Помоги проекту - поделись книгой:
– Когда тебе никуда не спрятаться от взгляда тюремщицы, цепкого как репей и такого же колючего. Когда у тебя вечная нужда в воде и мыле. Когда забываешь слова, самые обычные слова, ибо существование твое столь скудно и однообразно, что тебе требуется знать лишь сотню простых слов и коротких грубых фраз: камень, похлебка, гребень, Библия, иголка, арестантка, а ну стоять, а ну пошла, а ну пошевеливайся! Когда ночами лежишь без сна – не так, как лежите без сна вы, в своей теплой постели около камина, в своем богатом доме, где поблизости всегда родня и слуги. А когда кости твои ломит от холода; когда ты слышишь, как в камере двумя этажами ниже пронзительно кричит женщина, которую мучают кошмары или алкогольный бред, либо же истошно рыдает новенькая, которая все еще не в силах поверить, что ее остригли, посадили в камеру и заперли на замок!
Неужели я полагаю, будто что-то может умерить подобную му́ку? Неужели я считаю наказание недостаточным потому лишь, что иногда к ней является дух – и прикасается губами к ее губам, но тает и улетучивается еще до поцелуя, оставляя ее во мраке чернее прежнего?
Слова эти и сейчас ясно звучат в моей памяти; я будто въявь слышу голос Доус, их произносящий, – лихорадочный, сбивчивый шепот, – ибо из страха перед надзирательницей она говорила тихо, с трудом подавляя душевное волнение, чтобы только не сорваться на крик, чтобы только никто не услышал, кроме меня.
Теперь я уже не улыбалась. И ответить мне было нечего. Кажется, я отвернулась от девушки и уставилась сквозь решетку на гладкую голую беленую стену.
Потом я услышала шаги позади. Доус встала со стула и подошла ко мне. Она подняла руку, словно собираясь дотронуться до моего плеча. Но я быстро отодвинулась от нее, подступив ближе к решетке, и она уронила руку.
Я совсем не ожидала, что мой визит ее расстроит, сказала я. Видимо, другие женщины, с которыми я здесь разговаривала, менее чувствительны, чем она, или более закалены прежней жизнью на воле.
– Простите меня, – промолвила она.
– Вам решительно не за что просить прощения, – сказала я. (Было бы просто нелепо, если бы она и вправду испытывала вину передо мной!) – Но если вам угодно, чтобы я ушла…
Доус не ответила, и я продолжала неподвижно смотреть в коридор, где постепенно сгущался сумрак, пока наконец не поняла, что больше она ничего не скажет. Тогда я взялась за прутья решетки и крикнула надзирательницу.
На зов явилась миссис Джелф. Она внимательно посмотрела на меня, потом перевела взгляд за мою спину. Я услышала, как арестантка садится, а когда обернулась – она уже снова тянула нить из своего мотка пряжи.
– До свидания, – сказала я.
Она не ответила. Но когда надзирательница стала запирать решетку, Доус подняла голову, и ее тонкое горло задергалось.
– Мисс Прайер! – позвала она и коротко взглянула на миссис Джелф. А затем неловко пробормотала: – Мы все здесь плохо спим ночами. Вы уж вспоминайте о нас, пожалуйста, в своем ночном бодрствовании.
Ее алебастрово-белые щеки порозовели.
– Непременно, Доус, – сказала я. – Непременно.
Надзирательница коснулась моего локтя:
– Угодно ли вам пройти дальше по блоку, мисс? Я могу проводить вас к Нэш, или Хеймер, или Чаплин – нашей отравительнице…
Но больше я никого не посетила. Я покинула блок, и меня повели через мужскую часть тюрьмы. Там я случайно встретила мистера Шиллитоу.
– Ну и как вам тут у нас? – спросил он.
Я ответила, что матроны весьма любезны, а иные из арестанток, похоже, обрадовались моему посещению.
– Разумеется, – улыбнулся мистер Шиллитоу. – Значит, они хорошо вас приняли? О чем они с вами говорили?
О своих мыслях и чувствах.
– Замечательно, – кивнул он. – Ведь вам нужно войти к ним в доверие. Они должны увидеть ваше уважение к ним в нынешних их прискорбных обстоятельствах, чтобы проникнуться ответным уважением к вам как к добровольной посетительнице.
Я уставилась на него в некотором замешательстве. Я все еще не вполне восстановила душевное равновесие после общения с Селиной Доус, а потому после паузы ответила, что не очень-то уверена в своих силах.
– Возможно, я все же не обладаю теми знаниями или свойствами характера, которые необходимы добровольной посетительнице…
Знаниями? – переспросил мистер Шиллитоу. Я знаю человеческую природу, а другого знания здесь от меня и не требуется! Ужели я думаю, что тюремные работницы знают больше моего? Или что они более сострадательны по натуре своей?
Я вспомнила грубую мисс Крейвен, вспомнила, как Доус с усилием сдерживала голос из страха получить от нее нагоняй.
– Но… мне показалось, у иных женщин здесь чрезвычайно тревожное душевное состояние, – сказала я.
Да, такие в Миллбанке всегда есть! Но известно ли мне, что зачастую самые трудные арестантки в конечном счете лучше всех и отзываются на интерес, проявленный к ним посетительницами, поскольку обычно именно они наиболее чувствительны и впечатлительны. Если я встречусь с такой вот трудной женщиной, сказал мистер Шиллитоу, мне следует «обратить на нее особый интерес». Ибо на самом деле она больше всех прочих узниц нуждается в участливом внимании…
Он неправильно меня понял, но пояснить свою мысль я не успела: в следующую минуту к нему подошел караульный с докладом, что дамы и господа, желающие обозреть тюрьму, уже прибыли. Когда я вышла из здания, они ждали на клинообразной гравийной площадке сразу за воротами. Мужчины толпились кучкой у самой стены, обследуя прочность кирпичной кладки.
Как и в прошлый раз, после духоты тюремных блоков воздух показался мне упоительно свежим и чистым. На окна женского корпуса уже наползла тень, но солнце стояло еще высоко и светило ясно – день поистине чудесный! Когда привратник вознамерился выйти за мной на дорогу и свистнуть извозчика, я сказала: «нет-нет, благодарю вас, не надо» – и направилась прямиком к парапету набережной. Я слышала, там до сих пор сохранился причал, с которого тюремные суда увозили осужденных в далекие колонии, и захотела взглянуть на него. Это оказался длинный деревянный пирс, на который выходит темная зарешеченная арка подземного тоннеля, соединяющего причал с тюрьмой. Я немного постояла там, рисуя в воображении страшные тюремные корабли, пытаясь представить, каково приходилось заточенным в них женщинам. А затем, продолжая думать о них, а также о Доус, о Пауэр и о Кук, я медленно зашагала вдоль реки. Я прошла всю набережную; лишь раз остановилась, чтобы понаблюдать за мужчиной, ловившим рыбу на лесу с крючком. На поясе у него висели две мелкие рыбешки с ярко-розовыми ртами и серебристой чешуей, блестевшей на солнце.
Я решила прогуляться до дому пешком, полагая, что мать все еще занята с Прис. Оказалось, однако, что она уже с час назад вернулась и все глаза проглядела у окна. Сколько же времени, интересно ей знать, я бродила одна по городу? Она уже собиралась отправить Эллис на мои поиски.
С утра я немного на нее дулась, но теперь была настроена самым миролюбивым образом.
– Прости, мама, – сказала я.
Я осталась в гостиной и в качестве епитимьи выслушала рассказ Прис о первом визите к мистеру Корнуоллису. Она снова похвасталась своим голубым платьем и показала, в какой позе сидела для портрета: юная девушка с букетом в руках ждет своего возлюбленного, обратив лицо к свету. Мистер Корнуоллис дал ей держать пучок кистей, но на картине это будут лилии. Я невольно вспомнила Доус с ее загадочными фиалками.
– Лилии и задний план он нарисует, пока мы будем за границей, – пояснила Прис.
Затем она сообщила, куда они отправляются. В Италию. Она сказала это совершенно небрежно, – разумеется, Италия для нее совсем не то, чем была для меня когда-то. Однако я тотчас сочла, что моя епитимья исполнена; удалилась в свою комнату и спустилась вниз, только когда Эллис ударила в обеденный гонг.
Но сегодня кухарка приготовила баранину, которую подали на стол изрядно остывшей, подернутой белесоватой пленкой жира. При виде ее я живо вспомнила отвратный запах тюремной похлебки, подозрения арестанток насчет грязных пальцев, в ней побывавших, и напрочь лишилась аппетита. Я вышла из-за стола рано и с час просидела в папином кабинете, листая книги и альбомы гравюр, а потом еще с час простояла у окна в своей комнате, глядя на проезжающие по улице экипажи. Я увидела, как к дому, помахивая тростью, подошел мистер Барклей. Он на минуту задержался у крыльца: растер меж пальцами сорванный с куста листочек, чтобы их увлажнить, и тщательно пригладил усы. Он не заметил, что я наблюдаю за ним из своего высокого окна. Затем я немного почитала, ну а теперь пишу в своем дневнике.
В комнате совсем темно, одна лишь настольная лампа горит – но трепещущий свет фитиля отражается от всех полированных поверхностей. Если я поверну голову, то увижу свое узкое желтоватое лицо в зеркале над камином. Но я не поворачиваю. А смотрю на стену сбоку от стола, где рядом с планом Миллбанка теперь приколота гравюра. Я нашла ее в папином кабинете, в альбоме галереи Уффици: это та самая картина Кривелли, которая сразу всплыла в моей памяти, когда я впервые увидела Селину Доус, – только изображен на ней не ангел, как мне помнилось, а «Истина», написанная много позднее. Она представлена в образе строгой и печальной девушки; в одной руке у нее солнце в виде пылающего диска, в другой – зеркало. Я забрала гравюру к себе, пускай висит здесь. Почему бы и нет? Она красивая.
30 сентября 1872 г.
Мисс Гордон, непонятные боли. Мать ст. духом в мае 71, сердце. 2 шил. Миссис Кейн, младенец Патрисия (Пикси), прожила 9 недель, ст. духом в февр. 70. 3 шил. Миссис Брюс и мисс Александра Брюс. Отец ст. духом в янв., желудок. Имеется ли позднейшее завещание? 2 шил. Миссис Льюис (не миссис Джейн Льюис, сын-инвалид, Кларкенвелл)…
Вообще-то, эта дама пришла к мистеру Винси, но он привел ее ко мне и сказал, что начал с ней работать, но скромность не позволила продолжить, а кроме того, его ждет другая клиентка.
Увидев меня, дама сказала:
– О, какая она молодая!
– И тем не менее уже вполне себе светило, – быстро ответил мистер Винси. – Восходящее светило нашей профессии, уверяю вас!
Мы с ней просидели полчаса. Жалоба дамы состояла в том, что каждую ночь в 3 часа ее будит дух, который приходит и кладет руку ей на грудь, прямо на сердце. Она никогда не видит лица призрака, только чувствует ледяные пальцы. Он приходил уже столько раз, что на груди у нее теперь следы от пальцев – их-то она и постеснялась показать мистеру Винси.
– Но мне ведь можете показать, – сказала я, и тогда она приспустила платье с груди, и я увидела пять отметин, красных, как фурункулы, но не вздутых и не сочащихся сукровицей. Я долго на них смотрела, потом сказала:
– Ну совершенно очевидно – так ведь? – что ему нужно ваше сердце. У вас есть какие-нибудь предположения, чьему духу и зачем оно могло понадобиться?
– Даже ума не приложу, – ответила дама. – Я просто хочу, чтобы он оставил меня в покое. Рядом со мной в кровати спит муж, и я страшно боюсь, как бы он не проснулся однажды, когда дух явится.
Она замужем всего 4 месяца.
Я пристально на нее посмотрела и сказала:
– Возьмите мою руку и скажите правду: вы прекрасно знаете, кто этот дух и почему приходит.
Разумеется, она знала. Это бывший жених, которого она бросила ради другого, после чего он уехал в Индию и там умер. Она говорила, давясь слезами.
– Но неужели вы вправду думаете, что это он? – пролепетала она.
– Вам остается лишь выяснить, в котором часу он скончался, – ответила я. – Даю голову на отсечение: это произошло в 3 ночи по английскому времени.
Иные духи обладают всеми свободами потустороннего мира, пояснила я, но по-прежнему не властны над собой в тот час суток, когда ушли из жизни.
Затем я приложила ладонь к отметинам у нее на груди:
– Как он вас называл? Каким именем?
Долли, ответила она.
– Да, теперь я вижу его, – сказала я. – Благородной наружности юноша… он плачет. Он показывает мне руку… в ней ваше сердце… Я отчетливо вижу имя Долли, начертанное на нем… но буквы черные как смола. Он пребывает в кромешном мраке, удерживаемый там страстной тоской по вам. Он хочет покинуть пределы тьмы, но ваше сердце, тяжелое как свинец, не дает сдвинуться с места.
– Что же мне делать, мисс Доус? – вскричала она. – Что мне делать?
– Ну, вы сами отдали ему свое сердце. Чего ж теперь плакать, если он хочет владеть им? Нам надо уговорить его отпустить ваше сердце. Покуда мы этого не сделаем, боюсь, всякий раз, когда муж вас целует, дух вашего бывшего жениха будет вставать между вами, пытаясь украсть себе ваши поцелуи.
Я попробую воздействовать на него, пообещала я; посмотрим, удастся ли хоть немного ослабить его хватку.
– А вы приходите в среду, – закончила я.
– Сколько я вам должна? – спросила дама.
Если ей угодно заплатить, ответила я, деньги надлежит отдать мистеру Винси, поскольку она, строго говоря, его клиентка, а не моя.
– В заведении подобного рода, где практикуют сразу несколько медиумов, необходимо соблюдать предельную честность.
Однако вскоре после ухода дамы ко мне явился мистер Винси и вручил деньги, ею оставленные.
– Похоже, мисс Доус, вы произвели на нее сильное впечатление. Гляньте, сколько отвалила – аж целую гинею!
Он вложил мне в руку монету – очень теплую, нагретую у него в кулаке – и рассмеялся: вот, мол, горячие деньги. Я сказала, что не вправе брать плату, поскольку миссис Льюис все-таки
– Она показала вам отметины?
Я сказала, что, кажется, слышу голос миссис Винси в коридоре.
Когда он поспешно удалился, я положила монету в шкатулочку. Остаток дня прошел очень скучно.
4 октября 1872 г.
Дом в Фаррингдоне, миссис Уилсон – брат ст. духом в 58 г., задохся в припадке. 3 шил. И да, миссис Партридж – 5 духов-младенцев: Эми, Элси, Патрик, Джон, Джеймс. Никто из них не прожил на этом свете больше дня.
Эта дама пришла в черной кружевной вуали, которую откинула только по моему настоянию.
– Я вижу личики ваших деток у вашего горла, – сказала я. – Их сияющие личики всегда при вас, подобием ожерелья, а вы и не ведаете.
Однако потом я увидела в ожерелье брешь, куда поместились бы еще 2 таких вот драгоценных камешка.
Тогда я опустила вуаль ей на лицо и сказала:
– Крепитесь сердцем… Крепитесь!
Работа с ней сильно меня расстроила. После ухода миссис Партридж я сказала служителям при входе, что очень устала и больше никого сегодня принимать не буду, после чего уединилась в своей комнате. Сейчас 10 часов. Миссис Винси уже легла спать. Мистер Катлер, проживающий в комнате прямо подо мной, занимается с гирей, а мисс Сибри поет. Один раз приходил мистер Винси – я услышала шаги на лестничной площадке, а потом шумное дыхание за дверью. Он стоял там, шумно дыша, минут 5. Наконец я спросила: «Мистер Винси, что вам угодно?» – и он ответил, мол, ничего, просто пришел проверить ковровую дорожку на лестнице, не выбилась ли из-под держателей, а то ведь я могу запнуться и упасть. Всякий добросовестный хозяин обязан следить за порядком в своем заведении, даже в 10 вечера.
Когда он ушел, я заткнула замочную скважину чулком.
Потом долго сидела и думала о тетушке, со дня смерти которой завтра будет 4 месяца.
2 октября 1874 г.
Третий день льет дождь – унылый холодный дождь, который превращает поверхность реки в подобие темной бугристой крокодиловой кожи и заставляет барки покачиваться на ней столь монотонно и безостановочно, что раздражает глаз. Я надела старую папину шелковую шапочку, закуталась в плед – и сижу у окна. Откуда-то из глубины дома доносится повышенный голос матери, бранящей Эллис, – надо полагать, Эллис разбила чашку или расплескала воду. Вот хлопнула дверь, засвистел попугай. Попугая подарил Присцилле мистер Барклей. Птица сидит в гостиной на бамбуковой жердочке. Мистер Барклей учит ее говорить «Присцилла», но она пока только свистит.
Сегодня в доме все не слава богу. Из-за дождя подтопило кухню и протек потолок в мансарде. А самое неприятное – наша Бойд уведомила о своем уходе, и теперь мать рвет и мечет из-за того, что придется искать новую служанку, причем именно сейчас, когда свадьба Присси на носу. Странное дело. Бойд прослужила у нас три года, и мы полагали, что ее все здесь вполне устраивает. Однако вчера она подошла к матери и сообщила, что нашла другое место и через неделю уйдет. Она говорила, пряча глаза, – сплела какую-то нелепую историю в свое оправдание, но мать ни единому слову не поверила и сурово потребовала объяснений, после чего Бойд бурно разрыдалась и сказала, мол, просто в последнее время наш дом стал нагонять на нее страх, когда она остается одна. Мол, после смерти мистера Прайера дом «сделался странным» и пустой кабинет хозяина, где она должна убираться, вызывает у нее жуть. Она не спит ночами, потому что постоянно слышит какие-то непонятные скрипы и иные загадочные звуки, – а один раз явственно раздался голос, прошептавший ее имя! Сколько уже раз она лежала ночь напролет без сна, страшно напуганная, до того напуганная, что не хватало духу даже встать и прокрасться в комнату Эллис. Ну и как следствие – она очень сожалеет, что вынуждена нас покинуть, но нервы у нее совершенно расстроены, и она уже нашла место в одном приличном доме в Мейда-Вейл.
В жизни не слыхала подобного вздора, заявила мать нам с Присциллой.
– Призраки! – кипятилась она. – Подумать только – призраки, в нашем доме! Подумать только – чтобы ничтожная девица вроде Бойд таким вот образом оскверняла память вашего бедного отца!
Да и было бы странно, заметила Присцилла, если бы папин призрак разгуливал не где-нибудь, а в мансарде прислуги.
– Вот ты, Маргарет, всегда засиживаешься далеко за полночь, – обратилась она ко мне. – Ничего такого не слышала?
Только храп Бойд, ответила я. Я-то думала, она просто спит, но оказывается, она всхрапывала от страха.
– Рада, что ты находишь все это смешным, – сказала мать. – А вот меня срочная необходимость искать и обучать новую служанку нисколько не забавляет.
Она снова послала за Бойд, чтобы еще немного постращать бедняжку.
Поскольку дождь вынудил всех нас сидеть дома, приходилось вести бесконечные утомительные разговоры об одном и том же. Сегодня днем я наконец не выдержала и, невзирая на ненастье, отправилась в Блумсбери – в читальный зал Британского музея. Там я заказала книгу Мейхью о лондонских тюрьмах, записки Элизабет Фрай о Ньюгейте и еще пару трактатов, порекомендованных мистером Шиллитоу. Служитель, помогавший мне отнести книги, сказал: «Почему, интересно, самые нежные читательницы неизменно заказывают книги столь жестокого содержания?» Он прочел названия на корешках и улыбнулся.
Здесь, в библиотеке, сердце мое вновь защемило от тоски по папе. Читальный зал совсем не изменился. Те же самые читатели, которых в последний раз я видела два года назад, по-прежнему сжимают в руках все те же рыхлые подшивки рукописей, по-прежнему щурятся над все теми же скучными книгами, по-прежнему ведут все те же маленькие ожесточенные схватки все с тем же нелюбезным персоналом. Вот джентльмен, вечно посасывающий усы; вот джентльмен, вечно хихикающий над своим чтением; вот дама, копирующая китайские иероглифы, которая недовольно хмурится всякий раз, когда кто-нибудь рядом перешептывается… Все они здесь, на прежних своих местах под высоким куполом, – точно мушки, навек застывшие в янтарном пресс-папье, подумалось мне.
Интересно, помнит ли кто-нибудь из них меня? Только один библиотекарь явно меня признал.
– Это дочь мистера Джорджа Прайера, – сказал он молодому служителю, когда я стояла у окошка выдачи. – Мисс Прайер и ее отец несколько лет были постоянными нашими читателями. Я и сейчас будто воочию вижу перед собой сего почтенного джентльмена, заказывающего книги. Мисс Прайер помогала отцу, когда он писал монографию по Ренессансу.
Служитель кивнул: да, он видел эту книгу.
Прочие библиотекари, меня не знающие, теперь называют меня «мадам», а не «мисс». За два года я превратилась из девушки в старую деву.
Сегодня в библиотеке было много старых дев – гораздо больше, чем мне помнилось по прежним временам. Возможно, впрочем, со старыми девами дело обстоит ровно так же, как с призраками: чтобы всех увидеть, нужно войти в их ряды.
Поделиться книгой: