовала» меня Эрша, которая свой «
— Как будто я сама этого не понимаю, — огрызнулась тогда я. — Я хочу «Золотую реторту» выиграть. А там взнос пятьдесят тысяч…
И я стала одной из них! Точнее даже не одной из! Моя наставница говорит, что у меня все шансы победить. Мне её уверенности не хватает, но даже если я войду в десятку, то получу такие призовые, что с лёгкостью смогу открыть собственную лавку, хоть в самом центре Сити[3].
Смогла бы.
Кабы не сущая ерунда — пятьдесят тысяч крон. Та сумма, которую каждый из участников должен внести в призовой фонд…
На самом деле это не такие уж и большие деньги — два жалования в любой алхимической лаборатории, аптеке или косметической лавке… И честное слово, я даже не сильно расстроилась, когда дед мне отказал. Подумаешь! За годы учёбы я такой клиентской базой обзавелась — закачаешься.
Предлагало.
Ибо стоило любимому родственнику, четвёртому графу Гловерскому, написать пару десятков писем — и меня не берут даже восьмым помощником десятого алхимика в самой захудалой лавке, продающей лосьон от прыщей.
И если бы только в столице! Какое там! По-моему, за последние два месяца я связалась со всеми, кто имеет, хоть какое-то отношение к алхимии, но результат всегда был один:
— Простите нас, леди Лэнгтон, но связываться с графом Гловерским — себе дороже. Ехали бы вы домой, детишек рожали. Дедушке на радость. Такого дедушку радовать надо, а не расстраивать.
Мерзавцы! И даже на мои превосходные характеристики им было наплевать. А глава кафедры алхимических наук профессор Сара-Джейн Ллойд на добрые слова не поскупилась, искренне считая меня одной из лучших своих учениц…
— Уж не обижайтесь, леди Лэнгтон, но из гроба мне ваших характеристик всё равно видно не будет, — заявил хозяин аптеки на Почтовой улице, куда я пыталась устроиться на прошлой неделе. — А у меня дети…
— Семью восемь — сорок восемь, — продолжала бормотать Эрша. — Пятью шесть — тридцать два.
И вдруг как заверещит, у меня с перепугу даже голова болеть перестала, а она у меня всегда болит, когда подруга демонстрирует свои познания в арифметике.
— Вижу! — проорала Эрша и так хрястнула картой по столу, что на мраморной поверхности появилась тонкая-тонкая трещинка. — Смерть!
И глянула так бешено, что я мимо воли прижала руку к груди, после чего рискнула взглянуть на потёртый от старости и частого использования кусочек картона. Всадник в чёрном плаще и маске чумного доктора.
— Смерть до чего мы с тобой тупые, Джина! — продолжила вещать страшно громким голосом предсказательница моего безрадостного будущего. — Твой же дед только по алхимическим конторам письма разослал?
— Ну.
— Сейчас по лбу втяну! Джин, не глупи! Ты внучка графа Гловерского или только мимо пробегала?
Единственная внучка. Внуков у него вон целая толпа, и никому из моих многочисленных кузенов и братьев господин граф палки в колёса не ставил. Даже Патрику, который устроился работать в городской морг, даже Ипполиту, когда тот возжелал стать сторожем на кладбище домашних животных… И только счастливица я не знаю, куда деться от дедовского внимания и безграничной любви.
— Ши, просто скажи это. Не заставляй меня гадать. Ты же знаешь, у меня в школе по предсказаниям «тройка» была. И то лишь потому, что профессор до икоты деда боялся.
— Твоего деда все боятся. Тоже мне новость.
Эрша подалась вперёд, пронзила меня горящим от воодушевления взглядом и голосом, который не обещал мне ничего хорошего произнесла:
— Граф Гловерский. Некромант. Нет, король некромантов, император, бог!.. Да тебе на роду написано в некроманты податься. Давай мы тебя на какое-нибудь деревенское кладбище пристроим. Будешь себе потихоньку духов пасти, а там, глядишь, дед о тебе и забудет…
Я молча покрутила пальцем у виска. Эрша у меня, конечно, себе на уме, или как говорит всё тот же дед, «импозантная» — читай, «дура набитая», — но подругу я с детства люблю. В конце концов, дура — это не самый страшный грех. Не всегда самый страшный. Зачастую — нестрашный.
— Не, ну а что? — продолжила рассуждать она, вчистую игнорируя мой скепсис. — У некромантов при поступлении на должность никто даже корочек не спрашивает. Это раз.
— А всё потому, что никакому идиоту не придёт в голову их подделывать.
Ой, вру… Кому-то всё же придёт.
— Платят им хорошо, — Эрша загнула второй палец. — Это два.
И за дело. Энергетическая затрата у них — будь здоров. В смысле — лишь бы не сдохнуть. Поэтому им не только кронами платят, но ещё и карточки выдают. На питание. Я знаю, мои братья их в базарный день на самогон и брагу меняли.
— Жильё своё, опять-таки. Это три.
Ага, при морге или при кладбище.
— А работы — кот наплакал, — торжественно закончила подруга, и я деликатно отвела взгляд.
— Ши, какой кот?
— Ленивый, дурочка моя! — радостно отозвалась она. — Вот ты видела в своей жизни, хоть одно привидение выше первого класса?
Один: ноль.
В моей семье два десятка живых некромантов и пара сотен покойных, а привидение класса два или три я видела лишь на картинке в учебнике по начальной некромантии в подготовительной школе. А четвёртый и пятый класс даже на картинках не видела.
— И только не говори мне, что братья, отец и дед не научили тебя защите от нежити и прочим некромантским штучкам. Да что я говорю! Чему там учить? Они же у тебя в крови.
Два: ноль.
Научили. Упокоить я могу даже живого медведя-шатуна, если достаточно сильно испугаться. И это ещё вопрос, проснётся он по весне живым или мёртвым. Отец с дедом сами к берлоге выезжали, чтобы проверить, как я справилась… Но дело ведь не в этом.
Поделиться книгой: