Присяга

Григорий Аксельрод

Присяга

Очерки, рассказы

Григорий Аксельрод родился в 1927 году в Москве. В семнадцать лет был призван в армию, участвовал в Великой Отечественной войне. После демобилизации долгие годы жил и работал в Казахстане, теперь работает заместителем редактора газеты «Известия» по отделу писем.

Эти факты из биографии автора «Присяги» объясняют главное: почему в предлагаемой читателю книге столь часто речь идет о Казахстане и почему во всех его очерках и рассказах в той или иной степени присутствует военная тема.

Известно, что впечатлений даже от одного дня, проведенного на фронте, хватает человеку на всю оставшуюся жизнь. Если бы Г. Аксельрод не воевал, он, видимо, не смог бы написать многие строки с таким знанием деталей и точностью. Его волнуют судьбы конкретных людей, прошедших сквозь войну, и в особенности — тех, кто с войны не пришел. О них он пишет просто, без ложной патетики, но всегда искренне, с хватающей за сердце ноткой печали. Именно так написан очерк «Пограничники», на мой взгляд, один из лучших в книге.

То, что удалось сделать Г. Аксельроду, поразительно. Присланная в «Известия» крохотная фотография неизвестного лейтенанта с простреленным виском вдруг «заговорила», поведав о подвиге целой погранзаставы, которая почти сорок лет числилась пропавшей без вести. Поиску сопутствовала редкая удача, но можно лишь догадываться, сколько сил и упорства потребовалось для того, чтобы эта удача состоялась. Г. Аксельрод безусловно прав, когда пишет, что наше поколение, те, кто пережил войну, кровью сердца связаны с теми, кто с этой войны не пришел, что наш святой долг, святая обязанность вести поиск без вести пропавших до тех пор, пока с кровавых полей не придет последний солдат.

Каким образом журналисту удается перешагнуть грань, отделяющую очерк от рассказа? Книга Г. Аксельрода дает пищу для размышлений по этому, далеко не праздному вопросу. Вхождение в литературу — чрезвычайно хрупкий процесс, у каждого из пишущих он проходит по-разному, но есть некая закономерность, которую точно подметила Татьяна Тэсс. Представляя читателям «Литературной России» один из рассказов Г. Аксельрода, она писала: «Известны слова о неистощимости материала, о важности непосредственного ощущения пульса жизни, какие дает газета, и все же хочется эти слова повторить: они верны. Но как бы ни был стремителен поток каждодневных газетных событий, нет-нет да и захочется остановиться, неторопливо вглядеться в человеческие судьбы...»

Вглядеться в человеческие судьбы... У Г. Аксельрода, как мне кажется, есть та внимательность к тонким душевным движениям, та пристальность наблюдений, какие необходимы для того, чтобы перешагнуть грань, отделяющую журналистику от литературы (грань, скажем прямо, весьма размытую). Его письмо резко, внятно, предметно, он владеет даром возбуждать ассоциативную память читателя, овладевает мастерством композиции.

Я не знаю, в каком направлении будет идти литературная работа Г. Аксельрода, в которой хочется искренне пожелать ему успеха, но глубоко убежден, что военную тему он не оставит, вернее — она не оставит его. Последний солдат еще не пришел с кровавых полей.

Евгений КРИГЕР

ОЧЕРКИ

Заговор безумных

На пологом берегу Эмбы, там, где неторопливая казахская река, скатившись с меловых круч Мугоджар, сворачивает на запад и, теснимая барханами, с превеликим трудом пробивается к морю, стоит мазар.

Мазар — это дом мертвых. По стародавнему обычаю степняков, ставят его над могилой. У мазара нет крыши. Только невысокие глинобитные степы, куда добавлен для крепости конский рубленый волос. На мазаре нет надписей. Внутри, за стенами, врыт надгробный камень, и на нем выбито лишь имя усопшего. Память народа мудро обходится с именами. Одни без особой печали присыплет пеплом забвения, а другие, имена тех, кто достоин обрести бессмертие, бережно сохранит в легендах.

Нет надписей и на этом мазаре, накрытом вместо крыши высоким степным небом. Гибкие стебли чия кланяются шершавым темно-рыжим стенам, под облаками медленно кружат беркуты, высматривая добычу, а невдалеке пылит днем и ночью дорога. Летом на этой грунтовой дороге автомашин не меньше, чем на городской улице. Под песками и глинистыми такырами Прикаспия открыты месторождения нефти. Тянутся мимо мазара автомобильные караваны к буровым вышкам, к временным поселкам геологов, и редкий человек, очутившись на берегах Эмбы, не знает, что там, под серым степным камнем, покоится прах Байжана Атагузиева.

Людская молва навсегда связала его имя с теми событиями, которые произошли весной 1944 года в этих пустынных местах.

Тогда, в мае сорок четвертого, в небе над Эмбой кружили не беркуты, а самолеты без опознавательных знаков. Вгрызался в тишину свинцовый лай пулеметов и автоматов, в эфир неслась отчаянная дробь морзянки, а по земле, пригибая белые пряди ковылей, расстилались черные куполы спецпарашютов. В те дни в Москве и в Берлине с нетерпением ждали вестей с берегов Эмбы, и причудливые названия здешних урочищ мелькали в оперативных сводках, которые читал строго ограниченный круг людей, потому что это были совершенно секретные сводки с тайных фронтов второй мировой войны.

Но время снимает запреты. И теперь, опираясь на свидетельства очевидцев, пользуясь фактами, почерпнутыми из архивных следственных дел и некоторых публикаций в советской и зарубежной печати, можно повести рассказ о событиях тех уже далеких дней.

Это будет рассказ о беспощадной схватке чекистов с гитлеровскими агентами, о мужестве и стойкости советских патриотов, о величии подвига, совершенного во имя Родины, и о бесславном конце выродков, предавших свой народ в тяжкие дни военного лихолетья.

Это рассказ о том, как потерпела провал одна из крупнейших подрывных акций Рейнгарда Гелена. Того самого Гелена, который долгие годы возглавлял секретную службу ФРГ и до сих пор восхваляется на все лады буржуазной прессой как непревзойденный ас разведки, затмивший сомнительную славу Канариса и Шелленберга вкупе с Алленом Даллесом, Отто Скорцени и прочими рыцарями черного ордена плаща и кинжала. Между тем еще на заре своей шпионско-диверсионной деятельности этот ас был не единожды жестоко бит советской контрразведкой.

История тайной войны знает немало примеров, когда амбициозные, подготовленные с огромным размахом и затратами, но в основе своей абсолютно бездарные операции давали в результате одни лишь нули. Но и среди этих примеров, пожалуй, не отыскать аналогию той беспросветной по своему безумному замыслу авантюре, вдохновителем которой в 1944 году был Рейнгард Гелен, начальник отдела «Иностранные армии Востока» генерального штаба вермахта.

* * *

Июнь в Каракумах — пора яростного солнца. Верная гибель ждет того, кто окажется в барханах без воды и без транспорта. Эту истину очень скоро постигла пятерка нацистских диверсантов, которую в июне 1943 года сбросили с самолета на севере Туркмении, в Куня-Ургенчском районе.

Грузовой парашют с бочонком отнесло далеко в сторону, а в момент приземления вылетела неплотно забитая пробка. Руководитель группы по кличке Мельничук отправился в разведку, стараясь отыскать тропу к ближайшему оазису. Много дней спустя его труп, расклеванный птицами, нашли в песках. Остальные диверсанты после безуспешной попытки связаться по рации с разведцентром побросали снаряжение, едва волоча ноги, добрались до поселка Куня-Ургенч и сдались властям.

На допросах они показали, что прошли обучение в специальной школе, расположенной в городе Луккенвальде — в шестидесяти километрах от Берлина. В обширных лагерях для советских военнопленных, разделенных по национальному признаку, фашистская разведка занималась усиленными поисками людей, поддающихся вербовке. Тот, кто соглашался сотрудничать с секретными службами третьего рейха, переводился в лагерь под шифром «Офлаг III — А» и после тщательной проверки зачислялся в одну из агентурных школ. Среди доверенных лиц фашистской разведки, которые проводили вербовку, диверсанты назвали Алихана Агаева.

По их словам, это был казах, невысокий, плотный, средних лет. Он носил форму офицера немецкой армии и никогда не расставался с ременной плеткой. Плетка частенько гуляла по спинам военнопленных. Погоны на мундире у Агаева были с поперечным белым просветом, что свидетельствовало о его принадлежности к командному составу так называемого «Туркестанского легиона».

В поле зрения советской контрразведки Агаев попал тогда впервые. Судя по рассказам агентов из группы Мельничука, Агаев отличался особой активностью на шпионско-диверсионном поприще. Можно было предположить, что рано или поздно чекистам придется встретиться с ним лицом к лицу.

И эта встреча состоялась.

Глубокой ночью 3 мая 1944 года начальника управления НКВД Гурьевской области Забелева поднял с постели звонок междугородной телефонной станции. Ответственный дежурный Астраханского УНКВД сообщил, что по направлению к Гурьеву прошел неизвестный самолет.

Забелева взяло сомнение:

— Может быть, наш? Сбился с курса?

— Уточняем, — ответила Астрахань. — Запросили военное начальство. Если узнаем что-либо, сразу же поставим вас в известность. Но вы всё же посматривайте там у себя.

Поблагодарив за совет, Забелев тут же отправился в управление.

Ночной звонок посеял смутную тревогу. После разгрома немцев под Сталинградом фронт откатился на тысячи километров. К тому времени наши войска вышли на границу с Румынией, началось освобождение Белоруссии и Прибалтики, а Гурьев снова стал глубоким тылом. Откуда же взяться здесь непрошеному воздушному гостю? И еще надеясь, что вскоре все выяснится и Астрахань подтвердит, что это, конечно, свой самолет, Забелев все же стал действовать так, как и подобало при данной ситуации. Вызвав в управление своих ближайших сотрудников, он предложил немедленно связаться с районами и попытаться с помощью местных работников отыскать людей, которые, возможно, также заметили этой ночью самолет.

Буквально через несколько минут настораживающее известие поступило из Гурьевского аэропорта. Механик Степанов в 2 часа 30 минут ясно различил бортовые огни неизвестной машины, ушедшей в сторону Астрахани. Примерный расчет времени показал, что воздушный гость около часа летал над территорией Гурьевской области. К исходу дня из Жилокосинского райотдела НКВД донесли, что жители колхозов, расположенных вверх по течению Эмбы, видели пролетавший низко над степью самолет, который резко изменил курс в районе Ак-Мечети.

После вторичного разговора по телефону с Астраханью предположения о том, что это была наша заблудившаяся в ночном небе машина, окончательно отпали. Ни военных, ни гражданских самолетов в ту ночь не должно было быть в небе над северным Прикаспием.

Значит, выброшен вражеский десант? Тогда еще не было твердой уверенности. Но о появлении странного самолета Гурьев уведомил все районные отделения НКВД-НКГБ и стал ждать новостей, особенно из районов, прилегающих к Эмбе, над которыми проходила предполагаемая трасса полета и куда специально послали оперативных работников.

Ждать пришлось недолго.

6 мая в 3 часа ночи дежурный Гурьевского аэропорта сообщил о новом визите неизвестного самолета. Сделав два круга над городом, он ушел в сторону моря. А еще через час на рейде в 40 — 50 километрах от побережья все тот же самолет на бреющем полете прошел над пароходами «Пролетарская диктатура», «Калинин», «Роза Люксембург» и обстрелял их из крупнокалиберного пулемета. Суда не пострадали, за исключением парохода «Роза Люксембург», который с пробитыми котлами пришлось отбуксировать в порт. Осколком легко был ранен помощник капитана «Пролетарской диктатуры». Моряки рассказывали, что корабли атаковал четырехмоторный бомбардировщик без опознавательных знаков. Но экспертиза, исследовавшая осколки пуль, установила, что они немецкого производства.

Какую же цель преследовал фашистский летчик, принимая безрассудное решение напасть на мирные корабли? Вряд ли он не понимал, что одним пулеметным обстрелом не в состоянии нанести сколько-нибудь значительный урон. А ведь это был не рядовой самолет. Он принадлежал к печально знаменитой 200-й бомбардировочной эскадре, выделенной из состава гитлеровских ВВС для выполнения специфических заданий военной разведки, и действительно, как мы увидим дальше, сбросил на парашютах большую группу агентов.

Первое, что приходит на ум, это то, что за штурвалом немецкого бомбардировщика чудом оказался человек, который, обстреляв суда за тысячи километров от линии фронта, сознательно пытался столь рискованным маневром привлечь внимание к своему полету. Но как ни заманчива эта мысль, от нее приходится отказаться, ибо точно установлено, что на борту самолета вместе с экипажем находились кадровые разведчики нацистской Германии. И не просто разведчики, а ответственные сотрудники шпионско-диверсионного отдела генштаба вермахта, руководимого Рейнгардом Геленом.

Таким образом, данный эпизод по праву можно отнести к разряду непостижимых парадоксов в истории тайной войны. Два года люди Гелена, не останавливаясь перед огромными затратами, в сугубо конспиративной обстановке готовили одну из своих крупнейших подрывных операций в глубоком советском тылу. И вот когда казалось, что первый этап операции прошел благополучно, вдруг самолет, доставивший агентов, в относительной близости от места их выброски атакует на бреющем полете корабли в Каспийском море и тем самым явно демаскирует свой сверхсекретный рейс.

А в Гурьеве благодаря своеобразной визитной карточке, посланной воистину самим небом, сделали правильный вывод о целях гитлеровской разведки. Не оставалось и тени сомнений: надо искать диверсантов. Именно диверсантов, и скорее всего в значительном количестве, потому что для заброски агентуры, имевшей только шпионские задания, немцам не было необходимости дважды в течение трех дней посылать за тридевять земель свой тяжелый самолет.

И снова, как в дни Сталинградской битвы, все важнейшие промышленные предприятия Прикаспия были переведены на угрожаемое положение. По инициативе Гурьевского обкома партии был мобилизован партийно-советский актив. Особые меры по усилению охраны были приняты на таких объектах, как нефтепровод Каспий — Орск, нефтебаза «Ширина», электростанция Казнефтекомбината. Самую мощную на трассе нефтепровода нефтекачку № 3 и весь Макатский район взяла под наблюдение специальная группа. Как будто чекисты заранее знали, что именно здесь, вблизи нефтекачки № 3, им предстоит выдержать ожесточенный бой с фашистскими наймитами.

Через день быстро сформированные восемь оперативных групп начали поиск. Задача была сложная. Район поиска — это сотни километров холмистой знойной полупустыни с ослепительно голубеющими под солнцем солеными озерами и едва приметными пастушьими тропами вместо дорог, редкие малолюдные поселки животноводческих колхозов, не имеющих телефонной связи, и еще более редкие, буквально наперечет, колодцы с пресной водой. Трудно сказать, какой бы оборот приняли события, если бы не конный нарочный. Утром 12 мая на хрипящем, в хлопьях пены жеребце он влетел наметом во двор Жилокосинского райотдела НКВД, доставив записку из отдаленного Уялинского аулсовета. В записке говорилось, что бригадир колхоза имени Кирова Байжан Атагузиев просит срочно прислать милиционеров для проверки вооруженных автоматами подозрительных людей, которые несколько часов назад приходили к нему на ферму.

Пришли они прямо из степи, шестеро казахов в форме офицеров и сержантов Красной Армии, с орденами и медалями на гимнастерках, и сказали, что ищут дезертиров.

— Ты не знаешь, аксакал, где тут скрываются дезертиры? — спросил бригадира коренастый смуглолицый капитан.

Байжан Атагузиев в душе был поражен. Давно на ферме жили одни старики да женщины с ребятишками. Жили, занятые нелегким чабанским трудом, в тревожном ожидании, как и все в то суровое время, солдатских треугольничков от родных и близких. «Какие дезертиры? На фронте наши мужчины!» — так хотел с возмущением ответить Байжан, но сдержался, сказал спокойно:

— Да нет... Кажется, не слышно про таких.

Капитан спросил, нельзя ли купить на ферме барана.

— Колхозного нельзя. А своего, пожалуй, продам.

— Сколько просишь?

— Три тысячи.

Байжан, словно бы нарочно, заломил несуразную цену. Но капитан, не торгуясь, достал из полевой сумки пачку денег.

— Получай пять тысяч. Для хорошего человека нам денег не жалко.

«Кому это нам?» — чуть было не спросил Байжан, но опять сдержался и с подчеркнутой жадностью стал рассовывать деньги по карманам, вызвав удивление на лицах жителей фермы, которые раньше вроде бы не замечали в нем корыстолюбия.

— Бери, аксакал, бери, — капитан снисходительно улыбался. — Еще больше дадим, если узнаешь что-нибудь о дезертирах. Понял?

— Как не понять...

Они ушли, уводя на волосяном аркане барана. А Байжан, окруженный односельчанами, долго смотрел им вслед. Шестьдесят лет прожил в степи Байжан, и эта прокаленная зноем, неласковая и скудная степь была его родной землей. В молодости он батрачил здесь у бая, в годы гражданской войны в партизанском отряде громил белоказаков и алашордынцев, сладкоголосых и скорых на расправу буржуазных националистов, которые хотели, чтобы в казахских аулах шло все по-старому, как при царе. Он многого не знал, этот седой колхозный бригадир из маленького, затерянного в песках чабанского поселка. Но он был умудрен годами, и жизнь наделила его зоркостью особого склада, зоркостью сердца. И когда странные пришельцы скрылись в барханах, он сказал одному из подростков:

— Скачи в аулсовет. Расскажи все, что видел. Скажи — чужие люди в степи!

Сообщение Байжана Атагузиева резко изменило ход поисков. Ближайшая оперативная группа на конях устремилась к ферме. Путь был не близкий, километров за семьдесят. Чекисты переправились вброд на левый берег Эмбы и вскоре случайно наткнулись на следы недавней стоянки. В лощине среди примятого типчака валялись окурки немецких сигарет, карандаш, сломанный примус.

— Наследили изрядно, — заметил пораженный беспечностью гитлеровских агентов сотрудник Гурьевского УНКГБ Шармай.

Шармай, возглавлявший опергруппу, знал, что в этой местности привал можно сделать только в урочище Саркаска, где в двадцати километрах друг от друга находились два колодца. Интуиция подсказывала, что вероятнее всего именно там можно застать непрошеных гостей. В надвигавшихся сумерках чекисты стали прочесывать степь. У первого же колодца они обнаружили свежеотрытые пулеметные ячейки, а когда, растянувшись редкой цепью, подъезжали осторожно ко второму, навстречу ударили плотные очереди из автоматов.

Наступившая темнота оборвала перестрелку. Опергруппа еще долго кружила по окрестности, тщетно пытаясь снова вызвать на себя огонь и нащупать след ускользнувшей банды. Только к рассвету добрался Шармай до фермы. Его ожидало неприятное известие. В эту ночь бандиты, которыми верховодил мнимый капитан, ограбили ферму, забрали лошадь, различные продукты. Угрожая оружием, они увели с собой Байжана Атагузиева.

Устроив на ферме засаду, Шармай с частью своих людей немедленно отправился в погоню. Четкие следы вели вверх по течению Эмбы. На пределе сил, погоняя усталых коней, чекисты стремились сблизиться с бандой. Внезапно разразился ливень. Солончаки мгновенно превратились в непролазные болота, следы были начисто смыты.

Шармай едва не впал в отчаяние. Он не знал, что на ферму, где так предусмотрительно была оставлена засада, явились двое в красноармейских гимнастерках. Увидев наведенные дула винтовок, бросили автоматы, подняли руки.

— Братцы! — закричал с надрывом один из них. — Не надо!.. Мы же с повинной...

Эти двое, Бастаубаев и Калиев, заявили, что входят в особый диверсионно-террористический отряд, состоящий из четырнадцати человек. Отряд доставлен в Прикаспийскую степь двумя рейсами специального самолета, вооружен автоматами, гранатами и пулеметами. Часть снаряжения закопана на базе в урочище Саркаска. На вопрос: кто командует отрядом? — последовал ответ:

— Обер-лейтенант немецкой армии Алихан Агаев!

Чекистам тогда, на ферме, было недосуг выспрашивать подробности. Надо продолжать преследование банды, перекрыть пути возможного выхода на Ташкентскую железнодорожную магистраль, отыскать базу в Саркаска, установить там засаду.

Пока они занимаются этими срочными делами, вернемся несколько назад и попытаемся осветить отдельные, весьма колоритные детали биографии агента гитлеровской секретной службы Алихана Агаева, по кличке Иранов. Заметим, что рассказ этот будет основан не только на протоколах допросов схваченных диверсантов, но и на записях дневника самого Агаева, который оказался в распоряжении советской контрразведки.

В ноябре 1941 года в боях на ближних подступах к Москве на сторону немцев перебежал командир кавалерийского взвода Агаев. (В действительности он носил иную фамилию, но для удобства изложения будем придерживаться имени, под которым этот предатель был известен в кругу нацистских шпионов и диверсантов.)

Перебежчика, минуя прифронтовые лагеря для военнопленных, направили в южногерманский город Пассау. Отсюда Агаев обращается с письмами к верховному командованию вермахта, клятвенно уверяя в преданности «великому фюреру германского народа» и предлагая свои услуги в качестве вербовщика наемников для фашистской армии. Вот строки из дневника: «Находясь в Пассау, 17 февраля впервые написал письмо в Берлин, где выдвинул вопрос об организации отряда казахских джигитов и взятии этого вопроса в свои руки».

Письма долго остаются без ответа. Но в мае 1942 года Агаева неожиданно везут в Берлин. Его принимает узкогрудый немецкий полковник с мелкими невыразительными чертами лица. Они еще не раз будут встречаться, но, аккуратно занося в дневник свои впечатления об этих встречах, Агаев ни разу не назовет фамилию полковника. Он будет фигурировать в его записях как «шеф», «маленький полковник», «представитель верховного командования».

Кто же был сей загадочный офицер? Не так уж сложно ответить на этот вопрос, если вспомнить, что именно весной 1942 года в генштабе вермахта произошли некоторые изменения и в кресле начальника отдела «Иностранные армии Востока» оказался Рейнгард Гелен, произведенный авансом в счет его будущих заслуг в чин полковника.

Как известно, первым наставником Гелена на новом поприще был шеф абвера адмирал Канарис. Гелен оказался из числа тех способных и чрезмерно честолюбивых учеников, которые стремятся заткнуть за пояс своих учителей. Лукавому сухопутному адмиралу, пожалуй, и в голову не могло прийти, что невзрачный полковник, сын почтенного бюргера из Бреслау, мечтавший в юности о скромной карьере профессора физики, далеко оставит его позади в размахе подрывной работы, в применении ее самых изощренных и коварных методов.

На первых порах Канарис довольно энергично помог вновь испеченному разведчику. Он предложил Гелену взять под непосредственное руководство большую часть восточного отдела абвера и одновременно рекомендовал молодому коллеге поручить разведывательным отделам соединений вермахта ведение агентурной разведки. На Гелена стал работать мощный штаб связи «Валли», располагавшийся в Восточной Пруссии, вблизи от ставки Гитлера. Под шифром «Валли» маскировалось центральное оперативное управление абвера на Восточном фронте.

Рейнгарду Гелену новая служба пришлась по душе. Обладая аналитическим складом ума, он быстро разобрался в хитросплетениях агентурных сетей и внес в работу отдела скрупулезную педантичность и элементы новизны, которых так не хватало его предшественнику, лишенному воображения полковнику Кинцелю. Под руководством Гелена отдел генштаба «Иностранные армии Востока» превратился в шпионско-диверсионный спрут, протянувший щупальца далеко за передовые линии фронта. Свои действия Гелен не забывал согласовывать с главным управлением имперской безопасности Гиммлера, где он пользовался исключительным доверием.

С тех времен сохранилась фотография, запечатлевшая Гелена в кругу подручных на территории одного из лагерей для военнопленных. Сюда он частенько наведывался не только в поисках материала для агентурной вербовки. В 1963 году в ГДР были опубликованы документы фашистского министерства иностранных дел. Из документов явствовало, что Гелен и его заместитель майор Вирт входили в состав особого штаба СД, который занимался допросами и организацией расстрелов советских военнопленных.

Касаясь этого периода деятельности начальника отдела «Иностранные армии Востока», известный немецкий публицист Юлиус Мадер пишет: «Гелен и его подручные собрали вокруг себя ренегатов, изменников родины и белогвардейцев. Для германской армии Гелен набрал немало уголовников, выпущенных нацистами из тюрем, расположенных на территории временно оккупированных стран. Он завербовал предателя Власова, ставшего агентом германской тайной службы. Из отбросов человеческого общества Гелен сформировал фашистские части не немецкой национальности и создал для их подготовки специальные учебные лагеря».

Вероятно, теперь в достаточной степени ясно, с кем встречался в Берлине Агаев, ибо после доверительных бесед с «маленьким» полковником он и появился в одном из таких специальных учебных пунктов в Луккенвальде.

Но перед этим Агаев побывал в лагерях для военнопленных. Посулами, шантажом и угрозами ему удалось сколотить группу, которая вначале входила в состав «Туркестанского легиона». К ней в качестве «политического руководителя» был приставлен зондерфюрер Граве, хромой, лет пятидесяти немец, поседевший на службе в секретных органах рейха. Занимаясь обучением своих людей, Агаев в то же время затевал интриги против президента «Туркестанского комитета», матерого фашистского агента Вали Каюм-хана, именовавшего себя «фюрером Средней Азии». Агаев считал, что этот «фюрер», опасаясь конкуренции, затирает его и не дает хода в легионе. После очередной поездки в Берлин Агаев добился от своего шефа особого задания. Он отобрал вместе с Граве пятнадцать наиболее подходящих легионеров и перебрался из Луккенвальда в Полтаву.

В период оккупации в Полтаве на Кирпичной улице, 1, располагалась в здании бывшего женского монастыря немецкая строительная организация «Баум-колонна». Под этой вывеской маскировалась агентурная школа разведцентра «Орион», существовавшего при штабе южной армейской группировки вермахта на Восточном фронте. До декабря 1942 года банда Агаева усиленными темпами проходила полный курс шпионских наук. Занятия по радиоделу, диверсионно-разведывательной тактике и прыжкам с парашютом проводились под бдительным присмотром зондерфюрера Граве и обер-лейтенанта Гамке, личного офицера связи все того же «таинственного» полковника.

Неожиданно был назначен день заброски в советский тыл. И так же неожиданно отменен. Рядовые диверсанты терялись в догадках. На их робкие вопросы Агаев хмуро отвечал:

— Нелетная погода...

Случайно они подслушали разговор между Граве и Агаевым.

— Ты знал Бакита Байжанова? — спросил зондерфюрер, свободно говоривший по-русски.

— Знал. А что?

Граве молча поднялся из-за стола и отогнал от дверей кабинета не в меру любопытных диверсантов. Между тем они тоже знали Бакита Байжанова, бывшего пограничника, у которого гитлеровцы выбили из рук винтовку с расстрелянным магазином в первый день войны. Но они не знали, что с той самой минуты, как очутился Байжанов в лагере за колючей проволокой, он страстно мечтал вырваться из фашистской неволи. Пути из плена были разные. Он избрал, пожалуй, самый трудный и рискованный.

Байжанов добровольно вступает в «Туркестанский легион», проходит обучение на офицерских курсах и становится командиром взвода. Одновременно он создает среди легионеров подпольную патриотическую организацию. Когда в сентябре 1942 года его батальон прибыл на фронт, Байжанов приказал: «По своим не стрелять!» Пока легионеры занимались строительством оборонительных сооружений, ему удалось через местных жителей связаться с партизанами. От них он регулярно получал сводки Совинформбюро, листовки, а иногда даже газеты.

При не выясненных до сих пор обстоятельствах Байжанов угодил в гестапо. У него нашли советские листовки, он стойко перенес пытки и никого не выдал. В первых числах декабря в гестаповской тюрьме города Богучара Байжанова казнили. Но созданная им организация жила. На тайном собрании ее участники решили послать самых верных своих товарищей в расположение передовых частей Красной Армии и доложить командованию, что легионеры на своем участке откроют фронт.

В архиве Министерства обороны СССР сохранились документы, официально подтверждающие, что во время декабрьской наступательной операции Красной Армии в районе Дона 193 легионера, в основном казахи и узбеки, восстали, повернули оружие против немцев и приняли участие в разгроме гитлеровских войск.

Восстание легионеров, всполошившее всю германскую секретную службу на Восточном фронте, навлекло подозрения и на агаевских диверсантов. Им перестали доверять. Из Полтавы группу перебрасывают в Харьков, потом в пригород Киева Святошино и только в январе 1943 года отправляют под Львов с «конкретным» заданием — заготавливать дрова для немецких госпиталей. Соответственно заданию была и кормежка — диверсанты взвыли от голода. Агаев пытается уехать в Берлин к своему шефу. Но зондерфюрер Граве настойчиво советует повременить. Шефу не до Агаева. Гитлеровская Германия под похоронный перезвон церковных колоколов справляет тризну по своей шестой армии.

И тут просто нельзя не сказать о том «вкладе», который внес в Сталинградскую эпопею полковник Рейнгард Гелен. Нельзя не сказать хотя бы потому, что этот характерный эпизод его бурной биографии по вполне понятным причинам старательно замалчивался теми, кто подымал на щит патентованного обер-шпиона.

Широко известно заявление генерала Йодля о провалах немецкой военной разведки. На судебном процессе в Нюрнберге он признал: «Наиболее крупным явился ее неуспех в ноябре 1942 года, когда мы полностью просмотрели сосредоточение крупных сил русских на фланге 6-й армии (на Дону)». Эти унылые упреки начальника штаба оперативного руководства гитлеровской ставки можно отнести прежде всего в адрес Рейнгарда Гелена.

В обязанности Гелена как руководителя отдела генштаба «Иностранные армии Востока» входила подготовка ежедневных докладов о положении — «Ситуационберихте». Они вбирали тщательно профильтрованные донесения агентуры, данные войсковых разведок и воздушных наблюдений, крупицы сведений, вырванных под пытками у пленных. С этой дьявольской стряпней в первую очередь знакомился Гитлер, а затем геленовские доклады поступали к высшим военным руководителям рейха, и на их основе уточнялись планы очередных боевых действий на Восточном фронте. И вот в своем «Ситуационберихте» от 28 октября 1942 года Гелен утверждает, что в полосе группы армий «Б» на Волжском направлении «...противник не намеревается в ближайшем будущем предпринимать крупные наступательные операции...»

Воздавая должное военному искусству нашего командования, сумевшего обеспечить внезапность контрнаступления, пора в полный голос сказать и о той роли, которую сыграла в дни битвы на Волге советская контрразведка. В те дни она добилась победы над разведцентром «Орион», обслуживавшим южную группировку вермахта, и эта победа неотделима от общего триумфа наших войск под Сталинградом.